Сказка о кораблях

С тех пор минуло несколько лет. Вялотекущая война с империей, объявленная три года назад, продолжалась с переменным успехом. Новые, с иголочки, боевые корабли патрулировали небесный простор Перелесья, не имея достаточной численности команд, чтоб пойти войной на плато врага, но отлично справляясь с охраной и обороной. Над каждой самой маленькой деревушкой кружили в небе отлично вооружённые дирижабли, создавая у жителей страны ощущение защищённости, впрочем, возникавшее не на пустом месте. Лео умел управлять страной. Министры шептались – если отец юноши был лордом мирного времени, умевшим заключать выгодные торговые и деловые союзы, добившимся процветания родных краев, то Лео был лордом войны – собранный и приобретший после визита к имперцам неожиданную несвойственную улыбчивому юноше жёсткость. Он готов был принимать самые тяжелые решения в жизни страны и брать ответственность на себя. Но при том любил и шумные народные гулянья, и пиры, сплачивая свой народ честными и правильными словами. Пока война обходилась без особых жертв – имперцы явно собирались взять перелесье измором. И единственный выход из этой патовой ситуации новый лорд видел в союзе с уже павшим Прибрежьем, которое всё ещё могло предоставить достаточно умелых матросов для того, чтобы полностью укомплектовать команды огромных боевых кораблей. Огромные, но маневренные, они были построены по чертежам Лео и того самого старого пирата, который чуть не упал за борт, узнав, кого именно он чуть не выкинул в пути за этот самый борт. В благодарность за переданные старым прощелыгой знания, Лео окружил его всевозможными почестями, и уже очень скоро они стали закадычными друзьями. И, хотя пять лет, проведённые при дворе Нового Лорда, так и не сделали Рида истинным джентльменом, Лео любил обсуждать с ним дела за пинтой темного эля. Лео нравились независимые и нисколько не примитивные суждения старого моряка, а контрабандист был предан ему той особой практичной верностью человека, много где побывавшего и много пережившего. – Мальчик, это не дело – плыть туды сейчас, – громыхал Рид, еле поспевая за направляющимся в мастерскую Лео. – Там же смертоубийство творится до сих пор! Повстанцы эти бешеные: до сих пор смириться не могут, что государства нет больше. Разбой творят да взрывают что ни попадя. – Рид, – отмахнулся от него двадцатичетырехлётний «мальчик». – если тебе страшно лететь туда, то так и скажи, я ведь всё понимаю – ты уже слишком стар для подобного риска. Я поведу лодчонку сам, а ты оставайся тут и приглядывай за делами. – Ишшо чего удумал, сопляк! – возмутился Рид, багровея пропитой физиономией. – Шоб я тебя бросил? На верную смерть одного идти заставил? – Тогда помоги мне собраться, – как будто и не ожидавший иного, Лео принялся методично наполнять огромные железные короба чертежами и работающими прототипами пушек. После многих лет работы им удалось таки создать оружие, полностью противоположное по своему действию оружию имперцев. Орудия имперцев стреляли сгущёнными душами метала, делавшими каждого раненого послушным рабом империи – душ в заряде было недостаточно, чтоб новообращённые остались сознательными. Имперцы собирали их на полях боев, нелепо покачивающихся и топчущихся на месте, и отвозили в многочисленные цеха модификаций, где многие из них утрачивали всякий намек на человеческий облик. По сути, тот агрегат, что использовался на церемонии Лизетт, был всего лишь повторенным в изящном масштабе оружием имперских солдат. Пушки перелесья делали полностью противоположное – они вытягивали души металла из имперцев, заставляя их тела вспоминать боль и восставать против многочисленных модификаций. Каждый имперец, лишённый своей души из металла, проживал от силы пять минут, а затем умирал от болевого шока. И Лео вез это грозное оружие своим самым желанным союзникам, стараясь убедить себя, что в этом его решении нет ничего личного. Что им не руководит никакая привязанность к полузабытому мальчишке из его снов, что только чёткий расчёт управляет им при выборе союзников в этой войне. Но сердце его говорило обратное и надеялось изо всех сил повстречать того, о ком Лео до сих пор иногда тосковал вечерами. Сборы проходили на удивление быстро – Лео все эти годы мечтал попасть туда, куда звало его сердце, но не имел ни возможностей, ни причин. Сейчас же в военных действиях образовалось затишье – империя усмиряла бунт в какой-то из своих новых провинций и не уделяла особого внимания ни Перелесью, ни (по доносам шпионов) Прибрежью. Он мог бы отправить кого-нибудь вместо себя, чтоб наладить связи с тамошним подпольем, но ни у кого, кроме него, не было цели – повидать Зака. Только зря он думал, что найти Зака будет легко. Всё обстояло не так просто, как он планировал. Со своей малочисленной командой Лео кочевал из города в город, прикидываясь торговцами контрабандным одушествлённым металлом. Лео прятал свои волосы непривычного здесь золотого цвета под грязно-коричневой чалмой, завязанной на персианский манер, чтоб походить на оборванца-торговца и не проходить тысячу проверок у имперских застав на каждом причале. Неизменная команда Ридова корабля, с которой Лео свёл знакомство ещё тогда, по дороге с плато имперцев, и без того была похожа на оборванцев-пиратов, так что им маскировка не требовалась. Города Прибрежья встречали их равнодушно – истощённые войной, в клочья изодранные взрывами, они еле-еле держались на своих ногах-ходулях, поскрипывая тревожно при каждом порыве ветра. Но все равно из-под слоев облезающей ржавчины ещё показывалась кое-где утилитарная красота этих парящих над прибоем конструкций. Лео мог представить, каким прекрасным был этот мирок в те времена, когда Зак был ещё ребёнком. На окнах старых домов трепетали на ветру серые ветхие шторы, будто стяги поверженного государства, но воздух был необыкновенно чист и просвечен золотистым сиянием, пробивающимся даже сквозь тучи. Корабли приветственно махали ему своими драными парусами, а Лео кутался поплотнее в свой тёмно-синий шерстяной плащ – ветер здесь наверху был просто зверский и не унимался ни днём, ни ночью, со злобным свистом проникая в любую щель между ставнями. Лео шлялся по сомнительным кабакам, где ещё теплились остатки социальной жизни, и повсюду выспрашивал о Заке, сыне прошлого вождя, Заке, пять лет назад вернувшемся из Перелесья, Заке, который уже стал капитаном собственного корабля. На него поглядывали лишь с лёгким недоумением – если такой Зак и существовал когда-то, то, как и большая часть капитанов кораблей, он давно уже кормил собой рыб. Или, была и такая вероятность, потрёпанные войной люди не доверяли чужаку. Это был третий по счету городок, ещё один из дюжины уцелевших в войне. Лео уже порядком измотался – и из-за этого маскарада с чалмой, и из-за того, что не мог найти не только и следа Зака, но и вообще ни намёка на те повстанческие организации, ради встречи с которыми и прилетел сюда с риском для жизни на ветхой тарантайке, которая веером раскидывала запчасти в полете. В распахнутое окно врывался ароматный морской ветер, пахнущий белыми шапками пены на гребнях волн и бескрайним простором небес. Таверна располагалась на краю городка, так что вид из окна открывался просто бесподобный – огромные меловые утёсы, о которые хлёстко шлёпались волны, и бесконечный простор усеянных облаками небес. Лео уже поспрашивал здесь кого только можно по поводу Зака, но результата никакого не добился, и теперь потягивал из своей кружки золотистый пенный эль, ожидая возвращения Рида и команды, которые для поддержания образа действительно торговали из-под полы какими-то особо ценными грузами. Лео не терял надежды – впереди было ещё много городов, а, следовательно, шансов найти Зака. Темная фигура загородила пышные шапки облаков за окном – какой-то старик подошёл и уселся с ним рядом. – Это ты выспрашиваешь тут о капитане Заке? – полушёпотом спросил пожилой мужчина, пряча руки в карманах и оценивающе оглядываясь по сторонам. Лео не смог сдержать улыбку – значит, Зак теперь капитан. Страх за жизнь друга отступил – мужчина не вёл себя так, будто говорил о мёртвом. – Я, – твёрдо кивнул он. – Кто ты? – Чужак из перелесья. Мы дружили до войны. Старик окинул его пытливым взглядом, подметив и золотую прядь волос, выскользнувшую из-под чалмы, и золочёную кобуру на его поясе, хоть и спрятанную под плащом грубой выделки, но выглянувшую при неаккуратном движении, и перстень-печатку на безымянном пальце. Островитянин быстро смекнул, что этот молодой человек лишь притворяется обычным торговцем. – Сможешь доказать это? Лео достал из-за пазухи лазурную птицу и покачал её на ладони. Птица уже утратила весь завод и лежала безжизненно, мёртвая и механически-неподвижная на его большой ладони. – Он сам прислал её мне и не сможет не узнать. Старик прикинул, что это может заинтересовать главаря местной пиратской шайки. Даже если этот пришлый окажется лишь никчёмным лгуном, ничто не мешает повстанцам огреть его чем-нибудь тяжёлым по голове и отнять и раззолоченное оружие, и тугой кошель. Старик не был на хорошем счету у местных пиратов, распределяющих всю провизию в городе, и не мог упустить такой возможности выслужиться. Так что сцапал птицу с его ладони и сунул к себе за пазуху – Я отведу тебя на закате. Приходи один к задней двери таверны, иначе не доберёшься живым. Лео коротко кивнул, а старик, поплотнее запахнув плащ и надвинув на лоб капюшон, смешался с толпой у барной стойки. Окрылённый, Лео поспешил с новостями к Риду. * Собираясь в своей каюте