Красная шапочка vs Волк

КРАСНАЯ ШАПОЧКА Помогаю Вовке подняться и зайти в квартиру. Садимся вновь на кухне, только не раздеваясь. Если бы не Волков, я бы сам ему врезал, а теперь-то что? Мой когда-то лучший друг и так уже получил по полной. Блин, я думал, Волков его убьет. Догадался, значит, кто меня... Я Вовку не простил, никогда не прощу, но не оставлять же валяться на полу лестничной клетки и не бить же по новой, когда он только пришел в себя? Сидим, молчим, Вовка избит Волковым, я – им. Педерастический любовный треугольник какой-то, да ну на хуй! И на фига я послал Волкова? Почему я всегда сперва говорю, потом думаю? Он ведь за меня пытался вроде как отомстить. Будто я сам не могу за себя постоять. За слабака считает или просто хотел помочь? Теперь ведь и не спросишь, хрен он вернется. Черт! – Дэн… – Вовка наконец размыкает рот, на меня он не смотрит – уткнулся взглядом в скатерть на столе. – Я... – Да понял уже, – говорю резко, – пришел в себя? Кивает. – Ну и вали тогда, не о чем разговаривать! – Прости меня, я не знаю, что на меня тогда нашло, – он выдавливает это из себя, ковыряя ногтем пятно от кофе на светлой ткани скатерти. Интересно, Волков бы просил прощения у меня, если б был на месте Вовки. Уверен, что нет. Я сказал на лестнице правду о нем, он и не спорил, такой и есть – самоуверенный безжалостный самец-победитель, плюющий на всех и вся. Альфа-самец, забравший "Альфу", улыбаюсь грустно своему каламбуру. Вовку я не слушаю, хотя он чего-то бубнит, по-прежнему не глядя мне в лицо. Только почему-то Волков мне нравится и таким эгоистичным мудаком. Да и не такой уж он эгоистичный – вон как со мной возился и за Люду в больнице заплатил. Хотя мог бы ничего этого не делать. И Вовке накостылял за меня. Значит, ему все-таки не насрать? – Если хочешь, ты можешь меня избить, я даже рукой в ответ не шевельну, – предлагает Вовка, отвлекая меня от мыслей про Волкова. Спасибо, что трахнуть его не предложил! Блин, типа, если я ему сделаю еще херовее, мне легче, что ли, будет? Волков, похоже, так же считает. Только нифига, здесь законы Ньютона не работают: сила действия вовсе не равна силе противодействия. Морщусь и встаю: – Ладно, поговорили. Всё равно ничего не исправишь, твои извинения я услышал. Вовка понимает, что больше что-то объяснять бесполезно, тоже встает: – Может, когда-нибудь? Дай мне хоть один шанс. Киваю, чтобы он отстал от меня и быстрее свалил. Вовка, сутулясь, выходит из квартиры, бросая на меня только еще один последний взгляд на пороге: – Как он успел так быстро тебя изменить? Молча закрываю дверь. Чтоб я знал! Я только знаю, что хочу вернуть Волкова и сделать так, чтобы он остался со мной. Пожалуй, ни в чем я еще не был так уверен. Побродив по квартире, поев сам, покормив крыс и почистив им клетку, я решаю ехать к Люде. Во-первых, вчера не был, а во-вторых, она меня поймет, всегда понимала. Приходится ехать на метро. Когда я не нахожу машину во дворе, я понимаю, что ее взял Волков – ключи-то у него в кармане были, мне их он не отдавал. А я снова забыл, что не безлошадный. Как ни странно, меня это скорее радует – будет еще повод с ним увидеться. Ба офигевает, когда видит меня с побитой рожей, но говорит только одно слово: – Рассказывай. За этим я и приехал. Трудно сформулировать то, что у меня в голове, я мнусь, заикаюсь, постоянно вставляя "ну-у", "типа", "такой", "в общем" – все слова паразиты, от употребления которых Люда отучала меня подростком, выползли вновь. Но сейчас она