Сказка о кораблях

– Если ты думаешь, что твоя любовь ко мне – повод всю ночь тыкаться этим самым мне в бок, то ты ошибаешься! Продолжишь ко мне лезть – отправишься к своим любимым небесникам. Они будут тебе приживлять из металла то самое, чем ты сейчас в моем бедре дыру пробуравишь. Потому что отрежу, да. Зак продолжал бурчать в таком духе всё время, что они укладывались спать. Как будто Лео мог себя контролировать! После признания ему хоть эти сны сниться перестали, но теперь, стоило Заку, ворочаясь и укладываясь, случайно задеть его – плечом ли, бедром – реакция молодого организма не заставляла себя ждать. А Лео уже физически не мог не обнимать Зака во сне. Со времени признания прошло уже достаточно времени, но Зак до сих пор не дал Лео ответа. А Лео и не ждал ничего – к чему формальности, если он всё знал и так? Если Зак, как и прежде, не отдёргивал руку, когда Лео захватывал её в свою, если прижимался во сне, беззащитно утыкаясь носом в его плечо, если со временем привык даже к новому пристрастию Лео воровать у него поцелуи, стоило только им остаться наедине. Если Лео был несомненно уверен в своём чувстве, нисколько не стесняясь проявлять его, то Зак уверен не был. Но знал, что ему спокойнее стало дышать, когда угроза Лизетт миновала. Будто предчувствуя, что Зак этого ему не спустит, Лео держался безупречно вежливо и приветливо со всеми барышнями при дворе, но ни одной не оказывал особого внимания и даже в танце держался настолько сдержанно, насколько это было возможно. Барышни охали и ахали и проклинали имперку, которая похитила сильное сердце их лорда. Вдобавок Зак не мог также не отметить, что внимание Лео ему приятно — тот будто каким-то шестым чувством улавливал перемены в его настроении и был то настойчив, то расслабленно-мягок, то носил подарки, то просто молча помогал с чертежами в кузне. То лез с поцелуями, то держался отстранённо, заставляя Зака, злящегося на себя в такие моменты, самого делать первый шаг ему навстречу. Когда Лео в очередной раз принялся тискать его во сне, Зак разбудил его пинком и посоветовал сходить в купальни и заняться там с какой-нибудь девицей тем, что немножко поумерит его пыл. Лео только отмахнулся сонно – зачем мне кто-то другой, если ты мне нужен? – и заснул снова, и снова был разбужен немилосердным пинком. «Я тебя ублажать не собираюсь!» – отрезал Зак и тут же заснул сам, доверчиво-двусмысленно обняв его за поясницу. Он не мог с уверенностью говорить о своих чувствах, но Лео этого и не требовал, попросту наслаждаясь каждым днём, проведённым вместе. Делегация имперцев уехала, показав напоследок представление своего кукольного театра, устроенное в главном дворе замка. Полностью механические куколки танцевали и кувыркались в воздухе так слаженно, что сердца зрителей замирали от восхищения. Зак, которого Лео затянул смотреть представление с крыши флигеля, чуть не плакал. На островах рассказывали, что имперцы превращают своих пленников в изящных механических кукол. Заточают их сознание в маленькие тельца из шестерней и реле, обрекают на вечные муки и позор, заставляя развлекать гостей на балах. И так до тех пор, пока коррозия не изъест все механические детали внутри. Любой ребёнок Прибрежья знал, что лучше умереть отважно – в бою, чем попасть к небесным людям в плен. Было ли это правдой? Не знал никто, но никто не отважился бы рискнуть и проверить на себе – а те, с кем это могло случиться, уже не имели возможности ничего рассказать. В Перелесье этого не знали, так что восхищались вовсю – и замысловатыми па, и изящными нарядами, и полупрозрачными корпусами этих чудесных заводных игрушек. Зак же рассматривал этот внезапный незапланированный спектакль, как демонстрацию силы. Не могли небесники не знать, что при дворе герцога всё же есть несколько островитян, способных всё это объяснить. Да и сюжет у спектакля был потрясающий – доблестные имперцы шли войной на примитивных дикарей, не способных даже заставить свои дома парить в воздухе, а только ходить по берегу океана, как огромные глупые животные. Во всём этом повествовании, лившемся из уст небесника-комментатора, было столько намеков на их незаконные стычки с Прибрежьем что, вздумай Лео считать их все, загибая пальцы, у него за дюжину минут уже не осталось бы инструментов для счёта. Все вздохнули с облегчением, когда делегация наконец отбыла. А герцог, хоть и не упоминал об этом прилюдно, стал гораздо более терпимо относиться к работе Лео в мастерской и на кузне, оказывая тайком