на встречу с Заком, от которого не получал вестей всё это время, Лео не мог не представлять себе их воссоединение, как делал это каждый вечер на протяжении своих одиноких лет. На самом-то деле, Лео было абсолютно всё равно, как она произойдет. Ему физически необходимо было увидеть того, по кому тосковало и пело его сердце все эти годы. И если ещё вчера эта необходимость просто тускло тлела в глубине его сердца, то, получив подтверждение присутствия Зака в этом городке, она вспыхнула ярким пламенем, с силой тысячи печей для плавки металла. Лео плавился и не находил себе места, упаковывая чертежи. В итоге, когда он вышел на набережную, его наплечная сумка была битком набита уникальными чертежами, привезёнными им из замка. Мастера и кузнецы неустанно трудились над усовершенствованием этих орудий, но Лео просто не имел возможности привезти с собой действующий образец, например, такой пушки, которая могла одним выстрелом разнести вражеский корабль в клочья, лишив его внутренние шестерни магической связи друг с другом, обеспеченной душами металла. Корабль Рида просто не смог бы оторвать такой груз от земли, но Лео привёз на острова точные чертежи и схемы. Лео было плевать на любые перемены, которые произошли в Заке: он пришёл сюда по зову своей души, абсолютно уверенный в своих чувствах, которые, хоть и поистерлись от времени, нисколько не утратили своей глубины. Он готов был принять своего старого знакомого во всех изменениях, что с ним произошли, тем более, что он и сам немало переменился. Поглядывая на окрашенные в охру закатом облака, он подставлял лицо свежему ветру, думая обо всем том, чему предстояло случиться, и в его душе расцветал восторг предвкушения. Когда яркие краски поблекли и осыпались серым гравием под ноги, оставляя небо первозданно-синим и тёмным, с нанизанными на него угольками звезд и двумя блёклыми лунами, мерно пересекающими небосклон, Лео как раз добрался до чёрного входа в ту насквозь проржавевшую таверну, где он условился ожидать старика. Лео не жалел о том, что этот подозрительный дед утащил с собой его птицу – последнюю память о Заке, ведь эта игрушка должна была стать ключом, который откроет для него важные двери… если только островитянин не обманывает его, чтоб затащить в ловушку, а Лео рассматривал и такой вариант, так что прихватил с собой револьвер. Лео кутался от влажного морского ветра в свой плащ, растворяющий его в сумерках, которые были напрочь лишены фонарей из-за теперешней нищеты островов. И, несмотря на темень, он не беспокоился о том, что не узнает Зака в потемках – это было попросту невозможно. Все внутри него подрагивало напряжённо, выжидающе, он вглядывался в тени в тупике, пытаясь предупредить появление своего проводника, но тот подкрался незамеченным, будто вынырнув из-под земли. Как вскоре выяснил Лео, тот и правда вылез из-под земли: недалеко от задней двери таверны светился неровным газовым светом зев какого-то люка, замаскированного проржавевшим баком с отходами. Мужчина поманил обмершего от неожиданности Лео за собой и начал спускаться по винтовой лестнице. Лео, на всякий случай высвободив оружие из кобуры, поспешил следом. Они оказались в удивительном месте – настоящем подземном муравейнике с узкими переходами, тускло озаряемыми пляшущим золотистым светом. По стенам вились жилы городских коммуникаций, изредка перемежаясь рыжеватыми рубильниками и пультами управления. Здесь было тепло, даже жарко, и было слышно, как гудят ровным неумолчным ревом все те механизмы, что поддерживали город на его ходулях, а в случае переезда отвечали за мерный шаг его тощих ног. Лео шёл следом за шаркающим стариком по ветвистым подземным переходам, пронизывающим тело города. Его провожатый угрюмо молчал, не желая ни о чём разговаривать с чужаком, всё по той же старинной островной традиции – не преломлять хлеб с тем, кого убьёшь, не пить с ним вино, не делить кров. Не вести с ним бесед. Островитянин был абсолютно уверен, что завтра тело этого дворянчика найдут под скалами – пираты никогда не были особо любезны со своими гостями. Лео, наткнувшись на глухую стену молчания, даже не старался разговорить своего спутника – это место само по себе, без всяких объяснений, вызывало интерес и было похоже на убежище из каких-то детских сказок. Убежище во чреве кита – огромного города, нависающего над белесыми скалами островов. На протяжении всего пути им не встретился ни один человек, что наводило Лео на разные мрачные мысли, впрочем, не заглушавшие его безумную тягу к Заку. Но вот старик замедлил шаг, и они оказались перед высокими коваными воротами, выглядевшими бы уместно в каком-нибудь парке, а не посреди подсобных помещений ходячего города. Ворота медленно отворились, пропуская лорда и его провожатого внутрь, где полным-полно было столпившихся людей, каждый из которых в немом изумлении смотрел на Лео. Вероятно, не так уж часто в это убежище приходили гости. Лео тут же ощупали и вытащили оружие из его карманов, даже не предоставив шанса возмутиться, потому что какой-то верзила схватил его за ворот и приложил к стене. – Ты трепал имя нашего капитана? – Зака? Если я трепал его имя, то не больше чем он – моё. Я его друг и я его лорд. Лорд Перелесья, – как можно более официальным тоном произнёс Лео, понимая, что должен выглядеть до крайности уверенным в себе, чтобы эти оголтелые островитяне не отходили его. – У нашего капитана нет хозяев ни в Перелесье, ни в Империи, ни где-нибудь ещё. Мы повстанцы, и у нас нет хозяев! – рявкнул щербатый громила, немного ослабляя хватку. Окружающие нестройно завопили, явно соглашаясь с этим высказыванием. Капитан, повстанцы, это подземное убежище на высоте ста футов над морем… Картинка в голове Лео начинала складываться: Зак, который продолжил свою войну даже после объявления перемирия между Прибрежьем и Империей, которое на деле было просто захватом. Зак, который отказался подчиняться подкупленным властям и увёл свой корабль (а может быть и несколько кораблей). И спрятался тут, ночами продолжая атаковать суда врага. И, если эти предположения были правдой хоть отчасти, Рид зря боялся повстанцев – вряд ли они напали бы на Лео, даже если бы тот прибыл на своем корабле. Теперь Лео понимал, почему эти парни вокруг поглядывают на него с таким любопытством – ещё бы, явился и трепет по всем окрестным барам имя их командира. – Но я всё равно остаюсь его другом, можете спросить у него, – отвесив гиганту пинок по колену, Лео выскользнул из его захвата и нарвался бы на драку, если бы откуда-то из дальней части помещения не раздался спокойный голос, как ни странно, разом унявший все вопли. – К сожалению, он прав. Он мой друг, отпустите его. Толпа расступилась, пропуская обладателя этого гулкого голоса к отряхивающемуся Лео. Тот вскинул взгляд, и высокая фигура, направлявшаяся к нему, заставила только одно слово сорваться с его губ. Имя, которое Лео с каждым звуком отвоевывал у механизмов времени, что всю их жизнь стремились развести их судьбы на разные концы света. – Зак!... * Лео не мог оторвать взгляда от своего возлюбленного. Тот изменился, безусловно. Зак был высок и подтянут и обрёл за годы разлуки непередаваемую грацию настоящего бойца, побывавшего в десятках сражений и вышедшего из них победителем. Его взгляд стал жёстким и хлёстким, как, впрочем, вскоре выяснил Лео, и его слова. Оценивающий взгляд, под которым Лео осознал, насколько он не в форме после долгих дней дороги и бесплодных поисков, ночевок в гамаке и отсутствия теплой воды для умывания. …Он сам изменился и повзрослел – почему же он ожидал увидеть того Зака, с которым попрощался на посадочной площадке много лет назад? Лео искал в этом незнакомце черты своего возлюбленного и не находил ничего. Никакого малейшего отголоска того, кого он отпустил, чтобы обрести снова, когда придет время, когда оружие будет создано и Перелесье будет готово к войне. Это заняло больше времени, чем он рассчитывал, но… Лео понимал, что сейчас не время и не место для объяснений, но ему достаточно было бы и вспыхнувшего взгляда, случайного соприкосновения рук или какого-нибудь привычного жеста. Но Зак просто коротко кивнул ему и увёл в какую-то небольшую комнатенку, судя по разложенным повсюду книгам и картам, представлявшую собой его кабинет. Лео сел на колченогий табурет в углу комнаты и закинул ноги на какую-то приступку. Зак остановился напротив него, опираясь спиной на край своего стола. Они замерли в небытие этого момента, между прошлым, в котором они в кровь содрали свои сердца в тоске друг по другу, и между будущим, в котором крылось всё то, о чём они мечтали для мира и друг для друга. Зыбкое молчание клочьями того осеннего тумана слоилось между ними до тех пор, пока Лео не смог его дольше переносить. – Ты стал не только капитаном, но и революционером, – высказал вслух своё восхищение Лео, разрывая тягостную паутину морозного молчания между ними. – Ты стал герцогом, но остался таким же пустобрёхом, – брезгливо дёрнул плечом Зак и продолжил, в ответ на изумлённо расширившиеся глаза Лео, даже ещё не успевшего ничего сказать. – Если бы ты держал свои обещания, мне не приходилось бы теперь водить на смерть свой народ. – Я обещал найти тебя и нашёл, и привёз тебе чертежи, – возмутился Лео, доставая из сумки папку с бумагами и кидая её на стол перед Заком. Он ожидал от бывшего любовника чего угодно, только не обвинений, так что его грубость немало подкосила его. – Чертежи того оружия, что мы начали создавать вместе. Мы готовы к войне. Готовы бок о бок с твоими людьми, Зак, выйти