Виолончель

— Давай договоримся. Я понимаю, что ни ты, ни я не рады такому раскладу. Но минут десять, согласись, возможно потерпеть. Что ты говоришь? Терпеть меня не можешь? Знаешь что! Я тоже не пылаю к тебе любовью. Но будь добра, не артачься и побудь хорошей чуть-чуть. Обещаю, что верну тебя, и мы больше никогда не увидимся. Договорились? Около получаса я ходил кругами вокруг стоящей в центре комнаты виолончели. Я не мог даже поесть, потому что она была тут и смотрела на меня с потрясающим презрением. Так, как только она умеет: смотреть и вгонять меня в депрессивное уныние. Я пытался отвлечься, пытался лечь поспать, но не мог. Её присутствие напрягало. Я не мог не смотреть на неё. Такая гордая и неприступная, а это я еще из чехла-то её не достал. Тогда бы вообще кошмар настал. Я не стал рисковать. Лучше, если наши соприкосновения будут минимальными. У меня итак ладони вспотели и нервно дрожали руки, а плечо свинцом налилось, пока я нес её несколько кварталов от родительского дома к себе. Не представляю, как я буду играть. Так мы и коротали время, сидели друг напротив друга и не могли оторваться ни на что другое. Почти пять лет мы не виделись, вот только радости от встречи не было. Встретились с теми же чувствами, что и расстались. Я вздрогнул всем телом, когда в напряженной тишине раздался звонок телефона. — Слушай, я так тебе и не высказал всего, Тома-а´, ты охуевший тип, честное слово… — Яша выплескивал на меня скопившееся негодование, а я не отводил взгляд от пришельца в моем доме и молчал. — Ты понял? — Да я осознал. Так ты купил? — Да, купил, купил. Зачем только? И ты что сам не мог? И вообще, Тома´, я люблю тебя и все такое, но звонить в пять утра в воскресенье…не всякая дружба этого вынесет. Ты знаешь, во сколько я лег? — Прости. Я просто не спал всю ночь и что-то подумал, что уже давно утро. — Что ты мелешь? Ты пьяный что ли? — Нет, — я вздохнул, предчувствуя еще одну буру, — я сижу на полу, а передо мной стоит виолончель. — Ёбаные карусели! — И гудки в трубке. Отнес трубку от уха и уставился непонимающе - чего это он так? Примерно так же, но без мата, отреагировала мама на моё заявление, что я пришел взять виолончель. Было интересно наблюдать на её лице борьбу такта и интереса. Все же в итоге она не смогла сдержаться и очень тихо спросила: «Сынок, ты играть будешь?» Думаю, она бы восприняла с облегчением, если бы я сказал, что хочу подарить кому-нибудь или же просто взять и сжечь ритуально. Но вместо этого я просто ответил: «Да». Больше мама не произнесла ни слова, лишь поцеловала и погладила по голове. Посмотрел на телефон, только два часа дня. Савву я пригласил к пяти. Я всё спланировал. Попросил Яшу купить билеты в филармонию на сегодня. Позвонил сестре, узнал, что Савва отправил вместо себя Никиту. Выслушал её стенания и как бы между прочем обмолвился о билетах. Минут двадцать слушал, какой я хороший брат. Думаю, она уже позвонила Савве и оповестила его о планах на вечер. Концерт в семь. Конечно Савва должен будет зайти за То´мой, следовательно у нас с ним очень мало времени. Это и есть суть моего плана. Свести его пребывание в моей квартире к минимуму. — А ты как считаешь? — Опять обратился к безмолвной надменной вещи. Тут мы с ней сошлись во мнениях. Она согласилась, что мой план идеален. Что будет потом? Об этом я тоже позаботился. Рейс 6H818 в 1:30 будет моим спасением. На цифры, в отличие от имен, у меня отличная память. Дядя давно мне говорил прекращать так часто мотаться туда-сюда. Он, как всегда, был прав. Я не вздрогнул в этот раз. Яшин палец заело на звонке. — Так! А ну-ка выкладывай, — он, не разуваясь, пролетел мимо меня и, в два шага пройдя маленькую