Красная шапочка vs Волк

КРАСНАЯ ШАПОЧКА На что же я подписываюсь, а? Внизу живота противно ноет, как перед экзаменом. Что можно придумать, чтобы рыбку съесть и на хуй не сесть? Если мы действительно подпишем этот договор, отказавшись от всех прав и на издательство, и, главное, на его название, мне необязательно ведь проводить с ним три дня. У него не будет никаких официальных способов давления. А неофициальных? До дури. Кошусь на Волкова, который сидит рядом в машине, разговаривая с нотариусом, у него уже давно всё готово. Теперь он просто просит убрать сумму и проставить «по взаимной договоренности». Да уж, договариваться он умеет, как асфальтоукладчик с травой в трещинах на обочине шоссе. Вчера мне повезло, я смог застать его врасплох. Будет ли у меня еще шанс? Достаю телефон, чтобы набрать Вовку, но медлю. Стыдно перекладывать свои проблемы на друга. А ноги раздвигать перед мужиком не стыдно? Верчу телефон, но как только я принимаю решение все-таки позвонить Вовке, мой телефон зажимает широкая ладонь. – Подожди звонить, – Волков закончил свой разговор и внимательно смотрит на меня своими светлыми глазами. – Попробуй просто расслабиться хотя бы ненадолго, не смотри на меня как на врага. Легко сказать! А как мне на него смотреть? Он продолжает: – Сейчас заберем нотариуса, заедем к твоей бабушке… – Привезем ей пирожков, – я утыкаюсь в спинку переднего сиденья, захлебываясь истеричным смехом. Я понимаю, что все нереально, это просто сказка такая. Сказка. Что я хотел, когда собирался звонить Вовке: позвать Дровосека, чтобы он вызволил Красную шапочку из лап Волка? Бля, ну почему я не блондинистая девочка в коротком платьице! Что ж сказка-то такая неправильная! Волков терпеливо пережидает мой приступ веселья, я соображаю, что для него-то непонятно, отчего я смеюсь и принимаюсь ржать еще пуще. Он сам не знает, что он большой и страшный серый волк из сказки! Сильные пальцы дергают за волосы и прижимают меня к черной коже дубленки. Должна быть серая, думаю и трясусь от хохота. – Хватит, – голос звучит как щелчок кнута, а рука зарывается в волосы и гладит меня по голове. Я затихаю, но не поднимаю лица, позволяя пальцам Волкова ласкать мои затылок и шею. От его одежды пахнет табаком, деревом и свеженапечатанным глянцем – такой знакомый запах, что мне не хочется отрываться от его груди. В голове всплывают все рассказы Вовки об особенностях отношений между парнями – насколько это проще и прикольней, чем с девчонками. Видимо, его слова падали на нужную почву, мне тепло и спокойно в руках Волкова, словно не он только что довел ба до инфаркта и сломал то, что делал отец. Но он пел так же, как отец, и песню эту я знал с детства. Меня всегда волновало, знал ли Башлачёв, когда пел "нам надо лететь", что его жизнь закончится полетом из окна? И лицо Волкова с закрытыми глазами, когда он играл, было вовсе не жестким, а грустным, словно он не такой уж бесчувственный, каким привык выглядеть. Почему же я к Вовке никогда не испытывал ничего, кроме дружбы, а к этому чужому и злому мужчине меня тянет против воли. Вовка ведь намного лучше. Почему я такой неправильный? В больнице всё проходит быстро и гладко, уж не знаю, как ба уговорила медсестру вернуть ей одежду, но она полулежит на кровати не в больничной рубашке, а в своей блузке, привычно застегнутой на все пуговицы. Вид у нее, конечно, всё равно больной, но уж вовсе не беспомощный. Мне некуда сесть, палата хоть и отдельная, благодаря Волкову, но маленькая – в ней всего два стула, на которые усаживаются нотариус