в бой против Империи. – Ты привёз мне груду бумаг, бесполезных, потому как у нас больше нет наших печей и мастерских – имперцы уничтожили всё. И ты хочешь купить меня за бесполезные рисунки, чтоб я звал своих людей биться за твою страну, – коротко резюмировал Зак, наскоро пролистывая бумаги и откладывая папку на край стола. – Ты искал меня зря. – В моих доках стоят десятки кораблей, маневреннее и быстрее, чем ваши. Они ждут только твоих людей, чтоб встать в строй, – Лео старался говорить разумно, хотя внутри все клокотало от ярости. Как будто он делал всё это для себя одного! Он с самого начала строил достаточно кораблей, чтоб защитить и отстоять и свою страну, и страну Зака, и весь мир. И он абсолютно точно не собирался заключать с Заком никаких сделок – просто пришёл предложить свою помощь. Зак даже не смотрел в его сторону, наливая себе крутого кипятка из походного чайника, нагревающегося от вращения ручки. Хотя он не мог не понимать, что его возмущение лишь наполовину вызвано резкими словами Зака. Вторая половина была вызвана болью от несбывшихся планов: он представлял себе их встречу совсем не так. Без этого жёсткого и усталого взгляда Зака, без того равнодушия, с которым он его встретил. Без шести лет, похоже, разделивших их навсегда. – И воевать за твою страну? У нас и здесь достаточно дел! – Зак сердито хлопнул ладонью по столу с такой силой, что оловянная кружка подпрыгнула и расплескала вокруг себя чай, чуть ли не затапливая влажными дорожками папку с злополучными чертежами. – Воевать за наш мир! Ничего не изменилось с тех пор, как я обнимал тебя и клялся всегда быть рядом и помогать спасать этот к чертям разваливающийся мир! – рявкнул Лео, даже не заметив, когда повысил голос. Зак изменился, но и он сам изменился тоже. Зак осёкся и насупился – явно не хотел, чтобы Лео продолжал развивать тему про «обнимал, утешал ночами» и всё прочее. Он с таким трудом завоевал уважение команды, что не хотел его потерять из-за неосторожных рассказов Лео, явно ничего не стеснявшегося. Да, сейчас в палатке было пусто, но сколько его людей подслушивали за пропыленными пологами? Он всеми силами старался отрешиться от себя и от своих чувств, оставаясь только правителем, но не человеком. Те предложения, что привёз Лео, не интересовали единственного оставшегося в живых капитана из Капитанского Совета, до поражения решавшего все дела Прибрежья. Приезд Лео вообще мало интересовал Зака. – Ты ещё видишь те сны? – сочувственно поинтересовался Лео, поглядывая на то, каким зябко-судорожным жестом пальцы Зака в темных перчатках обхватили бока щербатой кружки. Зак вскинул голову, и если что и полыхнуло слабой искоркой в его взгляде, так это отголоски какой-то старой мучительной злости. – Да. Ты выживешь, – ещё в те, замковые, времена, Зак не раз рассказывал своему лорду, что не видит его следа в будущем. Что означало только одно: Лео должен был умереть в какое-то из вращений шестерней гигантских часов мира. Теперь это ощущение пропало – скорее всего, в той передряге, где он должен был умереть, он выжил и изменил полотно будущего. Как Зак и предполагал, его бывший лорд умел изменять то, что было нерушимо предначертано. На сам факт того, что Лео не умрёт, Заку было абсолютно плевать. – Отлично! – Лео просиял. Мысль о Заке, который в своих снах одиноко бродил по разрушенному Перелесскому замку, до сих пор отдавала болью в его груди. Первые месяцы после отъезда друга, Лео и думать ни о чём не мог, кроме как о том, что Зак страдает от своих снов-предвидений в одиночестве, ведь рядом не было Лео, который мог бы эти сны отогнать. На самом деле, без теплых, обнимающих его рук Зака он и сам разучился спать. – Осталось только сделать так, чтоб выжили и все остальные, – продолжил он. – Я не прошу тебя воевать за мою страну, я предлагаю нам объединиться, чтоб ты мог воевать на моих кораблях, а не на тех развалюхах, что я видел на берегу. Зак промолчал – он просто не мог выгнать человека, обещавшего ему бескорыстную помощь. Хотя выгнать очень хотелось – несмотря на всё то, что их разделило, Лео вёл себя так, как будто ничего не поменялось ни в мире, ни между ними. Это раздражало. Лео остался в становище пиратов, раскинувшемся под городом. Ему выделили узкий отсек неподалеку от комнатушки капитана Зака и снабдили всем необходимым, но Лео всё равно чувствовал себя неуютно хотя бы из-за того, что не ожидал быть так близко от своего возлюбленного и вместе с тем так далеко. Да и местные удобства оставляли желать лучшего: ни горячей воды для умывания, ни удобных кроватей. Только скрежет ржавеющих механизмов, глухой рокот машин и жар от тысяч печей. Дни они проводили над большой картой, расстеленной на столе в главном помещении подземного города, и Лео помечал возможные слабые места в защите имперцев, прикидывая, как можно будет откинуть империю назад и спасти Прибрежье. Зак, действительно обладавший неплохим опытом воздушных сражений, вносил свои коррективы. Команда Зака, поначалу только пожимавшая плечами на странного пришельца, с которым спелся их капитан, теперь постепенно осознавала, с кем они имеют дело. Но трепет начала испытывать только после того, как Лео с помощью передатчиков на борту судёнышка Рида отправил в Перелесье требование начинать выдвигать корабли к островам. Они проводили день за днём, ожидая прибытия кораблей и планируя будущую войну, окружённые солдатами Зака, с восхищением оглядывающими чертежи хитроумных пушек на бортах перелесских линкоров. Это всё настолько походило на их прошлое, что Лео с трудом удерживался от того, чтоб не накрыть своей ладонью узкую, постоянно облачённую в перчатку руку Зака. Один раз он даже забылся настолько, что едва этого не сделал, но Зак отшвырнул его руку с такой силой и так на него зыркнул, что Лео на какой-то момент показалось, что его сейчас придушат. Обошлось, но прикасаться к Заку Лео с тех пор остерегался. Эту ночь и все последующие Лео тосковал по Заку. Недосягаемому Заку, который смотрел на него всё так же холодно, что бы он ни делал. Заку, в котором Лео со временем увидел того человека, которого полюбил. Они изменились оба, но любовь молодого человека не остыла, хоть и ослабела без постоянной подпитки. Ему безумно хотелось повернуть время вспять, стереть всё это холодное время войны, разлучившее их, снова сжать любимого в пылких объятиях… Сдерживать себя становилось всё труднее с каждым мгновением, в котором новый Зак становился ему всё ближе и ближе. В перерывах между изучением планов и чертежей, между военными советами с умудрёнными опытом помощниками Зака они вдвоём выходили на небольшую техническую площадку, где гуляли холодные ветры. Зак рассеянно поправлял стоявшее на треножнике наблюдательное устройство, пощёлкивавшее шестернями и линзами и долженствовавшее пронзительным писком оповещать весь лагерь о присутствии любого транспорта от конца и до края горизонта. С устройством всё было в порядке – оно беспокойно крутилось на месте, глядя во все стороны одновременно, но Зак был слишком погружён в свои мысли, скорее занимая свои руки механической работой, чем искренне беспокоясь об исправности техники. Он привычно скользил взглядом по своей ржавой флотилии, подвешенной под брюхом старого города на толстенных тросах. Со сложенными мачтами и задраенными люками, они походили скорее на маленьких черепашек, чем на угрозу для империи – тем лучше, никто бы и не подумал искать флот повстанцев здесь, где рыбаки хранили свои неспособные к плаванью корабли. Зак смотрел на линию горизонта, купавшуюся в пышных пенных облаках, и думал о снах, которые практически перестали его навещать после того, как его сердце зачерствело от многочисленных кровавых ран, оставленных этой войной. А с появлением Лео сны нахлынули снова, будто его душа почувствовала, что может перестать быть каменной, пока вблизи есть этот кичливый и самодовольный урод, которого ещё не потрепала жизнь. Зак ненавидел себя за эту слабость – расслабляться было нельзя ни в коем случае. Нельзя полагаться на чужих людей, тем более таких непостоянных, как Лео. Которые могут подвести… или оставить… или бросить. Лео смотрел на Зака, на его собранные в хвост отросшие волосы, в которых ярким следом падающей звезды блестела полностью выцветшая седая прядь. На мягкий завиток на шее, в том месте, которое Лео любил целовать, когда наваливался по утрам на мягкого спросонья возлюбленного. На жесткую линию стиснутых губ, которые открывались раньше под его поцелуями, а теперь выглядели так неприступно, открываясь только для жёстких вопросов по делу, а не для сбивчивых стонов или мягких подтруниваний, которые раньше так забавляли Лео. Он смотрел и видел, что неуступчивое время оставило следы на его любимом, что-то поменяло безвозвратно, а что-то, может быть, и сломало, но Лео не мог перестать любить его и быть счастливым с ним рядом. Да и не хотел, сожалея только о том, что разлука между ними была настолько долгой, но планируя больше никогда не отпускать от себя Зака так далеко. И ему плевать было и на всё то, что переменилось, и на холодность Зака – он знал, что сможет всё исправить. Между ними установилось шаткое равновесие, которому не суждено было продлиться долго. Им катастрофически не хватало времени снова узнать друг друга, чтобы восстановить всё то, что было разрушено временем и войной. * Но были в их жизни, в их напряжённом ожидании флотилии Перелесья, и сражения, а не только штабная работа и корпение над тактикой и стратегией грядущей войны. Лео и не догадывался о том, что пираты чуть