Сказка о кораблях

Месяцы после отбытия Зака плохо сохранились в памяти Лео. Он помнил, что они договорились встретиться снова, когда Перелесье будет готово к войне, а оружие будет создано. Помнил, что обещал Заку приложить все усилия, чтоб это произошло как можно быстрее. Он знал, что должен быть сильным – таким же сильным, как Зак, когда тот поднимался легким шагом по сходням, переброшенными между посадочным пунктом на дирижабле и стройным кораблем, прибывшим за островитянами. Под узкой доской, соединяющей балкон и борт корабля, были сотни футов прохладного осеннего воздуха, а Зак шёл так легко, будто по твердой земле. Ветер путался в его тёмных волосах и трепетал в полах его камзола перелесского изысканного кроя. Взойдя на палубу, Зак не обернулся, только вскинул голову привычным горделивым жестом. И Лео навсегда запомнил его таким. Корабельный мальчишка втянул на палубу доску после того, как на борт поднялся последний из тех островитян, что прожили здесь годы. Корабль немедленно расправил паруса и грациозно отчалил, увозя с собой сердце Лео. И как ни старался он хорохориться и жить день за днём, как обычно, без Зака «как обычно» не получалось. Большую часть времени Лео пребывал в смятении – всё в нём рвалось броситься за любимым следом, навсегда оставить и Перелесье, и свой долг перед ним, бок о бок с Заком учиться водить корабли. Стать тем самым воителем, каким он мечтал быть в детстве. Лео до боли стискивал кулаки в бессильной ярости – для него не было другого выхода, кроме как остаться. Он не мог даже дышать спокойно – внутри него тугим комком скручивалась боль. Он осознавал, что его миссия важна – он вместе с отцом должен будет удерживать псов войны, до последнего цепляясь за крупицы мира, чтобы его народ успел подготовиться. Но это знала голова, а не сердце, потому что сердце нашёптывало ему… Уверяло его, что он трус. Заку предстояло биться с врагами лицом к лицу, ежечасно подвергая себя риску, в то время как он, Лео, вожак своего народа, будет прятаться в безопасной гавани и отсиживаться в тени до тех пор, пока война в Перелесье не станет неотвратимой. Ему недоставало Зака, как недоставало бы отсечённой в сражении руки, ведь островитянин стал для него большим, чем другом, советником и даже любовником. Проводив делегацию островитян, бросив последний взгляд на ставший рыжеватой точкой в голубизне неба тонкий корабль, Лео будто отпустил в плавание часть своей души. Эта была та жертва, которую он принёс войне и с которой никак не мог смириться. День шёл за днем, месяц за месяцем, к Лео возвращался привычный интерес и к работе в мастерской, и к дипломатическим делам. В мастерской дела шли туго – с отъездом островитян там очень не хватало рабочих рук и светлых умов, так что многие работали днями и ночами, отказывая себе в отдыхе, только бы не гасить печей, не прерывать череду сборок, полевых испытаний и правок в чертежах. Им так и не удалось пока создать оружия, способного вытянуть из имперца его металлическую душу, но Зак увез с собой в сундуке пару важных разработок, которые должны были помочь островитянам в приближающейся войне. Помогли ли? С островов не поступало никаких новостей – Лео объяснял это тем, что трудно писать и получать письма, живя на корабле или в кочующем беспрестанно городе. А, может быть, Зак был слишком занят для того, чтоб вести переписку. Впрочем, никаких других вестей оттуда тоже не поступало – вероятно, имперские шпионы отлавливали все более-менее важные сообщения. Да если бы письма и приходили, что смог бы Лео написать Заку, живущему там, в пылу сражений, в страхе и в постоянной опасности? У него не было никаких слов, он ощущал себя слабым и глупым, отдавшим в руки кровожадного зверя самого важного человека на свете. Зима замела сугробами все его горести, погружая в сон, заставляя если и не забыть всё то, что было, то просто делая это похожим скорее на зыбкий мираж, чем на нерушимую реальность. Лео взял себя в руки и вновь начал сиять, обольстительно улыбаться старым графиням из близлежащих провинций, нашёптывать правильные слова военным министрам соседних государств и заражать своими