огромную помощь этому маленькому отряду сопротивления. Близилась война. Близилось отбытие Зака домой – оставалось никак не больше трёх месяцев до его совершеннолетия, дня, когда его ждали обратно в Прибрежье, чтобы научить его управлять кораблем, вести за собой команду и побеждать в жестоких боях. Лео даже и мысли не допускал о том, что Зак останется с ним, в безопасности каменных стен замка, пока враги будут крушить жестяные домики его родины. Они не обсуждали это, потому что нечего было обсуждать – всё было ясно. Пока мир стоял на краю обрыва, у них просто не было шансов забыться и отрешиться от всего в объятиях друг друга. Это было бы трусливо и подло, а никто из них двоих трусом не был. Но они знали со всей уверенностью юности, что когда все закончится, они будут вместе и будут счастливы. Просто пока у них обоих были важные дела, решение которых не требовало отлагательств. Вернее, так утверждал Лео, а Зак равнодушно пожимал плечами, не склонный видеть будущее в радужном свете. А пока, выкраивая часы между вахтой в мастерской, зыбким тревожным сном, утренними занятиями с сонмом разнообразных преподавателей и политическими делами герцогства, Лео старался за оставшиеся несколько месяцев пережить всё, что они только могли пережить вдвоём. Полёты на умных меха-драконах, поскрипывающих ржаво при каждом взмахе крыльев. Поездки по всему их герцогству и всем сопредельным. Визиты в каждый более-менее стоящий осмотра городок. Отец поручил Лео все эти дела, чтоб тот подготовил людей ко всеобщей мобилизации, к грядущей войне. Он, как и Зак, не строил радужных иллюзий о безопасности в Перелесье. Но Лео говорил с людьми не об этом, сияя так ослепительно и каждым своим метким и сильным словом пробуждая в людях жажду сражаться и защищать любимые родные края. Жажду отстоять свою гордость и утереть нос захватчикам. С таким вождём, как Лео, это было возможно. А Лео сам верил всему, что говорил, выступая на этих маленьких площадях в витиеватой паутине улиц. Именно поэтому его словам верили, и даже у Зака, неизменно следующего за юным лордом, начинали петь в сердце отголоски надежды. Каждый свободный миг Лео превращал в маленький праздник для них двоих до тех пор, пока измотанный перелётом Зак не вырвал свою руку из его руки и не рухнул устало на кровать придорожной гостиницы. Поршни в ставнях разлетелись вдрызг и не закрывались, и не давали защиты от солнечного света, так что, разрубая тело Зака на две половины, комнату прорезал золотистый луч. – Я никуда не пойду. Хватит. Мне надоели все эти пикники и деревенские праздники с насквозь проржавевшей музыкой, или что там этот город может нам предложить в качестве развлечения? – бурчал Зак, блаженно вытягивая затёкшие от поездки ноги. День был прозрачно-ароматным: в саду за окном их пристанища дозревали последние плоды, на дальних лугах косили сено, а прямо под окнами багряным пламенем полыхали осенние цветы. Солнце давало больше света, чем тепла, так что в полумраке комнаты было прохладно и уютно. Лео улёгся на кровать рядом с Заком, поверх выцветшего покрывала, удовлетворённо вытягиваясь во весь рост и не отрывая взгляда от своего возлюбленного. В большинстве городков, в которых они побывали, и знать не знали о роскошной парче, которой можно покрывать кровати и закрывать окна, о сложных механизмах, способных подавать горячую воду на любой этаж и самостоятельно выпекать потрясающие шоколадные рогалики. Жизнь в таких городках текла очень просто, но вовсе не бесцветно, и Лео иногда завидовал этим простым людям — их жизнь была урожаем на их полях, затяжными дождями или засухой, отелившимися коровами и летним цветочным вином. А война была для них вором, пришедшим украсть нехитрые горести и нечаянные радости, и они шли на неё так же просто, как выходили в кабаке драться с негодяем, на словах попирающим честь невинной девушки. Всё в их жизнях было просто и естественно, как дыхание, как порыв, а не как обдуманный план. Как томный взгляд тёмно-синих глаз. Как биение пульса на фарфорово-бледном запястье, которое Лео поглаживал кончиками пальцев. Лео знал, что не пойти на устроенный в их честь вечер — значит оскорбить простых селян, которые только и могли, что выставить на столы свою незатейливую пищу и ублажить слух молодого лорда и его советника скрежещущими звуками насквозь ржавой шарманки. Но у них с Заком ещё было немного времени для них двоих, времени до вечера и светских бесед, времени до войны. Простого времени на простом покрывале