ли не еженощно устраивали вылазки, грабили пузатые купеческие корабли, на которых приплывали в прибрежье товары с разных берегов, на которые у нищенствующих после войны островитян просто не хватало денег. Женщины островов – теперь уже основное население шагающих городов, работали не покладая рук, чтобы заполнить огромные трюмы товарами роскоши, которые им предоставляло море, и получить взамен половинку сдобного хлеба на день. Прочие аппетитные товары вроде железных банок, в которые была упакована ароматная ветчина, доставались голодающим лишь по праздникам – раза два в год. Так что пираты не вели оседлый образ жизни, скрываясь под тем городом, где их обнаружил Лео, а кочевали из города в город, поддерживая уже готовых умереть от голода островитян и поставками краденой провизии, и словами надежды. – Полетишь со мной или останешься тут? – в вопросе Зака, возникшего на пороге его комнаты, было немало ехидства – он предлагал лорду шанс струсить и отлежаться в постели, пока островитяне будут в битве добывать хлеб, который он съест за завтраком. – Все такой же вредный, да? – поинтересовался Лео, наспех одевшийся и кое-как пришедший в себя, взбираясь вслед за Заком по наклонным узким сходням. Соблазнительная задница Зака маячила у него перед носом, окончательно сбивая с мыслей о грядущем сражении. Зак хмыкнул, ловко спрыгивая на блестящую палубу своего старенького судна, по-хозяйски осматриваясь кругом и лишь иногда морщась от пронзительного писка устройства-наблюдателя, которое и предупредило повстанцев о приближении имперского корабля. И теперь Лео в полной мере ощутил себя глупым мальчишкой, глядя, как преображается Зак, двигаясь между своих матросов, отдавая чёткие приказания и проверяя готовность корабля к отплытию. Зак знал этот корабль как свои пять пальцев, знал верных людей, расставляя их у орудий в каком-то только ему понятном порядке. Встав за штурвал, он полностью преобразился, обретая какое-то нездешнее сияние одухотворённости, так что Лео еле успел вцепиться в какой-то поручень, когда судно начало отстыковку от проржавевшего городского подбрюшья. Зак, хоть и выглядел усталым, поднявшись из постели в два часа ночи, на взгляд Лео, был лучезарно красив, выделяясь среди своих людей изящным холодным видом и полученным в Перелесье вкусом к хорошей одежде. Правда, Лео понять не мог, для чего служат все эти обтягивающие детали одежды вроде узких охотничьих штанов из мягкой кожи или легкой батистовой рубашки, облегавшей тело Зака при каждом порыве ветра. Потому как на него этот наряд подействовал единственно возможным способом – возбудил внимание. Корабль мерно скрипел, прогреваясь, пока отщёлкивались последние замки, державшие его в воздухе под городом и делавшие его всего лишь частью урбанистического рельефа. Наконец, мачты гордо распрямились, и судно воспарило в воздух. Лео и знать не знал, что, пока они шли навстречу имперскому кораблю, Зак, ловко управляя дряхлым судном, думал о том, насколько властным, но притом располагающим к себе стал Лео. Он надеялся, что был для своих людей предводителем не хуже, чем Лео – для своих. Золотой Лео, парой слов сумевший подружиться с каждым из его команды… Заку потребовались годы, чтоб заставить их повиноваться, а Лео они в рот смотрели после трёх дней знакомства, напрочь забыв, с каким недоверием встретили его в первый визит. Эта вылазка, как и все прочие, совершённые в присутствии Лео, увенчалась успехом – людям Зака казалось, что этот солнечный лорд приносит их кораблю удачу. Но дело могло быть и в том, что, не признаваясь в этом самому себе, Зак всё же не собирался ударить в грязь лицом перед старым товарищем, так что не сдавался до последнего. Когда из Перелесья прибыл первый кораблик – юркий и быстроходный, скорее разведчик, чем полноценный боевой корабль, Зак начал учить Лео премудростям ведения воздушной войны, тем более что тренироваться было на ком – активность пиратов привлекла внимание Империи и разъезды их военных кораблей усилились. Лео с Заком стояли у штурвалов – один на старом потрёпанном кораблике, а другой на абсолютно новом, не видавшем ни одного сражения, и ветер трепал и золотистые волосы Лео, и мглистые – Зака. Они переговаривались друг с другом с помощью переносного переговорного устройства, похожего на помесь радиолы с аккордеоном, и в конце концов добились такой синхронности в своих атаках и обманных маневрах, что победы просто не могли не падать им в руки. Дело было скорее в жизнелюбии Лео – только сейчас, в разгар этой выматывающей войны, когда слишком многое было поставлено на кон, он понял, каким идиотом и сопляком был в детстве, мечтая о сражениях, о фехтовании с противником на палубе его корабля, о трюмах, наполненных роскошной добычей. Он понял это, осудил себя, но не мог не наслаждаться ни своими победами, ни присутствием рядом единственного человека, для которого и устраивались эти представления. Однако, увидев, что Лео научился отлично управлять своим кораблем, Зак наконец позволил себе уйти с капитанского мостика в тень, настроив радиолу-переговорник таким образом, чтоб Лео мог отдавать свои команды разом на несколько кораблей. Сам он предпочитал заниматься более насущными делами, пока Лео восхищался трепещущим в парусах ветром и звоном шпаг: он распределял провизию между жителями городов, следя, чтобы никто не набивал себе карманы, заставлял перелесского медика, Ханса, обходить дом за домом, целительствуя, выбиваясь из сил и зарабатывая кровавые мозоли на ногах. Команда для ещё не прибывших наполовину укомплектованных перелесских крейсеров набралась за пару ночей – желающих сражаться на них было больше, чем вся армада смогла бы вместить. Дело было не только в личном обаянии Лео, но и в том, что их совместная с Заком грабительская деятельность была настолько успешной, что они заставили голод отступить, чем вызвали всеобщее ликование. Лео хотел, чтобы жители прибрежья чувствовали его корабли, как свои, зная, что на этих судах сражаются их дядья и мужья. Он надеялся избавить островитян от любых сомнений в его верности, и замысел его был исполнен – ещё до прибытия флотилии, его уже воспринимали как «своего» и исполняли его приказы так же неукоснительно, как и приказы Зака. В одну из ночей жители небольшого городка, подле которого они захватили богатый груз, устроили в их честь праздник, настолько похожий на тот, что был последним в их перелесской жизни, что у Зака мурашки побежали по коже от нехорошего предчувствия. Несмотря на то, что тогда произошло и нечто очень важное между ним и Лео, это был один из самых чёрных дней в его жизни. Всё тогда было отравлено необходимостью отъезда, но не вернуться на родину Зак просто не мог, даже если это возвращение заставляло его вырвать Лео из сердца и из своей жизни. И это была весьма болезненная утрата. Лео, как и тогда, сидел с ним бок о бок, и, несомненно, накрыл бы своей ладонью его ладонь под серым пенным кружевом выцветшей синей скатерти, если бы Зак хоть когда-нибудь стаскивал с рук свои высокие перчатки. Где-то невдалеке заунывно выдувала какую-то старинную островную мелодию механическая волынка, мехи которой раздувал печной жар. Топали сотни ног, отбивая ритмы рила, и хлестали по ногам разноцветные юбки – юные островные девушки, хоть и были измучены каждодневными трудами, не могли не отблагодарить храбрых воинов – и островитян, и перелесцев – своей красотой. Румянились щёки, подрумянивалась над очагами обильная дичь, извлечённая из трюмов имперских торговцев. Тёк неспешный благодушный разговор – впервые с детских лет в памяти Зака у островов появилась надежда спастись, причем достаточно весомая: подтверждённая армадой кораблей, которые будут сражаться на их стороне. Лео был настолько же рядом, как и много лет назад, сидя с ним на одной скамье, опаляя жаром своего тела, заставляя по загривку бежать мурашки. Зак, как и тогда, кусал свои губы, не в силах противиться этому жару и этому свету, увлекающему его, как мотылька. Он злился на себя за это, за поджимающиеся пальцы на его ногах, за тугой клубок желания, сворачивающийся внизу его живота. Лео ведь так и не сказал ему ничего, и никак не подтвердил, что тосковал по нему, что любит его до сих пор, что счастлив их встрече не только как вождь сопредельного государства. И, значит, чувствовать всё это было глупым со стороны Зака. И когда в зал вошёл старик и сел у очага – старик, так похожий на того, что рассказывал так разозлившую Зака притчу в прошлый раз, много лет назад, в перелесской деревушке, – и начал свою заунывную повесть, Зак опять почувствовал прикосновение судьбы к своему загривку. В этот раз история была о том, как война разлучила влюблённых, но не смогла распутать нити их судьбы, сплетённые воедино. Храбрый солдат умер в бою, а его прекрасная дева умерла от чахотки и голода, а розы на их могилах сплелись в один настолько прекрасный куст, что каждый из цветков сам по себе являлся гарантом вечной любви и каждая влюблённая пара мечтает получить себе хоть один этот крапчатый бело-алый цветок. Но вся эта лирическая красота не тронула Зака, недоумевавшего, какой смысл был убивать обоих героев истории одновременно, ведь если бы умер только один, это было бы куда как драматичнее – второй бы мог пострадать вволю и вызвать дополнительные слезы у слушателей. Его раздражала и вся эта история, и страшная духота в зале таверны, и набежавшая послушать сказителя толпа, через которую он не смог бы пробраться к двери и к свежему воздуху. Старик глянул на него из глубины своего капюшона и огласил