Стадии

Мать всегда занимала совершенно особенное место в его жизни. Дарила нежность, спокойствие и уверенность. Когда её не стало, Спок ощутил себя потерянным, испуганным и разбитым. Таким, каким никогда не был, даже в детстве. У каждой расы существуют определённые нормы реагирования и проявления эмоций. У землян они в большей степени нестандартны и хаотичны. Так, смех или слёзы могут обозначать противоположные по своей наполненности эмоции. Злоба может выражаться криком, молчанием, слезами. Женщины иногда бьют посуду, мужчины – лица друг другу. Это нерационально и нелогично и не способствует выяснению причин недовольства или решению конфликта. Однако большинство людей игнорирует этот очевидный факт. Вероятно, потому что им нравится усложнять себе жизнь. За годы учёбы в Академии, а потом и преподавания там Спок не смог объяснить себе подобной человеческой склонности, но постарался принять её как данность. С приличествующей случаю отстранённостью и смирением. После гибели Вулкана он ещё тешит себя надеждой, что ему удастся пережить это как должно. Как приняли отец и оставшиеся в живых старейшины. Поэтому он ищет уединения, Спок желает в одиночестве побороть, погасить горящие внутри ярость и ненависть. Когда лейтенант Ухура проскальзывает за ним в турболифт, он даже не сразу осознаёт, кто перед ним. Она смотрит на него снизу вверх, неуверенно прикасается к щеке и целует. Спок бы солгал, сказав, что её действия вызывают лишь неприятие. Ощущение тёплых губ на лице едва уловимо знакомо, и где-то в глубине сознания тесно связано с защищённостью и уютом материнских рук. Поцелуй становится глубже, и Спок открывает для себя иную его сторону: это чувственность, и она дарит успокоение пополам с нежностью. Он знает, подобное на Земле случается между теми, кого связывают так называемые любовные отношения. Он видит робость девушки, нечто, что можно классифицировать как участие. Он отстраняет Нийоту, отдавая себе отчёт, что вряд ли в полной мере удовлетворит её эмоциональные потребности. После трагедии прошло достаточно времени, и аффекты более не застилают его разум. Он снова в состоянии трезво оценивать себя и окружающих. Спок осознаёт, что, глядя на Ухуру, он некоторым образом видит в ней другую женщину. Это естественно: образ женщины-землянки раз и навсегда сложился для него в глубоком детстве. Обычно Нийота предпочитает пользоваться парфюмом, обладающим лёгким цветочным ароматом, и становится необъяснимо спокойнее, когда лейтенант обнимает его. Если бы Спок был человеком, он бы, возможно, обманывался, что чувствует запах трав, которые выращивала та, другая женщина. Он не считает это нечестным, ведь любое межполовое взаимодействие основывается на моделях, привитых в раннем детстве. Однако Спок, нужно признать, испытывает некоторый дискомфорт, осознавая, что в их паре его поведение подобно поведению Сарека, который казался неоправданно равнодушным к матери. Возможно, именно поэтому он переносит в отношения с Ухурой своё собственное поведение с матерью, которым всегда пытался как-то компенсировать холодность отца. Вулканцы не лгут другим, они просто не говорят всей правды, особенно в тех случаях, когда им не задают нужных вопросов. Это полезное качество. Также неверно было бы утверждать, что вулканцы лгут себе, нет, они просто игнорируют и замалчивают многие очевидные вещи. Спок не отдаёт себе отчёта, что нуждается в поддержке и одобрении, встречаясь глазами с Нийотой, ищет в ней то, что всегда давала ему безоговорочная материнская любовь. Ранее утро. На исходе время, которое на Земле называют Часом Быка. В комнате полумрак, едва различимы зыбкие очертания предметов мебели. Где-то высоко, в абсолютных тишине и пустоте, в бесконечном молчании Вселенной, совершают свой мерный ход планеты. В комнате бесшумно открывается дверь, ведущая в ванную, и появляется человеческая фигура. Это мужчина. Он замирает. За его спиной беззвучно смыкаются створки серого