с незатейливым витым узором. Как будто Зак не был тем, кто видел конец мира каждую ночь во сне, а Лео не был тем, кто мог его предотвратить. Как будто у них было время, чтобы просто побыть счастливыми. – Что могло бы сделать тебя счастливее сегодня? – с любопытством поглядывая на Зака, поинтересовался он. Островитянин облизал губы и глянул на него из-под ресниц так, что всю усталость как будто ветром унесло. – Придумай сам, – в его голосе было столько ленивой неги, что сердце Лео ухнуло вниз. К счастью, ему удалось придумать, а Зак даже не отпихнул его прочь, отделываясь оправданиями об усталости и дорожной пыли. Зак прогибался ему навстречу, подставляя губы под его шальные поцелуи, позволяя прижимать себя к постели, глядя так растерянно-юно и вместе с тем так раскованно-мудро, что Лео терялся в глубине этих глаз... впрочем, не выпуская свою добычу из ладоней. И, каким-то шестым чувством, скорее угадывая, чем зная, Лео ощутил, что сегодня, в этом бледном золоте последних отголосков их последнего лета ему позволено будет больше, чем обычно. Если он рискнёт попросить. Просьб не было. По крайней мере таких, которые можно было бы облечь в слова, не краснея мучительно при этом. Просто пальцы Лео запутались в лёгкой шнуровке на вороте тонкой рубашки Зака, распуская её, отбрасывая её показную скромность, как нечто ненужное. И светлая кожа под снежной белизной ткани, нагота, скорее приоткрытая, чем распутно выставленная на обозрение, заставила погрузиться в немоту любые слова, делая их излишними и ненужными. Миновало короткое мгновение лёгкого поцелуя, мягкость тяжёлых тёмных прядей под пальцами, и вот уже Лео благоговейно вёл ладонями по столь желанному телу, заставляя любовника пунцоветь щеками и покусывать костяшки пальцев, чтобы сдержать стоны, заставить замереть смущение и победить страх. Ладони сменились губами, столь же любопытными, сколь и любящими... Когда та же участь, что и шнуровку рубашки, постигла и тесёмку на поясе брюк, Зак пытался прикрыться чем только возможно: от края блёклого покрывала до изящного изгиба колена. Как будто это могло остановить Лео, восхищённого и парящего, исследующего и священнодействующего над своим возлюбленным. Где-то за тонкой стеной отчётливо тикали часы, заставляя вести себя осторожно и действовать обдуманно — каждый шорох в их комнате был слышен половине города. И они были настолько тихими, насколько могли, когда сбивчивое дыхание смешивалось у их губ после страстного поцелуя, пока они смотрели друг другу в глаза — синие в золотые, солнечно-карие в синеву бездонного моря. Они играли в секретность, когда щедро покусанные Заком губы Лео скользили по бледным бёдрам, уже разведённым с покорностью к судьбе и к сжигающей их обоих страсти, и Лео втолкнул свои пальцы в податливую влажность рта, чтобы Зак кусал их, а не свои губы, и не стонал так тягуче-низко, полушёпотом. И когда губы Лео сомкнулись вокруг того, чего никогда до этого момента не касались ничьи губы, его любовник вскинул бледную руку, чтобы вцепиться в волосы и оттолкнуть, вернуться к шаткой безопасности перемирия. А потом обмякла и вплелась в волосы цвета пшеницы, ероша их так, как ерошат колоски, пробегая по полю. Пружины в часах сжимались и поскрипывали, скупо выдавая миру секунды, а в телах и сердцах обоих, таких молодых и неопытных, предчувствующих житейские грозы, но ни разу не попадавших под их шквал, скручивались тугие пружины желания — внутри, внизу живота. И точно так же сжимались тугие пружины любви и веры друг в друга, настолько тугие, что их завод, в отличие от завода часов, не нужно будет подновлять долгие годы. Уже потом, после того, как Зак бился под лаской его губ так сильно, что Лео приходилось придерживать его за выступающие косточки бедер, заставляя хныкать, после того, как влажные от его слюны пальцы скользнули туда, ниже, где к островитянину точно никто никогда не прикасался, и даже после того, как Лео облизнулся сыто, слизывая с губ тёплое и белое, заставляя Зака захлебнуться вскриком, они сидели друг подле друга на грубо обтёсанной скамье в лучшей таверне этого городка. Кругом кипели бурные разговоры, где-то в конце зала уже сдвигали от центра столы, чтоб освободить пространство для танцев, а Лео между делом коротко и метко высказывался по поводу грядущей войны. Зак не мог сосредоточиться на словах, пребывая в смешанных чувствах — кое о чём он догадывался и сам, кое-что видел в тех снах Лео, и знал, что его лорду хочется этого самого до безумия, но