прихожую, остановился в дверях комнаты. — Пиздец. Она и правда тут. — Он обернулся ко мне, — Тома´?! Пройдя мимо ошалевшего друга, сел на стул за барную стойку. — Он тебя уговорил? Но как?! — Не сказал бы, что уговорил. Просто я решил избавить его от восхищения мной. — А если… — Яша разулся и, не раздеваясь, сел рядом, — если всё станет только хуже? — Хуже не куда, это во-первых. А во-вторых, как только исполнится то, чего он так долго ждал… Как думаешь что будет? — Не знаю, — пожал плечами. Я положил голову на стол, мой взгляд все так же был прикован к виолончели. — Пустота, Яш. Наступит пустота, которую он сможет заполнить чем-то более существенным, — а точнее сестрой, но этого вслух говорить не стал. — Всё с тобой ясно, — рука опустилась на мою голову и нежно погладила, — влюбиться угораздило? Да? Можешь не отвечать. Нет ни одной причины, кроме этой, по которой ты мог бы согласиться. — У меня самолет сегодня ночью. — Я не удивлен. А билеты ему и сестре? — Да, — я выпрямился, — кстати, раз уж ты был так мил и доставил их мне. Ты же их взял? — Яша кивнул. — Нужно позвонить сестре и отдать их ей. — Давай я сам. — В смысле? Яша прошел обратно к оставленным ботинкам. — Давай я сам с ней встречусь и отдам билеты, — сказал зашнуровываясь. Не ожидал от него такого участия. Я был удивлен и благодарен. — Я сам ей позвоню, она же дома, — уже в дверях. — Слушай, ты звони, ну, после. Пойдем что ли, ужремся напоследок. Мне-то тоже завтра на работу, отпуск кончился. Несмотря на то, что мой организм еще не восстановился после пятницы, я согласился и закрыл дверь. Вернулся в исходное положение перед непреклонной виолончелью. Телефон лежал рядом, дисплей говорил, что мне осталось мучиться еще девяносто четыре минуты. О пунктуальности Саввы я не волновался. Как ни странно, но время не тянулось резиной. Наоборот, казалось, что мне отведено его слишком мало. Я был готов зависнуть в прострации на сутки, на месяц, лишь бы не открывать черный футляр, стоящий передо мной. Погасший дисплей опять загорелся. От кого-то пришло смс. Я надеялся, что это вездесущий российский оператор, опять меня о чем-то предупреждал. Но ошибся. «Ты ебанутый пидарас. Глаза разуй и не смей обижать мальчика», – написал мне Яша. — Что это значит? Виолончель молчала, зато дверь издала неуверенный короткий звонок. Пульс участился, а ноги не хотели подниматься с пола. Но я опять дошел до двери и даже заставил себя её открыть. — Прости, — услышал, не успев увидеть гостя. — В заднице зудит? — Ты не представляешь как, — широко улыбаясь, Савва уставился на меня. Вот только вместо того, чтобы войти, он стоял, а его взгляд медленно спустился вниз. Я посмотрел туда же. Черт. Как можно было так лохонуться? — Ты рано, так что я еще не надел парадный костюм, — глупо улыбаясь, Савва, зашел в квартиру. — Меня, в общем, и так все устраивает. Знал же, что это он. Передумал кучу всего пока шел открывать, вот только о том, что я в одной футболке совсем забыл. Натянул джинсы. Развернулся и прошел опять к тому же стулу, сел, как будто мне это чем-то могло помочь. — Как ты себя чувствуешь? Ты бледный… — и всё, речь кончилась. Зайдя, он увидел мою молчаливую спутницу. Обо мне тут же забыл. Пошел к ней и провел пальцами по черному пластику. Удивительно, но молния его не поразила. — Это так странно, — он обернулся ко мне, пальцами все так же аккуратно касаясь футляра, — я столько раз её видел издалека и теперь могу потрогать. Ведь это тот же самый чехол, да? — Да. И виолончель та же. Если хочешь, можешь сам её достать. — Правда?! — Вот это восторг. Уговаривать его не пришлось. Положил чехол на пол и тут же раскрыл. К счастью, Савва был ко мне спиной. Поэтому