при этом освещении пластика. Он неуверенно осматривается, словно вспоминая, где находится и как тут очутился. Он никогда не был в этой комнате и в то же время будто узнаёт её, самую странную из всех, что приходилось видеть. Она напоминает те, что были когда-то, во второй половине ХХ века, на Земле. Большие неуклюжие кресла, невысокий нефункциональный стол, занавески на окнах. У одной из стен – большая кровать с тумбочками по обеим сторонам. Даже при скудном освещении – до восхода солнца остаётся чуть менее часа – под простынёй вырисовывается фигура спящего. Мужчина чувствует странное умиротворение при взгляде на неё. Дышать становится легче, он подходит к одному из кресел и садится. Оно неожиданно оказывается удобным. Он не знает, сколько времени проводит в полудрёме, и когда мужчина на кровати начинает просыпаться, в голове проясняется. Кирк. Его зовут Джеймс Тиберий Кирк, и он капитан «Энтерпрайз». Он блаженно улыбается и закрывает глаза, а потом он ощущает взгляд. Спок больше не спит. Солнце взошло, и лучи полосами ложатся на чистый пол, просачиваясь сквозь неплотно задёрнутые занавески. Кирк чувствует тепло на своей щеке. Спок видит, как его гость открывает глаза, моргает от яркого света, и тень от длинных ресниц пробегает по лицу. Чувствуется приближение жары. Воздух в комнате словно наэлектризован. – Могу я поинтересоваться, сколько вы планируете так просидеть и какую цель преследуете? – голос Спока хриплый ото сна и очень тихий, как у человека, который разговаривает сам с собой и не хочет быть услышанным и в этом уличённым. Его гость знакомо усмехается, не размыкая губ. Он с комфортом устроился в кресле, странным образом словно заняв всё сиденье, руки на подлокотниках. Оно больше не кажется слишком большим и неудобным и становится похоже на то, другое, на капитанском мостике. На госте снова парадный мундир, сшитый из жёсткой прочной материи, и, если приглядеться, видно, как она подрагивает с левой стороны в такт биению сердца. – Не знаю, друг мой. Я не помню, – он пружинисто поднимается и подходит к изображению, архаично отпечатанному на бумажном носителе и помещённому за стекло. – Пришёл в себя в твоей ванной… Кто это? Его голос становится задумчивым, он будто пытается что-то вспомнить. Он быстрым привычным движением облизывает губы и продолжает: – Я вчера хорошо расслабился, да? Ничего не помню. Он подходит к шкафу, и матовая дверца, реагируя на движение и тепло тела, проясняется, отражая остановившуюся перед ним фигуру. – Спок, там – я? Он приоткрывает рот и отступает назад, переводя взгляд с изображения на стене на своё отражение и обратно. Он поворачивается и смотрит на Спока. – Капитан… – Джим, – поправляет он с улыбкой. И выглядит так, словно делает это не в первый раз, и это будто даёт ему уверенность. – Каким образом вы узнали, где я нахожусь? Растерянность возвращается на его лицо. Он молчит и снова приоткрывает рот. Привычка, которая не раз становилась предметом насмешек доктора Маккоя. – Понятия не имею, – у него неуверенный голос, будто он повторяет за кем-то, говорит медленно, словно ждёт подсказки. – Смешно, да? Ты спал, когда я вошёл, и не проснулся. Гость выглядит точно так же, как Кирк на том изображении. Сейчас ему могло быть за тридцать, и, учитывая привычку Джима морщить лоб и активно артикулировать, на лице было бы достаточно неглубоких, но заметных морщинок. Спок видел немало капитанов. Ни один из них не сохранял так долго открытый взгляд, почти детскую пухлость губ и лёгкую, немного танцующую походку. Это несовместимо с грузом ответственности за корабль и жизни всего экипажа. Но Кирк, как и все мёртвые, обречён оставаться молодым вечно. Прерывают размышления Спока слова, никак не связанные с предшествующим разговором. – При любом сценарии победа возможна, – говорит мужчина, разглядывая Спока, и чуть улыбается. Его речь звучит как собрание наиболее частотных реплик капитана Кирка. Фраз с записи, которые вырвали