он и подумать не мог, что это ощущается... так. Лео же был абсолютно спокоен и сосредоточен, обсуждая с бургомистром дела и перекрикивая пьяный говор веселящейся толпы вокруг. Только его ладонь со спокойной уверенностью накрывала напряжённо стиснутые на коленях руки Зака, который всеми силами старался не думать о том, у кого же Лео научился всем этим ужасающим непристойностям, которые применил сегодня на практике. Несмотря на то, что, в отличие от Лео, он получил столь желанную разрядку, внутри всё равно пекло, и скручивалась тугая спираль желания, наливаясь силой. Вокруг полыхали свечи и жарко топились камины, а внутри у островитянина полыхало пожарище предвкушения, и согревало оно ничем не хуже. Это движение пальцев Лео, легкое прикосновение, толчок внутрь – как обещание продолжения, которого Заку уже не удастся избежать. Было что-то тёмное во взгляде Лео, когда он искоса поглядывал на Зака, что у того не было никаких сомнений, что отвертеться у него не получится. Если бы не рука, покоящаяся на его коленях, он уже сбежал бы куда-нибудь – настолько невыносимо для него было это мучительное ожидание. В горле пересыхало с каждой минутой всё больше, и даже скупые глотки вина, которые он изредка себе позволял, нисколько не облегчали ситуацию. Сердце его колотилось, а сидеть становилось всё труднее и труднее, потому что страха в этом предвкушении была только половина, а вторая половина полнилась и расцветала возбуждением. И хоть Лео и казался каменно-спокойным, его изнутри выкручивало нисколько не меньше, заставляя его ладонь мелко подрагивать на колене Зака, а огненным вспышкам мелькать перед глазами. Влечение полыхало между ними настоящими потоками статического напряжения. Воздух плавился и искрил, всё ещё разделяя их друг от друга. Этот вечер всё же оказался не самым обычным — столы, как выяснилось, сдвигались к стенам не для танцев, а для того, чтобы слушать истории сказителя, сидящего у огня. Он пришёл в город за три дня до их приезда в этот край и сказал, что будет дожидаться здесь важных гостей, поскольку должен рассказать им свою историю. В городе тогда знать не знали о грядущем приезде молодого лорда, так что всё это выглядело в высшей степени таинственно. Мудрый старик с бровями, наползающими на глаза, как мутная пена прибоя наползает на берег, откашлялся и начал рассказывать свою историю, лишь к середине которой Зак воскрес в качестве слушателя. Несмотря на звучный и гулкий голос и обилие красочных подробностей, история мало впечатлила Зака – ещё одна побасёнка о влюблённых, разлученных войной и вновь обретших друг друга. Героиня была ослеплена врагами за то, что не выдала своих односельчан, а герой потерял ногу в бою, так что они обрели друг друга не совсем целиком, на скептический взгляд Зака. Впечатлительные же юные девы утирали глаза подолами юбок, явно стараясь впечатлить будущего правителя Перелесья жемчужной красотой своих слёз и чувствительностью душ. – Только благодаря неугасимой любви и вере друг в друга им удалось обрести друг друга снова, - подвёл старик итог для всей истории. И когда его взгляд пополз по лицам слушателей, благоговейно замерших и ещё не вынырнувших из бурных пучин только что отзвучавшей истории, он остановился на Заке, и Зак обмер, ощутив прикосновение неизбежности к своему плечу. Как искалечит их двоих эта война? Найдутся ли у них силы посмотреть в глаза друг другу после разлуки? Будет ли у них возможность вновь взглянуть друг на друга? Как он ни думал об этом, шансов у них было мало. Но тёплая ладонь накрывала сейчас его похолодевшие от неизбежности руки, как накрывала часом раньше его губы, чтоб спрятать в себе его хриплый стон. И если у него и не было веры в хороший конец для их истории, то у него были силы принять неизбежное. Что-то будто толкнуло его подняться и выйти к очагу, где сидел сказитель. Зак хлопнул по деревянному боку механической шарманки, ручка которой вращалась сама по себе, одушевлённая. Пасторальная мелодия сменилась на предвещающе-напряжённую. – Я обещал эту историю своему лорду уже много лун назад... – голос Зака гулко разносился по притихшему залу – то, что он не считал подобные выступления любимым родом деятельности, вовсе не означало, что он не умел говорить так, чтоб его слушали. Его напряжённо звенящий голос не мог не привлекать внимание. Лео, всё такой же сияющий, как и много лун назад, сидел в круге мерцающего света, и Зак просто не мог смотреть ни на кого другого, говоря только для него, как для