Красная шапочка vs Волк

ВОЛК Утром просыпаюсь от того, что чувствую легкие прикосновения к плечу – мгновенно напрягаюсь, готовый врезать тому, кто меня коснулся, когда понимаю, что это Дэн. Бля, все-таки непривычно с кем-то ночевать в одной кровати. Смотрю, как он осторожно водит пальцами по предплечью, перебираясь выше к шее, словно изучает на ощупь. Потягиваюсь и сбрасываю с себя одеяло: – Я открыт для исследований, наслаждайся! Фыркает, но его пальцы уже смелее проходятся по ключице, по груди, трогают шрам, обводят сосок и спускаются к животу, заставляя непроизвольно сократить мышцы пресса. Ниже опустить руку Дэн не решается, но я ему помогаю, направляя его ладонь своей. Пока он ласкает мне член, я притягиваю его за волосы и, глядя в полуприкрытые длинными ресницами глаза, целую в губы, скорее облизываю, чем прижимаюсь, ощущая на языке металлический привкус. Нижняя губа еще кровит. Двигаю рукой вместе с его пальцами, задавая нужную частоту, и кончаю с тихим стоном, который ловит его рот. Прикусываю, не удержавшись, губу и слизываю показавшуюся каплю крови – сладкая. Его член тоже стоит, но я не спешу доставить мальчику удовольствие. – Сперва лечение, – говорю я непреклонно, и он переворачивается на живот. Я мажу ему спину мазью, провокационно долго нанося вязкую субстанцию между ягодиц, паренек нетерпеливо выпячивает задницу, и я погружаю скользкий палец в жаркую тесноту ануса. – О-о, что ты делаешь? – Внутри ведь должно тоже зажить, согласен? – продолжаю двигать пальцем, стараясь нащупать простату. – Да-а, должно, – он почти стонет, когда мне это удается, и приподнимается на локтях и коленях, чтобы мне было удобнее. Добавляю второй палец и начинаю слегка ими проворачивать, жаль, что нормально трахнуть его нельзя, я снова чувствую возбуждение. Или рискнуть? Как говорится: "Можно, если осторожно"? Ладно, потерплю. Второй рукой похлопываю его по бедру, намекая на "help yourself", Дэн понимает и начинает дрочить в такт моим проникновениям. Оргазма долго ждать не приходится, он валится на простыни, крича от эмоций. Чувствительный мальчик. Правильно я его бабке сказал, что он страстный, не ошибся. За завтраком, который принесли по моей просьбе в номер, Дэн выглядит получше: отеки с лица немного прошли, правда, синяки стали темнее, ну ничего, они скоро начнут желтеть и пройдут. Дэн периодически посматривает на телефон, но в руки его не берет, и сигналов о сообщениях больше нет. Странно, что Владимир так быстро прекратил свои попытки добиться прощения. Или понял, что достучаться через контакт – не самый лучший способ? Отвожу Дэна домой, у меня назначена встреча в Смольном, сколько она продлится – я не представляю, а дома с крысенышами и ноутом ему будет всяко повеселее. Не знаю, почему я поперся с Дэном до квартиры, а не высадил его у подъезда. Чутьё или интуиция? Но, когда мы выходим из старого дребезжащего лифта, на площадке у двери квартиры обнаруживается тот, благодаря кому Дэн провел не самые приятные последние пару дней. То-то я удивлялся, что сообщений от Владимира больше нет – решил лично поговорить. Правильно, глаза в глаза – оно как-то надежней. Владимир сидит, как побитый пёс на коврике, и смотрит на нас. Нет, не на нас, только на Дэна. Мой рыжик на секунду замирает, а я наоборот, ускоряюсь, чтобы пнуть в живот той гниде, из-за которой я вчера и сегодня не мог полноценно трахнуть того, кого хочу. Владимир даже не сопротивляется, сука, только сгибается от удара к коленям лицом. Уже заношу руку, чтобы въебать уроду по шее, как Дэн пытается меня остановить: – Не надо, перестань! Когда черно перед глазами от ярости, мешать мне, мягко говоря, глупо. Я доношу удар до цели, и Владимир оседает на пол, как мешок с дерьмом, которым он и является. Не собираюсь останавливаться, не