идеями сильно поредевший состав мастеров в кузнице. В середине месяца вьюг он незаметно отпраздновал своё совершеннолетие. Летом им удалось изобрести первый работающий прототип дыхательного аппарата, такого, каким пользовались небесники, возвращаясь в свои парящие города, расположенные слишком высоко для того, чтоб тамошним воздухом можно было дышать. В этом изобретении крылась самоуверенность людей, ещё не встречавшихся с врагами лоб в лоб и давно не вкушавших пепельных ароматов войны: перелесцам казалось, что они смогут так спланировать войну, чтоб биться не на родных полях, а на парящих в воздухе плато Небесной Империи. Лео не знал, прав он или нет, что внушает своим людям такие надежды, но без надежды они ведь и не были бы людьми. Месяцы разлуки незаметно сложились в год. Вновь над землёй ползли седые дымки туманов, а листья шершаво шелестели, багровея краями. Лео вставал и ложился в своей опустевшей спальне, в никчёмной ненужной кровати – за год у него так и не возникло соблазна затащить сюда кого-нибудь. Глупая верность – он даже не знал, что с Заком стало, вернулся ли он вообще на острова или их корабль захватили и разграбили имперцы, превратив всю команду в бездумные машины? Птица прилетела в середине того месяца, когда собирали виноград для самого сладкого вина из немного тронутых первым холодом ягод. Села на жестяной подоконник и постучала в железные жалюзи своим металлическим клювом. Лео вскочил с кровати, как подорванный, шестым чувством уже догадываясь о том, что же стучится в его окно – он и подумать не мог, что весь этот год он втайне ждал именно этого звука. Распахнувшиеся ставни и витражные стекла впустили с улицы клубы прогорклого тумана, оседающего влажными каплями на золотых волосах Лео, на тяжелой ткани портьер и на всём том времени, что разлучало Лео-теперь, глядящего на золотисто-лазурную механическую птицу, от Лео-тогда, проснувшегося в самый счастливый день своей жизни и держащего любимого в своих объятиях. Птица умно глянула на него лазурной бусинкой фасеточного глаза, и впорхнула в комнату, заставляя Лео чувствовать себя неразумно счастливым. Птица принесла весть о войне, о боли и страхе, о чёрном дыме пожарищ, но так же и о том, что Зак всё ещё жив, что его человеческое сердце бьётся, что он держит своё слово и всё ещё помнит молодого лорда небольшой лесистой страны. И, держа её, заледеневшую от сырости утра, в своих больших тёплых ладонях, Лео думал о том, с каким терпением собирали этот механизм тонкие и изящные пальцы Зака, так, чтобы хрупкое сцепление шестерней могло преодолеть все те тысячи миль, что их разлучили. И тоска отступала от его груди, давая силы и смелость жить и бороться. Пускай эта птица стала сигналом смерти, но она была для него письмом любви, поддержки и веры друг в друга. *** В последний месяц второй зимы без Зака, в четвёртый месяц от начала войны на островах, о которой так и не поступило никаких официальных известий, Лео получил приглашение на Церемонию Замены Души Лизетт. Ему предстояло отправиться в святая святых небесной империи, чтобы присутствовать на самой важной процедуре в жизни любого имперца. Разумеется, приглашались не только Лео, но и его отец, да и вообще все желающие из перелесских придворных, которые выражали невиданный энтузиазм в отношении этой поездки. Может быть, он не понимал всей сути управления государством, потому что все эти светские выкрутасы заставляли его злиться: балы, пышные церемонии и взаимные визиты нисколько не прикрывали алчности имперцев, сейчас разорявших Прибрежье, а потом планирующих перекинуться и на Перелесье в своём разорительном шествии. Тем не менее, большая часть двора начала готовиться к поездке. Времени оставалось в обрез для того, чтоб привести замковый корабль в божеский вид – Лео неприятно поразился виду единственного воздушного судна, имеющегося в их распоряжении. На его взгляд, нужно было искать не союза с утратившей все человеческое империей, а поддержки островов и их храбрых капитанов и стройных кораблей. Но этот путь означал неизбежную войну, а старый герцог всеми силами старался от неё увильнуть. Даже путем