и виновник всех наших бед. Я топчусь у окна, глядя на заснеженные деревья в больничном дворе. Тоска снаружи, тоска внутри. Выхожу в коридор, переглянувшись с ба, и все-таки звоню Вовке: – Слушай, у меня ба в больницу попала, ты можешь сказать декану, что я несколько дней пропущу? – Без проблем, хочешь, я приеду? – сглатываю от нахлынувшей благодарности к другу. Отказываюсь, и мы немного болтаем ни о чем. Какой же Вовка молодец, он всегда был готов на всё для меня. А я, идиот, не ценил, принимал как должное, пользовался его дружбой, когда мне было надо. Использовать его и сейчас? Нет, не буду. Сам справлюсь. А когда Волков уедет, он ведь сам сказал – три дня, не больше, тогда… Тогда я расскажу Вовке всё, и если он меня поймет, кто знает, может наша дружба перерастет во что-то новое? Блин, я так рассуждаю, как… Как шлюха! Еще с одним мужиком не разобрался, уже на другого нацеливаюсь. Что со мной? Нотариус и Волков выходят из палаты, прерывая мои мысли, нотариус прощается со мной, пожимая руку, а Волков, обдав взглядом холодных глаз, бросает: – Жду внизу, у тебя десять минут, ясно? – киваю, чувствуя, как горят щеки. От того мужчины, что так проникновенно пел старую песню, а потом утешающе гладил меня по волосам в машине, не осталось и следа. Передо мной тот, кто хохмил про тест-драйв и принуждал жесткими губами к поцелую. Возвращаюсь к ба, она расслабилась после их ухода, и я впервые в жизни, понимаю, что она уже старая. Всю жизнь она меня поддерживала и вела, теперь мне пора становиться самостоятельным, пора перестать быть инфантильным домашним мальчиком, проводящим вечера не во дворе с ровесниками, а с книгами и старыми историями. Мы не обсуждаем только что произошедшее, что тут обсуждать, всё ясно. Мы говорим о том, что сказал врач, я забиваю в телефон, что ей привезти завтра с утра из дома, но в глаза ей я избегаю смотреть, боюсь, моё согласие на сделку с Волковым она не поймет. И рассказывать о своем решении торговать собой, ради её спокойствия, я не собираюсь. Как и то, что её внук серьезно подумывает сменить сексуальную ориентацию. Хотя, об этом говорить даже самому себе рано. Я не представляю, что меня ждет в постели с Волковым, то есть, конечно, знаю, каким именно способом он собирается меня иметь, но боюсь даже представить. Это же больно, разве можно получать удовольствие от боли? Или у геев получает удовольствие только верхний? Думаю, я скоро узнаю. Краснею еще сильней, Люда думает, что от чувства вины, в чем-то она права: – Дениска, плюнь ты на этого шлимазла*, выучишься, устроишься на работу и сможешь начать всё заново, – гладит меня по руке. Она меня утешает! Да что я за тряпка-то? Почему я всегда готов переложить ответственность на кого-то? Злюсь на себя, и это помогает собраться: – Конечно, ба, не сомневайся, всё будет хорошо! – улыбаюсь ей и смотрю ясно в глаза, пусть она увидит, что я не мямля. – Вот и ладно, – откидывается на подушку и прикрывает веки, – ты придешь завтра утром? – Обязательно, – поднимаюсь, понимая, что ей надо отдохнуть, да и десять минут, отпущенные Волковым, наверняка давно истекли. В коридоре сталкиваюсь с врачом и вспоминаю про деньги. – Можно я завтра привезу вам деньги, – голос опять, блять, звучит по-детски просительно. – Не беспокойтесь, юноша, друг вашей семьи уже внес необходимую сумму, – врач треплет меня по плечу и заходит к ба. А я стою в больничном коридоре с открытым ртом. Друг нашей семьи? Волков, что ли? Мне теперь еще чувствовать себя обязанным перед ним? Обреченно вздыхаю и спускаюсь на улицу.