меня не поправляет, не заставляет "выражаться по-петербуржски", только смотрит с печалью и гладит по руке, когда я прерываюсь, чтобы собраться с силами для продолжения. Я боялся, что известие о том, что я все-таки переспал с Волковым, может снова спровоцировать сердечный приступ, но она на удивление спокойно это воспринимает. Затыкаюсь, наконец, и жду ее вердикта. – Отношения между мужчинами были всегда, с древней Греции, а то и раньше. Когда-то к этому общество относилось нормально, когда-то отрицало сам факт. В советское время гомосексуалистов сажали в тюрьму или лечили током в психушках, но, слава Богу, то время прошло, – Люда серьезно смотрит на меня. – Я считаю, что всё, что происходит в спальне по взаимному согласию, касается только двоих и никого больше, тем более государства! Вау, я знал, что ругать она меня не будет – никогда ни за что не ругала, но таких слов точно не ожидал. – Ты ведь знаешь, мой любимый композитор – Чайковский, а любимый актер – Игорь Дмитриев, они оба были геями, но мы ведь их ценим не только за это, правда? – подмигивает, а я в ахуе. – Неужели я стану любить меньше тебя? Меня отпускает, словно с плеч свалилась тонна, я хохочу со слезами в глазах и прижимаюсь лбом к ее плечу, так классно, что она меня поняла! – Кстати, пока я здесь отдыхала, у меня было время подумать, – отдыхала она! – Мне давно надо было пересмотреть свою жизнь, я всё тянула по привычке лямку с этим издательством, которое начал Андрюша, и тебя настраивала на продолжении дела отца. Ба смотрит в окно, а я замираю от неожиданных слов, про что она? Она делала всё с издательством только ради памяти сына? Ей самой это было обузой? – У тебя должна быть своя жизнь, а не та, что отец не успел прожить. Я же видела, что ты не хотел идти на издательское дело, предпочитал программы свои писать, но все равно заставила тебя поступить на технологии полиграфии. Если бы не Волков со своей, хм-м, напористостью, я бы сломала тебе всю жизнь. Теперь ты можешь строить её сам. Вот это да! Охренеть! – Именно из-за Волкова ты оказалась здесь! Хмыкает и неопределенно шевелит пальцами в воздухе: – У меня давно проблемы с сердцем и инфаркт уже второй, я просто от тебя скрывала, тогда я его вообще на ногах перенесла. Так что то, что я сейчас получаю полноценное лечение, а медсестры сдувают с меня пылинки, очень даже неплохо. Она вдруг уточняет: – Это ведь он всё оплатил? Я права? Киваю и вспоминаю, что наговорил Волкову на лестничной площадке, черт, я ведь его оскорбил, а оскорблений он не прощает наверняка, странно, что еще меня не оставил лежать рядом с Вовкой на полу. Ба вздыхает и спрашивает: – Я так и не поняла, что у тебя с лицом? Это ведь не Сергей тебя разукрасил? Ты бы тогда не мог про него рассказывать с такими глазами. С какими такими, интересно? – Не, ба, не он. Мы с Вовкой поругались. Сильно. Еще как, блять, сильно, думаю про себя, вспоминая окровавленную бутылку на кухонном полу. – Он и разбил мне мор… лицо… – За то, что ты разбил ему сердце? – Люда просто убивает меня, спрашивая это, челюсть со стуком падает на пол. – Ты знала?! – Догадывалась, вы, молодые, считаете, что старики ничего не замечают и не помнят, как это – быть влюбленным, – протягивает ко мне руку, ерошит по волосам. – Он всегда смотрел на тебя так, как будто ты единственное солнце в его мире. – И что мне делать теперь? – Дениска, тебе двадцать лет, пора уже перестать меня спрашивать, – укоризненно качает головой, но улыбается. – Решай сам. Она права.