мораль истории для замерших подле него юношей и девушек, утиравших слезы подолами юбок. – На войне всегда кто-то умирает, не бывает битв без жертв. Но своей смертью они платят за то, чтобы мы с вами, пока мы живы, могли любить друг друга и жить в счастье. Зак ощутил холодные пальцы судьбы на своём горле и подавился дыханием, ощущая, как всё меркнет перед глазами. * Он пришёл в себя уже перед рассветом, в жарких объятиях заснувшего на его плече Лео. Попытался вывернуться, но, как и в юношеские годы, потерпел неудачу – хватка Лео была по-прежнему крепкой. Зло пнув перелесского лорда по колену, Зак попытался хотя бы устроиться поудобнее – в их подземельях и без того было жарко от постоянно кипящих печей, а в присутствии Лео жар становился просто-таки нестерпимым. Лежа в комнате своего гостя, в его объятиях, Зак вдумчиво изучал вязь медных проводов под потолком и думал свои невесёлые думы. Губы его недовольно кривились – с появлением в его жизни Лео всё всегда менялось и не всегда в лучшую сторону. Глянув на Лео, Зак с удивлением подметил, что тот уже давно не спит, ощупывая взглядом его лицо с таким нежным выражением глаз, что у Зака сердце ухнуло в пятки, и одновременно с этим всколыхнулась застарелая злоба и на отсутствие писем в эти годы, и на отсутствие всякой реакции на него сейчас. Мстительные и тоскливые мысли толкались в его голове. Что, изменился? Не по зубам стал? Или не интересен больше после всего такого, чего герцог перелесья насмотрелся за свою свободную жизнь? Слишком старый, слишком скучный… эта седая прядь, эти перчатки… Не нужен ему такой. Даже не взглянул за весь вечер, не вспомнил той ночи… Так какого хрена сюда приволок? Трахал бы какую-нибудь девицу в пёстрой юбке сейчас, а не лежал рядом, обнимая. И ненавидеть никак не получается… – Сны?.. – предположил Лео, считав это выражение любимого лица. Его не слишком испугал обморок Зака – на его вкус, это давно уже должно было случиться: пиратский вожак выглядел очень уж измождённым той ответственностью, что нёс на своих плечах. Да и окружающие только переглянулись, когда Лео подхватил их командира на руки - вероятно, это было не впервой, но у молодого человека не было времени размышлять об этом. Зак мотнул головой. Как ни странно, дело было не в его снах: в них оставалось всё меньше и меньше тревожного – только ровная гладь небес, стрекот исправно работающих устройств и чей-то отдалённый смех. Они с Лео шли правильной дорогой, но ничто уже не могло быть хорошо для него самого. – Наш уговор в силе, – Лео прижал его к себе посильнее, как будто боясь, что этот строптивец попробует сбежать из его лап. – Я здесь. И всегда буду рядом. И если ты видишь будущее, где я не расправляюсь с твоими врагами, то это неправильное будущее, изменить которое в моих силах. Я люблю тебя и буду любить во всех мирах, какие только может предоставить нам эта вселенная. Я спасу тебя от любой беды. – Как будто я настолько глуп, чтоб верить твоим словам. Как будто они меня вообще интересуют! – возмущённо выдал Зак – Надеюсь, что интересуют. Верь мне, всё будет хорошо. И Зак поверил, хоть и виду не показал, просто вздохнул деланно тяжело, смирившись с присутствием этого нахала в своей жизни, и повернулся на бок, чтоб забыться тягучим сном, даже не потрудившись не то что стянуть пропахшую порохом одежду, но и хотя бы снять перчатки. – Хорошо не будет, – буркнул он, засыпая, и почувствовал лёгкое, как трепет крыльев бабочки, прикосновение тёплых губ к своему виску, неожиданно успокаивающее. Он хотел было возмутиться, но был слишком сонным для того, чтоб вести с перелесским наглецом какой-то спор. А на следующее утро, уже полностью оправившись после внезапного приступа и физического и душевного недомогания, он избегал общества Лео, потому что корил себя за неожиданную слабость. Надо было встать и уйти, а не спать, отогревая сердце в чужом тепле, и не позволять себе обольщаться ложной надеждой. Как будто его нежелание оставаться наедине с Лео могло того остановить, если бы он хотел поговорить. Тем более что у Лео появился отличный предлог. – Мои корабли прибудут к нынешней ночи, – отрапортовал молодой герцог, только что получивший это донесение и спешивший поделиться им с Заком. Пускай это был лишь предлог, но предлог хороший. Зак никак не отреагировал на его слова. Плечи его были опущены, он упирался руками, сминая, в кипу карт, разложенных перед ним, и выглядел крайне беззащитно и устало. Так, как будто Лео здесь не было, как будто он был наедине с собой и не должен был изображать нерушимую уверенность в себе. – Ещё половина дня – и я перестану постоянно болтаться у тебя перед глазами и отвлекать, – выдал Лео жизнерадостным тоном, скорее, чтобы проверить реакцию Зака, чем из-за того, что считал себя реально докучающим ему. – И это всё, чего ты хочешь? Смыться отсюда поскорее? – голос Зака раздался на грани человеческого слуха. Лео замер за его плечом, щекоча дыханием его выбившиеся из хвоста волоски. – А чего хочешь ты? – тихо произнёс молодой герцог, по-хозяйски укладывая свою руку на поясницу Зака и разворачивая его к себе. – Чтобы ты свалил как можно скорее и как можно дальше, иначе я собственноручно выкину тебя за борт! – голос Зака предательски дрогнул. Он устал до чёртиков – от войны, от потерь, от физической боли, вытягивающей силы по капле, от этих непонятных игр, которые вёл с ним Лео. – Ты думаешь именно об этом? Как бы поскорее спровадить меня куда подальше? – хмыкнул Лео, сжимая его запястья и выдыхая слова в его губы, хотя Зак всеми силами пытался отстраниться и буквально уже полулежал из-за этого на столе. – А мне казалось, что ты думаешь о совсем противоположном… Лео прекрасно знал, что в этом состоял их общий план: волей-неволей добрая дюжина линкоров не могла бы не привлечь внимания империи. Так что Быстроразящая – флагманский корабль его флотилии, – должна была подобрать Лео здесь и увести преследование подальше от островных городов, в место, где Лео с Заком планировали дать бой кораблям империи. Отряд Зака должен были выйти в противоположном направлении под покровом ночи, чтобы пройти кружным путем и воссоединиться на будущем поле боя с войсками союзника. Так что Зак уж точно не собирался его «спроваживать» по каким-то личным причинам. Но жаркой волне, накрывшей Лео с головой, уже плевать было на все рациональные объяснения. Хоть он и старался удержать свои желания при себе все эти дни, проведённые в пиратском пристанище, сейчас они клокотали в нем, находя выход. В нем говорили все те бессонные ночи, которые он проводил один с момента отъезда любимого. В тоске и в сером стылом одиночестве. Или не в одиночестве, липком и жарком, неприятном и стыдном, как вина и раскаяние, настолько прогорклом на губах, что Лео очень скоро прекратил все эти эксперименты. Потому что во все времена был только один человек на свете, который должен был засыпать в крепком кольце его рук, и этот человек был от него на другом конце небосклона. И наконец, он оказался настолько близко, спустя бесконечно долгие годы разлуки. И так далеко, на расстоянии двух шагов, кажущихся километрами. И снова они должны были расстаться ради общего дела, но Лео успел поклясться себе больше никогда не выпускать Зака из рук. Губы его уже успели коснуться закушенных губ Зака, прежде чем тот, вывернув руку из его захвата, отвесил ему оплеуху. Лео улыбнулся блаженно – пусть и такой, это был их первый поцелуй после воссоединения. – Я позову охрану, – прошипел Зак, но не пошевелился и не позвал никого, когда Лео, с полыхающей от удара щекой, склонился к нему, чтобы поцеловать ещё раз, а только вплел свою руку в светлые волосы Лео, сильнее прижимаясь к нему. Вторая рука Зака, стиснутая Лео, висела неподвижно и безжизненно, но некому было этого замечать: они растворились друг в друге, стараясь заполнить всю тоску, что копилась в их сердцах годами. И то, что Зак сдался на милость победителя, вовсе не означало, что он оставил попытки к сопротивлению. Лео прижал вырвавшегося и кинувшегося к двери на палубу Зака к медному узору на стене его капитанской каюты. Сжал его руки в своих, чтобы точно уж никуда не делся и принялся покусывать и зацеловывать алебастровую шею любимого. Зак уставился на противоположную стену с абсолютно отсутствующим видом, и только участившиеся вдохи подсказывали, что ему не так уж все равно. – Никуда не отпущу тебя теперь, – предупредил Лео, имея ввиду нечто более всеобъемлющее и важное, чем пределы этой каюты. Зак норовисто вскинул голову. – Я хотел запереть дверь, умник. Лео рассмеялся: он уже неплохо освоился и на этом корабле, и в этой новой заковой жизни. Выпустив одну из рук Зака, потянул на себя рычаг, запирающий их в этой комнатушке наедине друг с другом. Только вдвоем – до тех пор, пока между ними не останется никакой неопределенности. Пальцы Зака, все ещё затянутые в тонкую лайковую кожу перчаток, вплелись в мягкие пряди волос Лео. Тому долгие годы не хватало этих тонких рук с их изящными пальцами, мягких и узких ладоней… он потянулся, чтобы стянуть чёртову перчатку, и буквально почувствовал, как Зак весь сжался и мигом сбросил с себя морок возбуждения, которое с таким трудом пробуждал в нем Лео. – Нет! – выдохнул он, напряженно замирая под ласками герцога. – Не смей! Иначе я уйду! Лео решил, что разберется с этим потом… позже, оставляя попытку стянуть перчатку и возвращаясь к вдумчивому изучению губ Зака. Но стоило ему начать выдергивать его рубашку из-за широкого пиратского пояса, Зак снова весь напрягся. – И рубашку