самого важного человека на свете. Это длинная история, и я день за днём не находил для неё места в наших жизнях. Но теперь, раз уж сегодня – вечер историй, я не могу не рассказать её, потому что она уже готова быть рассказанной. Мы рождаемся не на твёрдой земле, как рождаетесь и умираете вы, а на высоте, большей, чем высота самой высокой сосны, какую вы только можете себе представить. Море с рождения баюкает нас в нашей воздушной колыбели, омывая опоры наших городов, но это не значит, что мы не боимся высоты. Эту историю рассказывают матери наших детей, чтобы мы были отважны и не боялись ни высоты, ни смерти, которая придет за нами в бою. Раньше, сотни веков назад, если не больше, наш мир населяли не только люди, как мы, но и раса прекрасных крылатых созданиий. Мудрость их была велика, и жили они в мире и процветании, пока такие как мы убивали друг друга в бесчисленных войнах. Они, крылатые люди, были безупречны и непорочны настолько, что у них не было ни армии, ни тюрем. Если крылатый чувствовал за собой вину, он просто шёл и сам отрезал свои роскошные крылья с перьями цвета летнего заката. Лишить себя крыльев и счастья полета было настолько жестоким наказанием, что оно искупало любую вину. Они строили прекрасные цветущие города и рисовали такие фрески, увидев которые люди плакали от их неземной красоты. Они были расой творцов и созидателей, привнося в наш порочный мир толику совершенства. Они редко контактировали с людьми и никогда не вступали в земные распри. Так продолжалось до тех пор, пока не настало время Великой войны. Небеса заволокло дымом от пожарищ, а вся земля полнилась криками страдания. Если война продолжалась бы ещё хоть год, наш мир закончил бы существование. Крылатые больше не могли оставаться в стороне. И тогда их великий совет принял решение прийти к нам, бескрылым, на помощь. Они не умели воевать и никогда не держали в руках ни мечей, ни топоров. Зато их технологии были стократ сильнее и могущественнее наших. И они дали людям пушки, которые могли разить врагов на другом конце света, создали по чертежам первые крылатые корабли для нашей войны, подарили нам многое из того, чем мы пользуемся и по сей день. Они выходили бок о бок с нами на поле брани, обучаясь битвам так же быстро, как и своим мирным наукам. Они показали себя честными и доблестными воинами во множествах битв. Люди были буквально окрылены их поддержкой – казалось, конец войны близок, и вскоре общими силами противник был повержен. Но война не закончилась. Крылатые слишком поздно поняли, какую ошибку совершают, давая технологии людям – победив всех на земле, люди обратили своё новое оружие против тех, кто жил в небесах. Против самих крылатых. Так началась новая война. Боевые корабли тех, кого теперь зовут Имперцами, направились к их парящим в воздухе городам. Неизвестно, кто победил бы в этой битве, если бы, ведомые своими представлениями о чести, крылатые не отрезали все, как один, свои потрясающие крылья. Наказывая себя за то, что дали людям больше того, что они смогли принять. За то, что вложили оружие в руки неразумных. И, когда корабли имперцев подходили к парящим землям крылатых, все они, как один, вышли к краю твердой земли, будто встречая гостей. И приняли смерть от своих же орудий в полной тишине, прорезаемой только грохотом взрывов.. Имперцы убили их всех, израненных потерей крыльев и не сопротивляющихся. И заняли их парящие в небесах города, став Небесной Империей. Такой же, какая она есть и сейчас: полной бессердечных и подлых людей, не знающих ни любви, ни чувства прекрасного, не способных оценить красоту того мира, что достался им как трофей. Так закончился род крылатых, и больше их в мире нет. Но в сердце нашего народа есть надежда. Надежда на то, что они вернутся, и, встав, как и раньше, во главе нашего воинства, поведут нас в бой против того, что сеют, как заразу, небесники. Вопреки их воле лишая жителей поверженных земель их человеческих душ и превращая их в немые орудия для добычи ресурсов, они толкают наш мир во тьму, потому что мир связан с нами, а мы – с миром. Каждый наш вдох и каждый порыв нашей человеческой души дает миру силу, а души металла только пьют её. И если нам не удастся остановить врага, очень скоро наш мир исчезнет и растворится во тьме. Наши дети могут уже не увидеть солнечного света и никогда не почувствовать свежего морского ветра на своих лицах. Мы должны победить, во что бы то ни стало, потому что мы боремся не ради наживы и не ради богатства, а