я не видел, как он на неё смотрит. Интересно, насколько я подрос с тех пор? Насколько шпиль нужно удлинять? А ведь еще настроить нужно. Я вздохнул и закрыл глаза. Не хочу. — Она такая красивая! Обычная же, четыре на четыре, деревянная. — Ты, правда, мог к ней не прикасаться столько лет? Доставать Савва её не стал, только смычок подержал в руках и положил на место. Я молча смотрел на них. Савва встал и, светясь счастьем, подошел ко мне. Облокотился на барную стойку напротив и, склонив голову, выдал: — Кушать хочешь? — Нет. В меня не лезет ничего с тех пор как домой пришел вчера вечером. Савве подробности я рассказывать не стал. — Болит что-то? — Нет. — А курить у тебя можно? — Нет, — не знаю, как так получилось, но я улыбнулся, — я пошутил. — Насчет всего остального тоже? — Савва хитро прищурился, подкуривая сигарету. — Отчасти, — подвинул ему пепельницу. Хватит тянуть. Экзекуция неизбежна, не имеет смысла растягивать агонию. Медленно слез со стула, не смотрел, но взгляд Саввы в меня сейчас ножами впивался. Это я чувствовал по обилию мурашек на моей спине. Справа от кровати у окна стоял стул. Когда въехал, подумал, что он никак не тулится в интерьер квартиры. Теперь понятно, судьба всё заранее спланировала – он подходил для виолончели. Барные слишком высокие, а этот обычный деревянный скрипящий советский стул был идеальным. Взял его, поставил посреди комнаты, рядом с раскрытым адским чревом чехла с виолончелью. — Надеюсь, ты не ждешь от меня получасового солирования? — Рука легла на гриф. — Максимум, что я смогу - это минут пять. — Странно, но её вес показался привычно-родным. — Мне этого будет достаточно. Длину шпиля ненамного пришлось удлинять. Ты мне даже тут удар под дых приготовила, да? — Что ты хочешь? Савва подошел ближе и тут же сел передо мной на колени. — Мне все равно, — думаю, его сейчас ничего не могло сбить с излучения радости в окружающее пространство. Ага, посмотрим, что будет, когда я играть начну... — Тома´, я совершенно не разбираюсь в соло-партиях для виолончели. Единственное, чего я хочу, это чтобы ты играл так, как тебе хочется. — Хорошо, что не разбираешься. Ладно, — правое калено привычно держало вес виолончели, как будто и не было пяти лет разлада и тоски, — я тебе кое-что расскажу, — стукнул смычком по лохматой башке. — Но для начала отодвинься от меня, а то в глаз заеду. Савва с готовностью отполз, правда, не намного. Молчал. — У нас с этой красоткой проблемы, потому что я не воспринимаю классическую музыку как таковую. В школе я кое-как еще помнил необходимые партии. И то, — я повертел смычком в воздухе, отгоняя ненужные сейчас воспоминания, — в основном только начало, потом… — В смысле потом? — В тот момент, когда начинается главное развитие сюжета, — голубые глаза смотрели на меня серьезно и внимательно, — меня начинало нести не туда. Понимаешь, — я облокотился на спинку стула и закрыл глаза, — точнее, ты же знаешь, когда играешь, в голове всегда звучит музыка. Не только то, что нужно сыграть. Не знаю как у других. Но у меня звучит фортепьяно, я слышу ритм барабанов. И вот как только мои невидимые друзья выходят на сцену, я сбиваюсь, я просто не могу продолжать, зачастую сухую и монотонную классическую игру. Я улыбнулся, вспомнил, как за такие слова меня заставляли часами играть одно и тоже, пока мои суставы не деревенели и учителя не слышали, то, что хотели. Вспомнил, как мне урок за уроком вбивали ощущение собственной ничтожности. — О чем ты сейчас подумал? Я открыл глаза и посмотрел в потолок. — Это не важно. — Это важно. — Я думал попробовать вспомнить сюиту номер три До мажор. Из всех Бах мне наименее противен, — выпрямился на стуле, — но