оставь! – приказал он. – У тебя появились новые причуды! – на этот раз уже возмутился Лео, который просто не мог даже и предположить, что он может там увидеть такого, чего не видел шесть лет назад. – А ты что, думаешь, ты был последним? – выдохнул Зак, ещё не понимая, что совершает ошибку. Или он рассчитывал именно на это? Ревность полыхнула в глазах Лео страшно и опасно, лишая его всяких остатков самоконтроля, потому что эти ехидные слова полоснули по сердцу, хоть и сам он не блюл исключительную верность в эти годы разлуки. Но в случае Зака все было по-другому, и от одной мысли о том, что кто-то другой закидывал эти стройные ноги себе на плечи, хотелось идти и убивать. Заку ещё несколько дней было трудно сидеть после того, как Лео бросил его поперек стола с бумагами, сминая все карты и все планы, сдирая с него штаны и упираясь ладонью между его лопаток, фиксируя его так надежно, чтоб не вырвался. Зак и не смог, даже когда Лео с размаху засадил в него пальцы, зато вопил вовсю и сыпал проклятиями, брыкаясь, пока Лео старательно ощупывал его оттопыренную задницу, пристраиваясь к ней. Было бы унизительно и стыдно, в том числе из-за того, что Зак абсолютно точно не мог понять, чем мог привлечь такого, как Лео, физически, теперь, когда он уже утратил всю свою юность в этой войне, но Лео не позволял ему думать, размеренно двигаясь внутри. Покрывая поцелуями плечи под съехавшим набок воротом рубахи. Оставляя свои метки внутри и снаружи. И сейчас, пока Зак бился под ним, он понимал, что не было никого, кроме него, и не будет, но останавливаться уже было поздно, Зак стонал и прогибался, потираясь членом и оставляя влажные пятна на документах и картах грядущих битв… И хотя поутру на физиономии Лео красовался отличный синяк, тот выглядел сияющим и довольным, глядя на то, как Зак старательно прятал засосы на своей шее под воротом сюртука. Перелесская флотилия прибыла к назначенному сроку, команды были полностью укомплектованы и отправились в нейтральные воды оттачивать мастерство. Лео плюнул на свой гениальный план отвлечения внимания врага и отправил вместо себя Рида командовать флотилией новоприбывших сияющих кораблей. Он просто не мог оставить Зака теперь, когда его кровь могла вспыхнуть, как спичка, от одного только случайного касания, от одного взгляда из-под ресниц, и будь Лео проклят, если его любовник делал это не специально! Они крали время у войны и у смерти, время друг на друга, на страстные стоны, перемежаемые капитанской ворчливой бранью, на поцелуи-укусы, на торопливые ласки. Запирались в своей каюте днем и ночью, грызлись, били какие-то склянки, орали друг на друга, трахались и стонали, сплетаясь в объятиях. Команда закова корабля только усмехалась понимающе и пожимала плечами: так можно любить только будучи молодым. Это был их медовый месяц, пока корабли сами следовали заведённому курсу, огибая острова и направляясь к нейтральной зоне – Дальним островам, где намеревались объединенными силами провести бой с имперцами, которые наверняка уже направлялись в Прибрежье, чтобы выяснить, что это за внезапное столпотворение кораблей отразили их радары. Наконец, они прибыли к последнему пункту на своей карте: спустя неделю или около того. Время в голове Лео слепилось в какой-то бесформенный ком, наполненное двумя составляющими: ласками Зака, его тяжелым дыханием, прядями отросших волос под пальцами, шероховатости перчаток на коже (Лео так и не смог убедить его снять их); и отсутствием Зака, его сбивчивых ласк, раздвинутых коленей, грубых раздраженных нежных словечек. Лео благодарил Рида за эту неделю отсрочки с таким светящимся от счастья лицом, что тому оставалось только вести себя так же, как вела себя команда Зака: пожимать плечами и двусмысленно ухмыляться. Знал бы Зак, что его команда в курсе всех перепетий его личной жизни – выбросил бы Лео за борт, прямо в лениво плюхающее за кормой лазурное море. Он с таким трудом добился послушания команды, усмиряя ее, как дикого зверя, жесткостью, запугиванием и хитрыми многоходовыми манипуляциями, что потери этой власти не стоила даже самая лучшая из ночей, проведённая им под любовником. Но Зак не знал, и никто не спешил ставить его в известность: наоборот, экипажи каждого судна его маленькой пиратской флотилии были безудержно преданы ему уже безо всяких угроз – просто благодаря его способности лучше всех предсказывать развитие боя. И они были рады видеть его таким… ожившим, с искусанными губами и румянцем на щеках, в объятиях этого золотоволосого принца дальней страны, пришедшего им на помощь. Один раз и навсегда обсудив в кают-компании, что Капитан Зак сделал правильный выбор и для себя и для своей страны, они больше не поднимали этот вопрос, с тактичностью простых людей позволяя влюбленным просто наслаждаться своей жизнью. Дожидаясь Имперцев, люди притирались к своим кораблям, а корабли – к людям. Прибрежники и перелесцы быстро привыкли друг к другу, не в последнюю очередь благодаря тому, что жители герцогства увидели в редком войске союзника многих из тех островитян, кто провёл в Перелесье несколько лет ещё до войны. И уже скоро на Дальнем острове, куда все они высадились, чтобы не закисать в ожидании врага, зашумели настороженные пиры, без эля и вина, зато с обильной дичью и с подбадривающими воинственными историями о победах обоих народов. Людям было страшно, Лео видел это: одно дело убивать ничего не подозревавших имперских купцов да топить редкие разведческие кораблики, на которых экипажа было раз-два и обчелся, а другое – выйти лицом к лицу на смертельный бой против могучего противника. Хотя людей пугала не битва сама по себе, а оружие Небесников, отнимающее душу – одного меткого выстрела из такого револьвера было достаточно для того, чтоб человек стал пошатывающимся безмозглым зомби, сражающимся на стороне империи. В один из дней Лео провёл испытание на одном таком некогда-моряке, подстреленном имперцами. Выстрел из его оружия просто лишил несчастного всяческой души, отпустив его на небеса, поскольку его человеческая душа уже давно отлетела от его тела. С таким же успехом можно было использовать на этих монстрах и обычные пороховые пушки – их уже нельзя было спасти, но они ещё могли приводить своих бывших сослуживцев в ужас. Лео, как мог, убеждал вояк, что имперские корабли потонут раньше, чем кому-то из имперцев удастся в них выстрелить. А потом поднялся из-за грубого стола, оставив моряков самих подбадривать друг друга историями и скрылся в серых сумерках, в которых растворился Зак, отправившись обследовать остров. Зак обнаружился у серых руин, уже наполовину поглощенных поднявшимся морем. Волны, подкрашенные последним багрянцем неба, уныло шлепались о ступеньки некогда беломраморного дворца. Зак сидел на самой верхней, около зияющего темного провала входа. Лео пришёл рассказать Заку о том, что боится этого боя, боится подвести своих и его людей, безраздельно доверяющих свои жизни… Но по необычной мягкости Заковых рук, когда он приобнял своего возлюбленного, по пальцам, скользнувшим по его щеке, он понял, что Зак все это знает. Знает и верит в него. Страх отступил. – Это последний храм на островах, – пояснил Зак, когда Лео уселся рядом с ним и протянул ему половину своего куска хлеба с мясом – грубая походная пища всегда была избалованному герцогу по душе. Он был построен тогда, когда мы ещё верили в богов, а не в механику и строили свои дома на земле – это было сотни лет назад. Наши боги были добры и мудры, они помогали слабым и увенчивали славой героев. А потом мы открыли законы небесной механики, законы движения тел и построили наши города, и перестали верить в наших богов. Зачем нам нужны были незримые помощники, если мы могли добиться всего сами?.. Люди небесной империи – это бывшие жители островов, наши прадеды были братьями друг другу. Они – островитяне, зашедшие слишком далеко в своем поклонении механике, создавшие новых богов из шестеренок и реле, богов, лишённых чувств и не способных на сострадание и любовь. – Я не боюсь смерти, я боюсь стать одним из них, - подытожил Зак, а Лео прижал его к своей груди, оберегая от всех страхов и от ночной промозглой сырости. – Ты не станешь, – лорд был полностью уверен в том, что даже если бы Зак был одним из них, одним из имперцев, лишённых души, он никогда не смог бы стать таким холодным и отчуждённым как те, против кого они собирались идти в бой. За внешной холодностью крылось самое теплое и живое сердце, которое он когда-либо встречал. Когда они поднялись с замховевших ступеней, Лео краем глаза уловил зыбкое мерцание в темном проеме дверей бывшего храма, наполовину поглощенного водой. Настрожившись, он незаметно для Зака заглянул внутрь и поразился: заброшенное помещение полно было тусклых и неподвижных душ металла, которые даже не потянулись ему навстречу. Ощутив зыбкий холодок между лопаток, Лео поспешно покинул заброшенный храм, ничем не выдав свою находку перед Заком. Им и так довольно было предзнаменований скорой битвы, он не хотел бередить в любимом мрачные предчувствия. * Утром наблюдательные машины, установленные на полузатопленном берегу, выходившем в сторону владений Небесной Империи, протяжно засвистели мелодию военной тревоги. После коротких вычислений и изучения отпечатков на их линзах, было установлено, что приближается враг. Маневренные корабли-разведчики принялись со скрипом новых шестеренок разворачивать свои крылья, чтобы вылететь навстречу врагу и предупредить неожиданное нападение. – Будешь капитаном моего корабля? – просто спросил Лео, подходя