трусости и предательства – а Лео именно так расценивал действия своего отца, который даже слышать не хотел о знаке, который принесла Лео механическая птица, теперь обитавшая в его покоях, как некогда обитал темноволосый островитянин. Перед самым отплытием, в середине благоухающей вишней весны, лорд-отец позвал его к себе в кабинет. Окинул полуузнающим взглядом своего возмужавшего сына и, нервно проверив, плотно ли притворена дверь, уселся в свое кресло. Лео только сейчас заметил, каким осунувшимся, нервным и старым выглядит его отец. Весь он как будто вытерся и выцвел, как палас в главной зале. – Я позвал тебя сюда, сын мой, чтобы обсудить… некоторые вопросы, – лорд замялся, чего прежде с ним не случалось – он всегда решительно высказывал свои приказания и ожидал, чтоб они выполнялись беспрекословно. – Я не хочу, чтобы это стало для тебя сюрпризом. Ты должен будешь жениться на дочери премьера. Если ты, конечно, хочешь, чтобы твой народ выжил. К концу этой речи в голос отца вернулись силы, и он стал примерно таким же резким, каким Лео запомнил его в детстве. У Лео будто почву выбили из-под ног, весь мир накренился опасно, будто они уже находились на палубе воздушного судна. – Но отец! – невысказанные чувства обдирали горло, силясь прорваться наружу. Но слов не было, поскольку невозможно было объяснить простыми словами всё то, что сплело их с Заком судьбы в одну. – Я не вижу никаких причин для тебя отказываться. Это укрепит наше положение, а может, и вовсе спасёт нас. Это избавит нас хоть на какое-то время от страха войны. Я, конечно, уважаю твою работу в мастерской, но ты и правда думаешь, что твои детские игрушки-поделки способны защитить нас от жестокой армии лишённых душ? К тому же ты ни с кем не обручён. Будь сейчас иные времена, ты выбирал бы сам. А теперь иди и будь готов. Лео готов был рвать и метать и, несомненно, решил бы бороться с волей родителя любыми возможными методами, если бы не случилось то, что случилось. После месяца полёта, в узком запертом пространстве каюты, столица Небесной империи поражала воображение – находящаяся на такой высоте, что на подлёте у перелесского корабля обледенела вся палуба, островерхий и величественный, будто собирающийся пронзить шпилями своих зданий мягкую брюшину неба. Город тонул в облаках, проплывающих через него, и в дурно пахнущих испарениях множества заводов. Местным жителям было на это плевать – холода они не чувствовали из-за металла в своей душе, а от вони, выжигающей легкие, они отгораживались суставчатыми респираторами-масками с баллонами, закреплёнными на спине. Имперцы даже кусочка обнажённой кожи старались не показывать на улицах – мало ли какой конденсат из воздуха мог сгуститься и каплей упасть на незащищённое тело? Так что город изобиловал многоярусными крытыми переходами, в которых горожане могли снимать свои маски и бледные плащи, чтоб продемонстрировать друг другу изысканные наряды – имперцы любили роскошь и не упускали случая продемонстрировать её друг другу. Вся жизнь этого чудовищного мегаполиса была сконцентрирована в закрытых помещениях: изящные купола над парками, променады под высокими стрельчатыми крышами, торговые улицы с их расписными крытыми навесами… Новоприбывшим перелесцам, ошалевшим от этой сутолоки и уличного гама, сразу же выдали накидки и дыхательные аппараты и проводили их во дворец. По улицам внизу сновали крытые повозки, которые управлялись наполовину людьми наполовину машинами, и Лео, с ужасом глядя на этих жутких уродов, будто наполовину вплавленных в механизм, думал о том, что они приходились кому-то любимыми, а кому-то сыновьями, ушедшими на войну и обретшими конец здесь, в качестве бесплатной прислуги врагу. Придворные искренне восхищались изящными туалетами местных дам, коваными перильцами на воздушных балкончиках, хитроумной конструкцией уличных фонарей, озаряющих стены близлежащих домов то в бледно-золотистые, то в голубоватые тона. А Лео не мог не думать о том, путем каких жертв для мира благоденствует этот город. Действо потрясало своей роскошью и было похоже на парадную церемонию коронации – в огромном соборе, потолок