так быстро, я еще даже не начал. – Прекрати! – Дэн толкает меня в спину, отчего я чуть не впечатываюсь мордой в стену. – Ты забыл, что он с тобой сделал? – мне очень хочется вломить еще и этому добросердечному придурку, боль в его глазах меня останавливает, но не делает добрее. – Нет, – он отвечает, – не забыл и не забуду. Но это касается только меня и его. Ну неужели! Мальчик просит не лезть в его разборки? Садится перед Владимиром на корточки и переворачивает бесчувственное тело. – Скоро очухается, – я всё еще зол и пелена в глазах не прошла. – Ты его еще прости, мать Тереза, бля! Как Дэн выживает-то в этом мире со своими высокими идеалами и полным отсутствием самосохранения? Не зная элементарных правил вроде "стоящего – урони, падающего – подтолкни, упавшего – добей", которые я усвоил с детства? – Это мне решать! – характер показывает? Смешно. Бесит его мягкость! Какого черта вписывается за этого урода? Или у них это типа "милые бранятся – только тешатся"? – Да делай ты, что хочешь, мне похуй и на тебя, и на этого мудака, – сплевываю на пол. – Ебитесь друг с дружкой и деньги в кружку. Зря я это сказал, чего уж. Зря. Но слово не воробей и так далее. Дэн подскакивает как ошпаренный: – Конечно, тебе на всех насрать, – он запускает пятерню в волосы и взлохмачивает и без того растрепанные кудри. – Что ж ты за человек такой? Для тебя люди – как грязь под ногами, прошел и похуй, если чью-то душу раздавил, да? Как пафосно, думаю, и улыбаюсь в ответ, как улыбался на обвинения в свой адрес с самого детства. Помню, как бесило это директрису детского дома, где я рос. Она аж на говно исходила, когда, вместо того, чтобы оправдываться и обещать, что больше не буду, я стоял перед ней и улыбался на её вопли. Часто мне приходилось дорого платить за эту свою привычку, но я не жалел ни разу. Дэн заводится от моего молчания, от наглой улыбки, которою он воспринимает как подтверждение своих слов: – Только деньги для тебя важны, эти разноцветные бумажки, ради них ты существуешь. В тебе же нет ничего живого, ничего, понимаешь? Ты используешь меня, а потом выбросишь, как ненужную вещь! И даже переживать не будешь, тебе бы в голову не пришло извиняться за что-то или раскаяться! Раскаиваться? Мне? Да он шутит! Я улыбаюсь еще шире. Это его явно накручивает. Он идет пятнами, забавное сочетание белого лба, черно-синих синяков под глазами и алых щек – просто наш флаг на лице. Я вижу, он ждет мои возражения, вижу, что надеется на признания. Наверное, если б я сейчас обнял его и зашептал романтичную чушь о чувствах, он бы остыл. Но я молчу, продолжая скалить зубы. Вглядывается в меня с яростью, за которой так явно дикое требование любви. Думает что-то прочесть по моим глазам? Зря старается. Я знаю, что когда так улыбаюсь, глаза ничего не выражают, кроме равнодушия и полнейшего похуизма. – Да как я только… с тобой… как я мог тебя… как мог хоть на минуту представить, что… – слов у него не хватает, он машет рукой. – Всё, трое суток истекли! Ясно? Не приходи сюда больше! Напугал ежа голой жопой! Очень нужно было с ним возиться, я далеко не филантроп. Вновь садится к начавшему шевелиться Владимиру, поднимает злые глаза: – Всё из-за тебя! Ненавижу! А сам смотрит, замерев. Чего ждет-то? Али не всё сказал? По-моему, достаточно. Я мог бы достать его в секунду и сломать нос еще раз. Но вместо этого наклоняюсь и, захватив тонкую шею рукой, шиплю на ухо: – Ты прав, трое суток истекли. Ты мне больше не нужен, с пластмассовыми пупсами я и в детстве не играл. Не оборачиваясь, выхожу к лестнице. Во дворе смотрю на часы и понимаю, что опаздываю на встречу. А на такие встречи не опаздывают. Что ж, мальчишка мне не нужен, но лендровер еще пригодится. Выезжаю из двора на серый и грязный Суворовский проспект.