к подбиравшему волосы в хвост Заку и кладя руку на его плечо. Корабли прибрежья должны были выступить с фланга, да и в том только случае, если крейсерам-перелесцам не удастся сломить врага. – А сам-то ты чем будешь заниматься? – приподнял бровь Зак. - Я хочу стоять на борту и расстреливать этих уродов в лоб! – задорно заявил Лео, заставив Зака поморщиться: несмотря на прошедшие годы, Лео в некоторых вопросах был все таким же ребёнком. Что ему оставалось, как не согласиться? Невозможно ведь было поставить этого мальчишку командовать флагманским кораблем, ведущим за собой весь флот. Золотящиеся на утреннем солнце корабли взмыли в воздух. Команды замерли у бортов, напряженно вглядываясь в синь небес и высматривая врага до тех пор, пока не увидели все разом поблескивающую серебром точку на горизонте. Когда флагманский корабль имперцев оказался от них настолько близко, что было видно сияние серебристых щитков на его бортах, грянул первый выстрел, от которого у Лео моментально заложило уши. Из всей битвы Лео запомнил терпкий запах машинного масла и рокот моторов, хлесткое шлепанье паруса, когда они встали к ветру боком, готовясь стрелять по врагу из всех бортовых орудий. В общей сутолоке, на деле выходившей вполне себе упорядоченным движением – просто все разом занимали свои места у пушек – Лео успел поймать Зака за руку и впихнуть ему один из двух своих револьверов, которые могли превратить в прах любого из имперцев. Зак, застывший сосредоточенной фигурой на капитанском мостике, выглядел идеальной мишенью, но ему и в голову не приходило спрятаться – он был ответственен за жизни своей команды, а не только за свою. Коротко кивнув Лео, он полностью сконцентрировался на показаниях приборной панели. Пороховой дым, глухой рокот шестерней, волосы Зака, выбившиеся из рассыпавшегося хвоста и трепетавшие на ветру, его крепко сжатые на штурвале руки и зычный голос, выкрикивавший команды… Лео и подумать не мог, что вкрадчивый голос Зака может быть таким, ведущим людей на смерть в бездонной черноте мглистой островной ночи. Грянули выстрелы, оглушая, заставляя сердце бешено биться и рваться прочь. А потом все кругом заволокло мглистым туманом – их корабль дал мощный залп из всех орудий, который развеялся только тогда, когда бой был закончен. Кругом кипела схватка не на жизнь, а на смерть: в битве за мир схлестнулись разрушительные силы имперцев с противостоящими им силами союзнической армады кораблей. Имперцы сражались так, как могли сражаться только лишённые души – слаженно, не зная усталости, но не ведая ни жалости, ни сострадания. Они не протягивали руку помощи павшему товарищу и не спешили помочь погружавшемуся в пучины океана экипажу подбитого судна. И хотя союзникам поначалу и казалось, что количество врагов неисчислимо, оно все же уменьшалось до тех пор, пока от оставленного для поддержания контроля над островами флота имперцев не осталось меньше, чем с полдюжины кораблей. Оружие, отнимавшее у металла душу, изготовленное в перелесских подпольях, обеспечивало им хоть и тяжелую, но все же победу в этой бесконечной войне. В какой-то момент Лео обдало ужасом – Имперцы выкатили на палубу своего корабля пушку устрашающего вида, но её то ли заклинило, то ли она не смогла нанести перелесским кораблям особого вреда – Лео не почувствовал даже малейшего толчка после её выстрела. Потом уже, когда первый корабль был затоплен, сам Лео был ужасно доволен тем, что подстрелил одного или двух имперцев, когда их судно попыталось пойти на абордаж, и теперь похвалялся этим перед всеми, кто выражал желание его слушать. Судно имперцев медленно погружалось в воду, без всякой тризны и любых сожалений – островитяне наотрез отказывались пользоваться чем-либо, что принадлежало имперцам. Слишком суеверные, они считали людей без души проклятыми. Радость Лео быстро развеялась, стоило ему бросить взгляд на побледневшего Зака, замершего у приборной панели. – Что с тобой? – он, наплевав на пороховой дым, на любые взгляды и мысли обеих команд, только что не сжимал Зака в объятьях. Зак не возражал – выглядел он так, будто его ранило, а на левой руке расплывалось багровое пятно, хотя рубашка была цела. – Продолжай битву. Это были последние слова, прежде чем он погрузился в небытие, обмякнув на руках Лео, которому на мгновение показалось, что его сердце должно взорваться от боли. Но оно не взорвалось, несмотря ни на что. Несмотря на то, что сердце Зака под его пальцем на запястье не билось. Лео встал за штурвал и принялся отдавать приказания. * За все те часы, что прошли до окончания боя, Лео отгонял от себя боль, как надоедливую муху, смиряясь с ней и не обращая внимания. Когда к нему подбежал старпом и коротко доложил, что Зак будет жить, но не очень долго и совсем не счастливо, Лео не знал, плакать ли ему от облегчения или от сжимающей душу тоски. Это не помешало их небольшому воинству одержать победу и заставить имперцев сдать позиции – примерно половина их кораблей отступила с поля боя, намереваясь напасть на обнаглевших повстанцев позже и давая флотилии Лео необходимую передышку. Смеркалось, но бой ещё не был окончен, все замерло в неторопливой болотистой неопределенности, а у Лео появилось время, чтобы вызнать все у корабельного медика, уложившего бледного и безжизненного Зака на капитанскую кровать в каюте Лео. К чести Лео, его не стошнило, когда он увидел то, чем была левая рука Зака. К вечеру Лео вызнал уже абсолютно все. О том сражении год назад, уже в самом конце войны, когда весь их совет двадцати вышел в последний бой против Империи, уже зная, что проиграет. Про то, как вокруг умирали люди и рушились города и шли под воду великолепные горделивые корабли. Их свобода рушилась у них на глазах, пока один за другим умирали члены совета и их экипажи. Вождь был мёртв уже давно. Зак вёл свой корабль в последний бой, предчувствуя дыхание смерти на своей щеке и сожалея только о том, что не сумел спасти родной край… и дождаться Лео. Он храбро шёл навстречу смерти, в сражение, которое не отняло его жизнь, но в котором ему оторвало руку, раздробило, превращая в лохмотья эти пальцы, которые так любил целовать его молодой лорд. Он потерял много крови и должен был умереть. Но не умер – его выходил старый мастер, приставив на место кровоточащего обрубка руку из золотистой стали. Смерть стояла у его постели, поджидая, долгие месяцы, но у Зака, раз уж он выжил, было ещё много дел на этой земле. Хотя и здоровые люди с трудом переносили подобную операцию, со временем смерть отступила. Но сама рука плохо слушалась и большую часть времени вообще висела плетью - душа Зака была слишком живой для того, чтобы тело приняло в себя детали из металла. До этой битвы, впрочем, все было в порядке. Судовой врач, осмотревший за этот день десяток подобных раненных, которые были людьми и хранили свои человеческие души, но перенесли операцию по замене живой смертной плоти на вечный металл, сделал вывод, что имперцы применили какой-то новый вид боевого оружия, заставляющий механические части разрушать живую плоть владельца. Большинство пострадавших уже было мёртво, причем пережило ужасные муки. Вероятно, и Зак попал под этот невидимый удар. Вероятно, именно так и действовала та огромная бесполезная пушка. Зак лежал на кровати такой бледный, такой юный, с рассыпавшимися по покрывалу волосами, такой любимый, такой желанный, такой необходимый. Рука его багровела и кровоточила, механическая часть вся была заляпана уже кровью и гноем, и липкой лимфой; по бледному, человеческому его плечу змеились багряные разводы отравления хитрой механикой. Врач сказал, что когда они доберутся до сердца, Зак умрет. И не было никакого способа предотвратить это, поскольку он перепробовал уже все за эти долгие часы боя. Вывалившись из душной комнатушки и привалившись к холодному борту корабля, Лео плакал, нисколько не стесняясь своих слез – весь мир вокруг будто обложило мутной ватой, через которую не поступали никакие слова, никакие сочувственные вздохи и похлопывания по плечу. Он смотрел в черноту небес, сливавшуюся с антрацитом морских волн под ними, и видел для себя один путь. Запахнувшись в свой синий островной плащ, он встал за штурвал и отправился преследовать своих врагов. Он гнал их до дальних границ, уничтожая один корабль за другим, не заботясь ни о собственной безопасности, ни о безопасности своих людей, ослепленный гневом и не слушавший ничьих советов. В кровавых битвах прошло не меньше полудюжины дней, но у Прибрежья больше не осталось врагов, оно вновь стало свободно. Только вот молодой капитан не спешил праздновать эту победу. Никто из команды и думать не хотел, чем занимается их светловолосый лорд на последнем чудом уцелевшем после вспышки его воинственного безумия корабле Имперцев. Прошло несколько дней, вражеская флотилия была превращена в щепки на волнах – хоть Лео и планировал использовать в дальнейшем корабли врага, захватывая их, а не уничтожая, он сам первым превратил их в труху, мстя за мир, за отца и за страдания возлюбленного. Зак все ещё медленно умирал в капитанской каюте «Быстроразящей», не приходя в себя и все больше походя на призрак святого, чем на прежнего решительного островитянина. Черты его лица заострились, кожа приобрела оттенок холодного мрамора, он выглядел бы безмятежно и спокойно, если бы не губы, кривящиеся в пароксизме боли, но не способные издать больше ни стона. Судовой медик подсоединил к его хрупкому телу кучу жужащих и тикающих приборов, заставляя медленное сердце биться, но последнему Вождю островов