которого терялся в вышине, озаряемом редким солнечным светом, пробивающимся через клубы смога, были расставлены сотни скамей, чтоб вместить всех приглашенных на торжество. Лео с отцом сидели чуть ли не в первом ряду, ближе всех к устройству, лежавшему на обитом бархатом пюпитре. Сопровождающий пояснял перелесцам значение каждого символа, пока Лизетт с высоко убранными волосами и в богато расшитом платье, двигалась по ковровой дорожке через весь сводчатый зал. Оглядев собравшихся, Лео задержался взглядом на том самом маркизе, что так нахально лапал его возлюбленного в полуночном саду. Маркиз расплылся и выглядел в свои тридцать похотливым и неопрятным стариком, но, заметив взгляд молодого человека, заговорщицки подмигнул ему. Лео поспешил уставиться на помост в центре зала, на который уже поднялась дочь премьера и его будущая невеста. Все замерли в предвкушении, когда темноволосой статный мужчина поднёс устройство к груди девушки и со звучным щелчком погрузил в её бледное тело мерцающий голубоватый огонек. Сопровождающий пояснил, что всё дело было в особом церемониальном устройстве, с помощью которого заменялась душа. Выстрел из обычной имперской пушки превращал попавших под удар людей в тупые бесчувственные орудия, как те, что толкали повозки на улицах столицы или как те, что с кирками вместо рук продалбливали шахты. А это устройство было гораздо более сложным, даруя идеальный результат – тонкий изобретательный ум, нечувствительность к боли, способность быть получеловеком и полумашиной одновременно. Зал, замерший в церемонном молчании, озарялся сияющими белыми вспышками, пока тело девушки медленно подрагивало, поддаваясь под внутренним напором, и затем яркая вспышка ознаменовало окончание церемонии и начало новой жизни для Лизетт. Поникшую плечами девушку подхватили под руки и повели к высоким дверям по алой дорожке между скамей. Все рукоплескали, а Лео видел дорожки от слёз, избороздившие её побледневшее лицо. Лео не любил её, но не мог не сочувствовать ей, такой весёлой и милой. Можно было бы предположить, что церемония, а следом за ней и помолвка станут самыми важными событиями этой поездки, но на деле всё вышло не так – а помолвке так вообще не суждено было состояться. Молодые люди так и не встретились после церемонии: Лиз сразу же увели в её покои. А Лео не терпелось провести с ней военный совет, чтоб придумать, как им обоим выкрутиться из нежеланного брака. Но Лиз не показывалась из комнаты и следующие несколько дней. Лео как раз гулял по оранжерее, на самом деле скорее проверяя в одиночестве работоспособность изобретённого перелесцами в мастерской дыхательного аппарата, чем наслаждаясь экзотическими цветами, распускающимися в волнах ядовитых испарений. Он просто не мог не взять хоть одно их общее изобретение для проверки в условиях, в которых им пришлось бы сражаться в будущем. Выбор пал на внешне безобидную дыхательную маску, поскольку в случае чего Лео не пришлось бы выдумывать слишком сложную историю её появления – это ведь было нормальным – взять с собой маску в город с ядовитой атмосферой. Он как раз завинчивал клапан, когда ему в плечо ударил комок влажной земли, заставляя оглянуться. Бледная рука поманила его из пышного лабиринта персианских роз. – Я больше ничего не могу для тебя сделать, – сбивчиво зашептала Лиз, а метким снайпером была именно она. – Лодка ждёт тебя за городом, беги. – Но зачем?!.. – растерялся Лео, не совсем понимая, что происходит и почему ему предлагают бежать. Тем более девушка, на которой он без пяти минут обручён. Церемония оставила мало изменений на её лице – разве что оно стало более безмятежным и выражающим чуть меньше эмоций, чем раньше. – Делегация из Перелесья пострадала во время обзорной экскурсии по городу: их дыхательные маски имели серьёзный брак – трещину в шланге от баллона с кислородом. Герцог скончался от удушья. Ведётся расследование, – скучающим тоном, будто читала со страницы завтрашние новости, произнесла Лизетт, испытующе склоняя голову на бок. Всё-таки произошли в её повадках какие-то перемены: движения стали грациозно механичнее, хотя она и не успела ещё