ради любви и счастья и всего того, что небесники хотят у нас отнять, лишив наших душ. Я надеюсь, что, выслушав одну из наших старых сказок, выросшую ещё в те времена, когда никто не говорил о войне так, как говорим мы сейчас – как о чем-то неизбежном, – вы поймёте, что биться мы будем не только за наших возлюбленных, но за саму нашу способность любить. Не ради спасения наших жизней, а ради спасения нашего мира… * – Мне кажется, твоя сказка объяснила этим людям больше, чем любые мои речи, – стягивая с себя порядком запылённый камзол, произнёс Лео, готовясь ко сну в их тесной комнатушке на постоялом дворе. После истории Зака праздник как-то очень быстро угас, люди расходились по своим домам задумчивые и немного вдохновлённые, но всё же им ещё очень многое нужно было решить для себя. Было уже темно, когда они вышли из таверны, темно и тихо, и никто из них не спешил разрывать эту тишину своими словами. Зак только пожал плечами, замерев бледной тенью в углу комнаты, блёкло освещённой парой масляных ламп – о газовых фонарях и речи не шло в таких вот дремучих местечках. Лео глянул на него через плечо, складывая свою рубашку на краешке стула – он уже вполне самостоятельно справлялся с заботой о своей одежде. Сейчас, замерший молчаливой и бледной тенью в неровном и блёклом свете ламп, Зак был похож и одновременно не похож на того мальчишку, что прибыл в Перелесье и в первое утро с испугом ждал реакции своего нового господина. Зак вытянулся и похорошел в своем неповторимом холодном роде, его волосы струились мягкими и тёмными волнами до плеч, а ладно скроенная одежда подчеркивала мускулистую гибкость и тонкость фигуры. Лишь взгляд его снова пытливо всматривался туда, где Лео был полным профаном, – в хитросплетения механизмов мира, в связь между прошлым и будущим. Зак предчувствовал грядущее, то, во что он всматривался, рассказывая свою притчу этим простым деревенским людям, отчасти даже не надеясь, что его поймут. Он был слишком «там», отрешённый и холодный, видящий то, чего никто кроме него увидеть не мог. Он вглядывался в полыхание битв, в кровавые рассветы и ночи мучительного ожидания атаки, в потрясающую сердце голубизну небес, которую заволакивал дым пожарищ. Нездешние ветры ерошили его волосы, пока он стоял, замерев около двери, и видел то, чего ещё не существовало. Лео, напротив, был в здесь и сейчас так уверенно, как это может быть только у до одури влюблённого молодого человека, оставшегося в мерклой комнате наедине со своим любимым, пускай и глядящим сквозь него. Это ведь легко можно было исправить. Например, прижав его к стене и со всем нетерпением не получившей удовлетворения юности начав расцеплять хитроумные собачки застёжек на его подтяжках. Зак, от неожиданности впечатавшийся в стену, вскинул на него возмущённый взгляд, но Лео уже мало что могло остановить, пока он волок своего любовника к кровати, оступаясь на разбросанных тут и там вещах, но не выпуская его из рук до тех пор, пока не уложил на мягкую перину. Постель, к слову сказать, и без того была достаточно смятой после их дневных упражнений, а уж после того, как Зак отполз на дальний её край, и вовсе стала напоминать перепаханное к весеннему посеву поле. – С чего ты взял, что я позволю тебе сделать это? – угрюмо поинтересовался он, подтягивая ноги и стараясь уместиться на кровати как можно дальше от Лео. Даже история, которую он рассказал, история о прошлом и о будущем, о страхе войны и предчувствии беды не смогла угасить пожирающий его изнутри пожар. Рассказав её, он дал выход лишь своему страху, но была ведь и вторая часть – его возбуждение, которое безудержно искало себе дорогу, заставляя всё тело трепетать. Ещё немного, и его начала бы бить мелкая дрожь, от предвкушения, от близости Лео, от того нового, что он впервые почувствовал сегодня, а всё его тело изнывало от желания испытать снова. Но Лео не дал ему обезуметь совсем, нависая над ним на вытянутых руках. Лео стушевался, но ненадолго. Он просто понятия не имел, какие традиции относительно этого существуют на островах. На самом деле никаких традиций не было, так же, как и не имел значения пол. Во многих смыслах островитяне были противоположны лишённым души небесникам с их строгой иерархией и отсутствием чувств. У островитян не было ни лордов, ни королей, а единственной причиной не быть вместе было отсутствие любви. Но Лео не знал всего этого, так что просто поинтересовался, выдыхая слова ему на ухо. – И что же у вас принято делать? – прикусил