недолго оставалось вдыхать соленый запах моря. Лео перестал спать, просиживая ночи у постели возлюбленного, пытаясь отогреть его холодеющее тело своим теплом. Он не спал до тех пор, пока не разгромил вражескую флотилию, он гнался за ними и днем и ночью, пока не остался последний корабль. И вот тут-то и началось самое страшное, то, что омрачило победу, то, из-за чего вояки не ликовали, а стыдливо прятали глаза. Лео запер оставшихся в живых Имперцев на нижней палубе их корабля и заперся с ними сам. Поговаривали, что он пытает своих пленников, но с нижней палубы не доносилось ни вскрика. На исходе четвертого дня Лео вернулся на свой корабль. Пришла пора возвращаться на острова, возвращаться к напряженно ожидавшим их людям, чтобы принести им весть о свободе, а у него не оставалось сил, чтобы дышать в осутствие Зака, без которого любая победа оборачивалась поражением. Вся команда «Быстроразящей» уже спала, когда Лео ступил на её борт не в силах зайти в свою каюту, увидеть Зака, которого он подвёл, которого обещал охранять и беречь во все времена, но не смог спасти от подлости врагов. Он расположился в кают-компании, бледный и измотанный, утративший даже то безумие битвы, что позволило ему победить врага. Непонятно каким образом почувствовавший его прибытие Рид пришёл и уселся рядом, не говоря ни слова. – Я пытался заставить их создать аппарат, способный вернуть мне Зака, - после паузы растерянно произнёс Лео. – Они не смогли. Их оружие может сделать из него бессловесного раба, с пустыми блуждающими глазами, но не может сделать его хотя бы таким, какими они сами являются. – И никто не смог бы. Не думаю, что он хотел бы окончить свои дни одним из них, – отрезал Рид, пытаясь суровыми словами привести младшего друга в чувство. – Ты должен перестать бороться с тем, что неотвратимо, и заняться тем, что ты ещё можешь изменить: твои воины храбро сражались, а ты, погрязший в своем мороке, даже не похвалил смелых, не наградил храбрых, не объявил Прибрежье свободным от захватнических войск! Ты должен устроить пир, ты должен щедро осыпать их золотом, ты должен сиять и расточать улыбки, иначе все, за что вы боролись, пойдет псу под хвост, малыш. Лео кивнул, будто просыпаясь от тяжелой гнетущей дремы, выныривая на поверхность из-под толщи воды. Он был хорошим Вождем для своих людей и знал, что нельзя лишать их ликования победы, празднования свободы из-за тоски, которая глодала его кости. Война испокон веков была войной и отнимала дорогие жизни. В его собственном флоте не нашлось бы человека, у которого смерть не отняла бы хоть одного родича или друга, за одну эту неделю боев его люди потеряли десятки сослуживцев, так почему он ставил свое горе превыше горя остальных. Они одержали победу и отстояли Прибрежье, отбили у захватчиков один кусочек свободного мира, заплатив за это весомую цену и достойны были праздника и ободряющих слов, и надежды, и воодушевляющих речей, а он замкнулся в своей боли, не обращая ни на что внимания… Пришла пора взять себя в руки. – Ты прав. Скажи моим людям, что мы выдвинемся к островам завтра вечером. Мне нужен ещё один день. Рид не стал спорить – даже самым отважным из королей нужно было время, чтоб проститься со своими любимыми. Он молча поднялся, и, похлопав Лео по плечу, отправился в свою каюту, даже и не подозревая, что наутро не застанет своего лорда на корабле. Еще до зари Лео поднял небольшой челнок с палубы своего корабля и направил его на Дальние острова. Его двигала вперёд даже не сентиментальность – это было последнее их место тихого уюта, когда они делили на двоих одну краюху солдатского хлеба и истекающего жиром мяса и делились своими страхами, открывая друг другу сердце. Его вела вперёд последняя надежда, притулившаяся в завернутом в клетчатый плащ беломраморном Заке с бесформенной кровоточащей рукой. Лео отсоединил его от всех хитроумных приборов, которые только имитировали жизнь в этом гибком и нежном теле, а не наполняли его ею. И, хотя в свежем туманном утре Лео чувствовал переполняющую сердце надежду, все же он не мог не понимать, что это дорога в один конец – без мерно гудящего мотора устройства, заставлявшего сердце Зака биться, тому оставалось час или два времени на этом свете. Впрочем, даже с этой машиной дни его были сочтены – багровые прожилки воспаленных сосудов уже практически проложили дорогу к его ослабевшему сердцу. Лео бросил челнок на ступенях перед заброшенным храмом, таким светлым и парящим среди теплых клубов тумана, подсвеченного первым намеком на зарю, и подхватил Зака на руки, внося в темный проем двери. Сырой мох невообразимого изумрудного оттенка влажно хлюпал при каждом его шаге, пока он нес своего холодеющего возлюбленного к каменному помосту на другом конце некогда пышного зала. Теперь уже в нем не осталось ни намека на былое величие, и косые лучи света падали яркими лужицами на замховевшие плиты каменного пола. Лео положил своего возлюбленного на помост, бережно укутав в плащ, и уселся рядом на влажные и холодные плиты, вытягивавшие все тепло даже из самых жарких тел. Дожидаясь зари, ожидая неведомого чуда, он думал о том, о чем не задумывался никогда, оставляя это право своему возлюбленному. О сложном механизме времени, о шестернях мира, которым он сам навставлял палок в колеса, не давая скатиться в пропасть. О Заке и его мрачных снах, полных темного предвиденья, об этих подсказках и смутных намеках, что давала им судьба. О том, как с помощью друг друга им удалось изменить предначертанное, повернуть время вспять, отложить время разрушения и смуты. О самых тяжелых днях, которые он пережил, зная, что делает это не только для спасения всего мира – это было слишком абстрактной целью, но ради них двоих, ради того, чтоб их счастье было возможно. Все, что он делал, было даром их с Заком любви, жертвоприношением для скрепления их и без того нерушимых уз, проверенных и войной, и временем, и разлукой. Он даже не мог представить, живя Заком все эти годы, как сможет обойтись без его насмешливого голоса, без этих темных глаз и их глубоко взгляда, без всего этого хрупкого, но сильного человека, похожего на море, сыном которого он и был, как всякий островитянин. То негодующий и яростный, то обнимающий обманчиво-ласково, то… Лео любил его, жил им, дышал ради того, чтобы быть рядом, чтобы спасать, чтобы защищать от любого врага и любой беды. Без вкуса этих тонких губ никакая победа не имела смысла. При одной мысли о том, что Зака не станет, судорога скручивала его тело бессмысленностью дыхания, бессмысленностью биения сердца, если сердце любимого остановится. Руки Лео подрагивали беспомощно на его коленях, пока он воскрешал в памяти счастье быть рядом с любимым. Лео ощущал все это, наблюдая, как в проеме двери восходит лимонное солнце, затапливая стылое помещение своими мягкими волнами. Маленькие мерцающие души, неделю тому назад показавшиеся ему дурным предзнаменованием, теперь медленно спускались сверху, подобно мерцающему в солнечных лучах дождю. Спускались, мерно вальсируя в потоках воздуха и полосах рассветных лучей, чтобы опуститься на серый мрамор у ног Лео. На его колени и руки, на растрепанную копну волос, на протянутые ладони. Лео помнил, как много лет назад, в том болотистом лесу, где их история обрела для мира смысл, эти маленькие души отказались увидеть Зака, протекая через его тело так, будто он был невидимкой. Невидимка, слабый духом человек, как говорил старый мастер перелесской мастерской. Но теперь он скорее сам себя назвал бы слабым, чем подумал бы так о Заке, храбром Заке, бросившем уютный замок, чтоб идти воевать. О Заке, ставшем авторитетом, а потом и героем для своих людей. О Заке, который сохранил свое чуткое сердце, даже закалив свою душу в жаре тысяч сражений. Лео признавал Зака сильным и храбрым, и чутким и ласковым, и таким холодным, но таким близким, собирая огоньки в охапку. – Спасите его, он достойный человек и храбрый воин, и чуткий любовник. И лучшее, что было в моей жизни. Дайте мне только один шанс, спасите его, и я никогда больше не отпущу его, не позволю ничему страшному с ним случиться. Лео не знал, кого молил – то ли бессловесные мерцающие в золотом утреннем свете души металла, то ли богов, навсегда покинувших этот храм, – но это было его последней надеждой, пока он одну за одной погружал серебристые огоньки в тело возлюбленного, а они, сопротивляясь, взмывали вверх, к стрельчатому полуобвалившемуся потолку. А Лео сжимал Зака в объятиях, подставляя его лицо первым лучам солнечного света, не решаясь отпустить, не решаясь хоть на секунду перестать петь ему славословие, и проклинать его, и признаваться в вечной любви. Пускай уже было слишком поздно, но все эти слова, годами копившиеся в его груди, искали себе выход, и Лео говорил, может быть, впервые так искренне и многословно, будто пытаясь спрясти из этих тонких ласковых слов тот мостик, по которому душа его возлюбленного вернется в мир, вернется к нему. Когда Зак обмяк на его руках и последний вздох раздвинул его окаменевшие губы, мягко расплывшиеся в благодатной улыбке, Лео не заплакал, а завыл, как воют волки о своей потерянной половине, продолжая прижимать к себе такое любимое тело, теперь оставленное душой. В этот момент ему стало очевидно, что для того, чтоб мир померк и утратил все краски, вовсе не обязательно становиться одним из имперцев и уничтожать свою человеческую душу. Некоторые потери уничтожают её сами, потому что их невозможно пережить, продолжая хоть что-то чувствовать. Лео поднялся на ноги и пошёл к своим людям.