из контекста, склеили между собой и прокручивают без какой-либо системы и порядка. Как и всякая запись, Джим насквозь фальшив. – Ой, ну не смеши, Спок! Это же бред. Ты всерьёз считаешь, что я поверю в сказочку про волшебную силу крови Хана? – Напротив, я не утверждал, что ваше выздоровление вызвано сверхъестественными силами или что кровь Хана обладает магическими свойствами. Её воздействие на ваш организм объясняется сугубо научными факторами, поэтому… – Послушай, я знаю анатомию. И считать тоже умею. Чтобы вытащить меня из реакторной и заморозить, потребовалось бы куда больше времени, отпущенного человеческому мозгу, если сердце уже перестало биться. Поэтому – магия. Боунз читал заклинания? Приносил в жертву девственниц? Хотя у нас, кроме Чехова, боюсь, нет претендентов, да и тот… – Джим смеётся своей шутке. – А кстати, где Боунз? Спок ожидал этого вопроса. Заготовленная реплика даётся куда проще первых, произнесённых этим утром слов. – Доктор Маккой на конференции в Пекине. Ваше состояние было стабильным и не внушало ему опасений, поэтому он уехал обмениваться опытом с коллегами. – Ну да, знаем мы этот опыт. Он льётся, горит и даёт по ногам. С каждой минутой Джим всё больше Джим, и уже очень сложно называть его «оно». Знакомые жесты, тон голоса, манера криво усмехаться. Логичные на первый взгляд вопросы и доводы. Однако есть одно но: Джим словно не замечает, что в доме явно живёт только один человек, хотя обстановка об этом просто кричит. Его не смущает, что «его» комната на вид совершенно нежилая и в ней нет медицинского оборудования, хотя, по легенде, он пролежал в коме едва не полгода. И, наконец, он совершенно не удивлён тем фактом, что они со Споком одни в доме, не считая гипотетического Боунза, который очень вовремя уехал. Его абсолютно не удивляет тишина снаружи, отсутствие инверсионных следов в небе и гудения аэрокаров. Позже Джим, пытаясь снять китель, обнаруживает, что борта и застёжки – это имитация. Край пиджака плавно переходит в брюки: весь костюм словно состоит из единого куска ткани. Он чуть рассеяно улыбается и теребит воротник. Потом смаргивает стынущее в ярких глазах отсутствующее выражение и говорит: – Спок, я хочу яблоко. У тебя есть яблоки? – Джим, – мягко произносит вулканец, останавливаясь в дверях гостиной. Даже мысленно Спок постепенно привыкает звать это Джимом Кирком. В конце концов, человека с таким именем в их Вселенной нет. Мужчина мгновенно вскидывает голову и радостно улыбается. Теперь, спустя двое полных суток, он проявляет куда больше самостоятельности. Поначалу он замирал, словно волчок, который перестала раскручивать детская рука, стоило Споку перестать смотреть на него, думать о нём. Джим следовал за вулканцем из комнаты в комнату, будто большая дистанция между ними причиняла ему страдания. Позже Джим сможет возиться на кухне, читать или смотреть голодек без прямых указаний Спока, оставаясь в доме, пока тот ухаживает за растениями в саду. Однако нелогичное стремление совершать ежедневные бытовые действия в компании Джима Кирка игнорировать не получается. Как и то, что в комнате, конечно же, другой человек. Или не человек. Физиологию загадочной аномалии ещё предстоит выяснить. Есть несколько объяснений случившемуся, но без доказательной базы Споку сложно определить наиболее вероятное. Он берёт пробу крови, отговорившись, будто для эксперимента нужна именно человеческая, и вдруг понимает, что абсолютно не хочет знать природы происхождения этого Джима, более того, желал бы если не отключить, то приглушить собственные способности к анализу ситуации и сопоставлению данных. Прикасаясь к запястью мужчины, Спок считывает, что телепатически тот почти полностью зеркалит его собственную катру с поправкой на возможности человеческого разума. Вполне человеческого, но не имеющего ничего общего с теми отголосками, которые Спок улавливал во время мимолётных контактов с капитаном. Анализ крови не проясняет ничего. