Красная шапочка vs Волк

КРАСНАЯ ШАПОЧКА Странно, но после того, как мы оба кончили, меня занимает только один вопрос: "Как к нему обращаться?" Почему-то у меня нет никакого чувства стыда или неловкости. Даже страх перед ним пропал. Мы лежим в обнимку на кровати, Волков практически вжимается в меня – по-другому не поместиться, но меня это не напрягает, словно так и должно быть. Словно мы уже тысячу раз так лежали, словно тысячу раз он вытирал мой живот от нашей смешавшейся спермы. Я рассказываю про крыс, похоже, ему интересно, он расспрашивает об их привычках, как называется окрас Дейла, и смеется, когда я говорю, что это сиам, до этого Волков знал только про сиамских кошек. Про себя я называю его Волковым, я уже привык, но как обращаться к нему вслух? Сергей? Серый? Сережа – я в жизни ему не смогу сказать. Он хочет курить и мне приходится сходить на кухню за блюдцем вместо пепельницы. Удивительно, мне жаль было вылезать из кольца теплых рук. Когда возвращаюсь, вижу, что он уже встал с кровати и надел брюки и рубашку. Только в этот момент я соображаю, что сам-то голый, бля, мне даже не пришло в голову прикрыться чем-то, пока я шастал по квартире. Это нормально вообще? Или я какой-то скрытый эксгибиционист? Поспешно одеваюсь, пока он выкуривает сигарету в три затяжки. – Собери всё, что надо, и поехали, – Волков опять стоит у клетки, на руках у него мои ребята. – Куда? – В гостиницу, здесь я ночевать не буду, а спать охота, если честно, – он улыбается от того, что Чип, подняв мордочку, лезет ему в рот, проверяя, не спрятано ли чего вкусного за губами. Надо же, Волков позволяет Чипу исследовать губы и нос, я редко встречаю человека, который так спокойно отнесется к крысиному интересу. Даже Вовка, хоть и брал на руки крысенышей с самого их детства, но к лицу им притрагиваться не давал, не доверял. А Волков доверяет им? Или уверен, что они признали в нем вожака? У крыс ведь есть своя иерархия, Чип – главный самец, а Дейл – ведомый. Только меня Чип принимал за главную крысу, как бы смешно это ни звучало. Застываю посередине комнаты, наблюдая за Волковым. Из лица ушла жесткость, оно почти умиротворенное, морщинка между темных бровей разглажена, четко очерченные губы приоткрыты в улыбке, в глазах непривычная теплота и нежность. Это из-за Чипа или из-за меня? Волков поднимает на меня взгляд: – Не тупи, Дэн, – грубо, но голос мягкий. Из-за меня, думаю я и улыбаюсь непонятно чему, выискивая нужные вещи на Людиных полках, где всё разложено в идеальном порядке, не то, что у меня в комнате. Выходим на улицу, Волков ловит машину, когда я вспоминаю про ключи от лендровера, которые отдала мне утром ба. Блин, я ж совсем забыл, что машина так и стоит у издательства, вот придурок! Объясняю Волкову про ключи и машину, он кивает и говорит водителю, остановившейся возле нас тачки, адрес не гостиницы, а дома на Большом. Когда мы входим в знакомый двор, я протягиваю ключи Волкову, он удивленно смотрит на меня: – У тебя прав нет? – Есть, но… – не знаю, что "но", почему-то я решил, что за руль сядет он. Ба редко давала водить мне машину, даже на права она меня не хотела отпускать – боялась, что я повторю судьбу отца. – Тогда поехали, – Волков садится на пассажирское сиденье, а я осторожно выезжаю из арки, боясь задеть другие припаркованные машины. Хорошо, что уже ночь, машин на дороге немного, но я все равно еду медленно, каждую секунду ожидая, что Волков начнет издеваться над моим вождением. Но он только говорит, где надо перестраиваться и поворачивать. Он, москвич, говорит мне – коренному петербуржцу! Откуда он всё знает, а? Минут через двадцать я заезжаю на парковку гостиницы возле Исаакиевского собора. Ровно встать мне удается только с третьего раза, но Волков молчит и никак не комментирует мои елозанья туда-сюда. Представляю, что бы я услышал от Люды. Наконец, выставив машину посередине белых парковочных линий, мы заходим в гостиницу. В прошлый раз я не запомнил ничего из обстановки, а сейчас осматриваюсь с восхищением – красиво, всё из стекла и металла, люстра из сплошных изгибов и миллиона лампочек эффектно довершает хайтековский интерьер. – Пошли, давай, – торопит меня Волков, – жрать и спать хочу. Ну, может и еще кое-что, – гладит меня по пояснице под курткой, улыбаясь насмешливо. Оу, наверное, он хочет большего, чем было? Я ведь понимаю, что ему пришлось нехерово сдерживаться со мной. И я даже чувствую благодарность за это, но внизу живота снова противно тянет от страха. В номер заходим молча, Волков сразу звонит, чтоб заказать ужин, он же обед, а я понимаю, что тоже есть хочу ужасно, сегодня, кроме утренней яичницы, во рту ни крошки не было. Блин, это же еще только сегодня ба жарила мне яичницу на завтрак, а кажется, что в прошлой жизни! Столько всего произошло – институт, больница, издательство, нотариус, Волков. Я потерял возможность стать владельцем издательства и так давно тяготившую меня девственность. Но издательство я никогда не воспринимал своим, только ба жалко. А вот то, что я лишился девственности, меня определенно радует, так надоело быть придурком, который никогда ни с кем не спал – это в двадцать-то лет! Парням в институте врать приходилось – позорище, только Вовка знал. Задумываюсь, считается ли, что я не девственник, если кончил от чужой руки и сам смог доставить удовольствие другому? Думаю, что считается. Пока мы ждем еду, Волков проверяет почту и кому-то звонит, матерясь через каждое слово из-за задержек в поставках, а я валяюсь на кровати, щелкая пультом, переключаю каналы. Натыкаюсь на фильм "Красотка" и смотрю пару минут, как Джулия Робертс торгуется с Гиром из-за оплаты. "Я бы согласилась на три", говорит она, а он отвечает: "А я бы дал пять". Почему-то от этой сцены мне не по себе. Чувствую себя как проститутка, которую купил Волков. Какая разница, что он не заплатит мне деньгами, он платит мне возвращением более или менее нормальной жизни, в которой его не будет. Я для него просто способ развлечься, он сам так сказал. И как Гир, он за мной не вернется. Унизительно ощущать себя просто секс-игрушкой, к глазам подступают злые слезы. Решительно переключаю канал, попав на новости, пусть будут они. – Переключи эти рожи, – просит Волков, садясь рядом на кровать, – не могу их видеть. Он уже поговорил, а я и не заметил, увлекшись жалостью к себе и ковырянием в душе ржавым гвоздиком самоунижения. Отбирает у меня пульт и, проскакивая каналы, выбирает спортивный, по которому идет американский футбол. – Это и то лучше, – обнимает за плечи и зарывается носом в затылок, – тебе говорили, что у тебя охуенные волосы? – Да, только не такими словами, – смеется, перекатывает меня на спину и целует. Под его губами, чувствуя тяжесть тела и решительные руки, забирающиеся ко мне под джемпер, мне почему-то становится пофиг на все свои сомнения и терзания. Какая разница, почему мы вместе и насколько, главное то, что есть сейчас. И, когда раздается стук в дверь, мне даже жалко, что приходится разорвать объятия.