мочку фарфорового ушка и тут же был отпихнут обеими ладонями, упёршимися ему в грудь. Зак приподнял бровь, поглядывая на него, как на идиота. – Спрашивать! – отрезал Зак бескомпромиссно и бросил на любовника ехидный взгляд. – Если ты, конечно, не боишься услышать ответ. Лео глухо рыкнул, повалив любимого на обе лопатки и устраиваясь между его разведённых бёдер. Как будто была хоть одна возможность из миллиона, что он испугался бы ответа Зака. – Ты будешь моим? – ещё смог выдохнуть он, прежде чем тягучая волна возбуждения накрыла их обоих с головой. Дальше всё путалось в ярких вспышках удовольствия, когда обнажённая кожа касалась кожи, губы – губ, руки, путаясь, бесцельно блуждали по телам, пытаясь избавиться от лишней одежды и приводя застёжки и пуговицы в негодность. Зак ещё пытался сопротивляться и кусался, как дикий зверёныш, выворачиваясь из захвата любовника, но это не приводило ни к какому результату, когда губы Лео скользили по его выгибающемуся светлому телу, сводя на нет все возможные возражения. Превращая все «нет, отпусти» в хриплые «да». – Даа! – Зак прогибался под ним, подставляясь под поцелуи, под быстрые ласки – Лео просто не мог быть неторопливым, когда наконец смог прикоснуться к телу возлюбленного так, как грезил всё это время. Вцепиться в узкие бедра пальцами, скользнуть губами к податливой нежной коже шеи, а потом ниже и ниже. Чтоб остановиться дразняще чуть выше того места, которое ласкали его губы этим днём, и накрыть ладонью уже возбуждённый пах, вновь нависая над любовником и жарко его целуя. – Дааааа! – пальцы Зака проехались по его спине, когтями сдирая кожу на его обнажённых напряжённых лопатках, когда Лео наконец распустил шнуровку на своих брюках, вжимаясь бёдрами в бёдра Зака. Зак больно дёрнул его за волосы, заставляя Лео ловить поплывший взгляд своих глаз. – Что? – возмутился Лео, которого нагло оторвали от плотоядного ощупывания ягодиц любовника. Он не собирался останавливаться во что бы то ни стало, даже если бы Зак сейчас начал отбиваться от его домогательств. – Да, – кивнул ему Зак и крепко держал за волосы всё то время, что потребовалось Лео, чтоб осознать сказанное. Да – не как срывающийся с губ стон, а да – как ответ на его вопрос. «Мой», – подумал Лео так, как будто не знал об этом раньше, хотя у него и сомнений никаких не было ни в один день их с Заком знакомства. Просто, облечённая в слова, эта мысль приобретала неожиданную певучесть. – Мой… – на пробу произнёс он вслух и вздрогнул от колючих мурашек, пробежавших вдоль его позвоночника и окончившихся таким приливом жара внизу его живота, что все остатки самоконтроля смело ураганным ветром. Дальше было горячо и жарко, пускай они оба и не были самыми опытными людьми на свете (что бы Зак ни думал об опыте своего любовника, тот руководствовался только собственными желаниями, интуицией и парой гравюр в толстых книгах в замковой библиотеке). Из той долгой ночи Лео запомнил бледные выступающие лопатки Зака, раскинувшегося на кровати. Тёмные пряди волос, разметавшиеся по кремовой подушке. Стоны, заглушаемые поцелуями и вязкость какого-то крема под пальцами, и скользкое и гладкое внутри, когда растягиваешь, чтоб не было больно. И возбуждённое подрагивание плоти под пальцами, отзывающееся на каждое движение. Прогнувшееся тело возлюбленного и его тонкие пальцы, цепляющиеся за потрескивающую от подобного обращения простынь. Низкий вибрирующий стон, сорвавшийся с искусанных губ, когда он толкнулся внутрь. Он запомнил манящую шею со влажным завитком, которую он просто не мог не покрывать укусами, пока двигался внутри, придерживая утратившего всякий контроль любовника за бёдра. То, как поджимался под его ладонями впалый живот Зака, напрягаясь при каждом встречном движении. И то, как уже под конец, когда у Зака уже подрагивали бёдра от усталости, он цеплялся за Лео, закидывая руки ему за шею, чтобы не утонуть в порывистом шквале нахлынувшего удовольствия. То, как тишину притихшего дома разрывали их стоны и вскрики, пошловатые влажные шлепки бёдер, поскольку им уже плевать было на любую конспирацию и на все попытки сдержанности. То, как часы в холле дома пробили и отщёлкали полночь и принялись накручивать новый день. То, как они цеплялись друг за друга, сплетаясь в жёсткой хватке, рычали и кусали и без того искусанные губы. Влажную испарину между их переплетающимися телами и последние грубые толчки, и то, как Зак обильно пролился в его ладонь, и то, как он сам вскоре последовал за