передумал. Шестая в Ре мажор тебе больше подходит. А теперь отвернись, мне настроить мою стерву нужно. — Не называй так свою виолончель! — Нам с ней виднее, поверь мне. — Зачем отворачиваться? — Улыбается. — Потому что она не любит показывать себя не в форме. А так как уши ты не заткнешь, то хотя бы отвернись. — Ладно. Савва молодец, сидел не шелохнувшись, пока мой извращенный слух вспоминал, как звучит моя идеальная ля. Странно, но я даже увлекся. Но ненадолго, все равно без фортепьяно мне не добиться чистого звука. — Поворачивайся. Надеюсь, кровь из ушей у тебя не пойдет. — Ты всегда, когда волнуешься, становишься таким саркастичным? — спросил, разворачиваясь, так же на коленках. — Нет, обычно я еще хуже. Сейчас я сдерживаюсь. — Право не стоит, сударь, — Савва снял невидимую шляпу и поклонился. — Полно тебе, заткнись. Дай собраться. Я закрыл глаза. Странно, но я думал, что меня будут одолевать орды тошнотворно-мучительных воспоминаний. Вот только закрыв глаза, я все так же видел красивого светловолосого мальчика, терроризирующего меня своим внимательным взглядом. — Я не могу решиться, — сказал, улыбаясь, не открывая глаз. Левая рука висела в воздухе, держа наготове смычок, только пальцы правой не хотели касаться струн. Спина была слишком напряжена, даже в спокойно стоящих ногах не чувствовалось уверенности. Мои глаза резко открылись, когда почувствовал на ноге странную тяжесть. — Ты, наверное, думаешь, что я странный идиот, который нафантазировал бред и сам в него и поверил, — он не спрашивал, утверждал, поэтому я молчал и слушал. — Так и есть, — он улыбнулся, — только беда в том… — Савва отвел взгляд, он стоял на коленях, облокотившись одной рукой о моё колено, — понимаешь Тома´, ты не такой, каким я тебя себе представлял. — Опять посмотрел на меня, — Я не могу передать словами, насколько сильно я восхищаюсь тобой, — слегка сжал колено, — только тебе не нужно думать о причинах… — Ты осознаешь, что ты восхищаешься тем человеком, который у тебя в голове, а не… Он не дал мне закончить, сильнее придвинулся и, улыбнувшись, быстро перебил. — Признаю, что твой образ, еще с тех пор, был идеализированным, но… Раввины, читающие спонтанную молитву, сейчас мне кажутся детьми, играющими в считалочки. Я никогда не видел столько духовного света, которым сейчас светилось лицо Саввы. — Тома´, — продолжил после паузы, — ты настоящий оказался удивительнее моих иллюзий. Понимаешь? — Я просто человек. — Я знаю. — Ты обожествляешь меня… — Что в этом плохого? Он был близко, от горячей ладони, сжимающей моё колено, медленными волнами расходились приятные мурашки. Я накручивал себя всю ночь и весь день. Напряжение, вставшее между нами, стало последней каплей. Лимит исчерпан. Если бы я был статуей изо льда, то сейчас самое время растаять. Смычок в левой руке, став непомерно тяжелым, легко выскользнул из пальцев. Я устал, мне надоело тратить силы на постоянное внутреннее сопротивление. Опустив голову, закрыл глаза ладонью. Вздохнув, тихо сказал: — Прости, но я не Бог. Духовной пищей я жить не смогу. — В мои планы молитвы тоже не входят. Аккуратно убрав мою ладонь от лица, сжал в своей. Наши взгляды встретились. Ничего мучительнее этих пары сантиметров между нами в моей жизни никогда не было. Одно неуловимое движение и Савва аккуратно коснулся моих губ своими. Мгновение спустя восстановил километровые сантиметры между нами. — Я не хрустальный, не разобьюсь. — И не исчезнешь? — И не исчезну. Отпустив мою ладонь, Савва протянул руку к моей голове и уже совершенно не колеблясь, поцеловал. У меня онемели пальцы на босых ногах от того, как сильно я их поджал. Наконец я узнал насколько приятные на ощупь его волосы.