сделать никаких модификаций. Новость была, как толчок в грудь, тупой и глухой удар, от которого ломаются ребра. Он понял всё моментально и моментально подобрался, озираясь вокруг – не следит ли за ними кто. Но имперка отлично выбрала место для того, чтоб рассказать ему об отлично исполненном и удавшемся покушении на его отца. Лео, ошеломленно слушал её, размышляя о том, что его жизнь была спасена просто счастливой случайностью - чтобы наконец остаться в одиночестве, ему пришлось пропустить поездку по окрестностям, на которую была щедро приглашена вся их делегация. – Если ты не хочешь, чтоб твоё имя фигурировало в этой же новостной сводке, следуй этой карте. А теперь беги… и знай, что я не смогу не доложить о нашей встрече, – с мукой в голосе она приложила руку к груди – у машин было своё понимание верности и законов. И как она ни сопротивлялась остатками своей человечности, всё было напрасно – её заменённая душа требовала подчинения. Она втиснула обрывок бумаги в его вспотевшую ладонь и хотела уже скрыться в зеленоватых тенях оранжереи, когда Лео поймал её за вычурный хвост на рукаве платья. – Ты обещала рассказать мне, каково это – жить с душой из металла, – вспомнив их давнишний разговор, спросил Лео. Лизетт вздрогнула и зябко обхватила себя руками. – Я вижу рассвет, но не могу им восхититься. За сотню метров я чувствую запах цветов, но не могу им наслаждаться. Весь мир будто утратил свою яркость – меня больше ничто не способно взволновать. Если бы я знала раньше… Она мотнула головой, отбрасывая тяжёлые размышления, и подтолкнула Лео к выходу из помещения, поторапливая бежать и поскорее спасать свою жизнь. Делать то, что ей не удалось – спасти себя, сохранить себя целой. Лео поцеловал её, прощаясь навсегда. Карта привела его к нищему порту на нижнем ярусе города, наполовину затопленному зловонной едкой жижей. Здесь ошивались бандиты и бездельники, а также гнусного вида типы, промышлявшие контрабандой. Не все они были имперцами, даже скорее небольшая их часть – имперцы просто не позволили бы себе так опуститься. Но тем не менее никак не запрещали этим отбросам соседствовать со своим белокаменным городом, вероятно получая от этого больше выгод, чем убытков. Лабиринт загаженных улиц ещё долго снился ему в кошмарах – он прижимался к липким, покрытым мерзкими наростами стенам нижнего уровня и озирался по сторонам, вовсе не желая попрощаться с жизнью в сточной канаве этого отвратительного местечка. Брошенный на произвол судьбы в незнакомом городе, Лео мог рассчитывать только на то, что душа Лизетт хотя бы на время победит долг имперца, и она донесёт о его побеге не слишком скоро. Так и получилось. Карта привела его к причалу, откуда на одном из проплесневевших контрабандистских суденышек Лео и вернулся домой, растерянный, но уже полностью готовый возложить на себя бремя управления страной. Сейчас, вспоминая всю эту историю с высоты прошедших с тех пор шести лет, Лео поражался своей спокойной уверенности, с которой он вёл торг с капитаном той еле летевшей лоханки, который примерно на середине пути – как раз над самым океаном – сказал, сказал что денег, щедро отсыпанных мамзелью, не хватает для продолжения путешествия. Вариантов предлагалось два: или платить, или отправляться в полет за борт. У Лео же не было при себе ни гроша, вся его одежда была перемазана серой жижей имперских трущоб, так что выставить себя лордом ему не удалось – да и к лучшему. Он расплатился за поездку постоянным мытьём палубы и выполнением всяких мелких поручений. Очень скоро Лео, всё такой же сияющий, стал любимцем команды. За последнюю неделю пути капитан неплохо поднатаскал его в управлении судном, а Лео смотрел и делал выводы, понимая, что теперь перелесью нужен флот – последний их корабль так и остался на причале небесного плато. Оборванный капитан щедро делился с ним корабельными знаниями – какой должен быть размах крыльев для максимальной быстроходности, при какой высоте мачт ветер лучше ловится в паруса, какой механизм нужно поставить на нижнюю палубу, чтоб продолжать двигаться даже в полнейший штиль. Наконец, они добрались до Перелесья.