ним, наваливаясь на неподвижное обессиленное тело любовника. Чтобы описать эту первую ночь, нет и не будет никаких подходящих слов. Спящий город и природа, угасающая к зиме, и двое влюблённых, любящих друг друга в первый раз и знающих, что первый раз может стать последним. Лицом к лицу они, уставшие, любили друг друга медленно. Влажные волосы Лео, прилипающие ко лбу уже не золотыми, а каштановыми прядями. Болезненное возбуждение, выкручивающее Зака, заставляющее стискивать бёдра между которыми двигался Лео. Небрежно закинутая на плечо изящная бледная нога. Глаза такие тёмные, как гладь моря звездной ночью. Возбуждение, глухо ухающее в груди. Жадные руки. Порывистые поцелуи. Диковинный танец, в который сплелись их тела, растворившись в желании. Когда Лео открыл глаза, Зак уже поспешно натягивал на себя вчерашнюю смятую рубашку. На блёкло-голубой ткани белые пятна выделялись прямо-таки безнадёжно. Так что его попытки привести себя в порядок только подчёркивали то, что произошло между ними вчера. По его суетливым движениям было видно, что ему до одури неловко, и по меньшей мере он собирается поскорее одеться и куда-нибудь смыться из этой комнаты до пробуждения Лео. Лорд, разумеется, не собирался предоставлять ему такой возможности. – Не лучше ли надеть свежую? – поинтересовался он, обнажённый, поднимаясь с кровати навстречу безудержно краснеющему любовнику. – Не лучше, – буркнул Зак ужасающе недружелюбно и, похоже, сам осознав это, добавил, чтобы сгладить грубость. – Свежие закончились. – Можешь взять мою, – пальцы Лео запутались в пуговичках полузастёгнутой рубашки Зака, стягивая её с бледных плеч и заставляя скользнуть вокруг его обнажённых бёдер на пол и свернуться кольцом, обвивая тонкие щиколотки. Лео не мог не вспомнить, каково это: быть между этих узких бёдер и чтоб эти изящные ступни… Его дыхание сбилось – сейчас, после всего, что было между ними, Зак не стал для него менее желанным, как недосягаемая добыча, сдавшаяся на милость победителя. Вовсе нет. Теперь уже, зная доподлинно, каким податливым и страстным, и одновременно с тем ершистым может быть Зак на ложе, Лео жалел только о том, что им было отведено так мало времени друг на друга. И он не собирался тратить его впустую. Замерший в бледном утреннем свете Зак, пытающийся прикрыть ладонями пах и хоть какие-нибудь из многочисленных отметин, покрывающих изгиб его плеч, был настолько притягателен, что Лео с трудом заставил себя взять с кресла свою рубашку и закрыть ей всю эту красоту. Неловко кутаясь в белые пенные волны батиста, явно большие ему на пару размеров – Лео был ощутимо шире в плечах, – Зак подошёл к окну и распахнул его, надеясь выгнать из комнаты застоявшийся мускус их смешанного запаха, вызывающий этим бледным утром только смущение. В комнату пролился свежий аромат сада, пряных трав, срезанных в ожидании первых заморозков, упавших в высокую траву последних яблок с верхних веток. И туман смело пополз с улицы внутрь, моментально охлаждая комнату. Засмотревшись на совершенные изящные ноги, которые были практически и не скрыты его рубашкой, Лео сделал шаг вперёд, прижимаясь грудью к острой спине нахохлившегося Зака. – Мне недолго её носить осталось, – прошептал Зак, зябко кутаясь и в полы рубашки, и в тёплые и ласковые руки Лео, уткнувшегося носом в его макушку. Ему было холодно из-за осени, начавшейся за порогом их лета. Из-за того, что будущее уже настало. Лео прижал его к себе сильнее, откликаясь на его дрожь. На подоконник, царапнув по тонкой жести коготками, уселась последняя пёстренькая птичка – остальные уже собирались стаями и улетали в более тёплые края. – Я пришлю к тебе птицу, – Зак помолчал, разглядывая лазурные пёрышки на грудке птички. – Когда начнётся война, вряд ли вас поставят в известность. Я соберу и пришлю тебе механическую птицу, похожую на эту. Механическая птица, которая ознаменует конец мирного времени, будет похожа на ту, настоящую, которую они увидели в последний день их совместного счастья. У них было не так уж много шансов на счастье: вечером этого дня они должны были вернуться в замок, чтобы участвовать в приготовлениях ко дню рождения Зака. Праздник прошёл безрадостно, а на следующий день вся делегация островитян покинула Перелесье. Но это всё было потом, а сейчас Лео накрыл ледяные губы своими, прижимая к себе своего возлюбленного, сгребая в охапку, будто желая вырвать из сегодняшнего холодного дня и перенести в мир, полный последнего летнего солнца и безбрежного счастья.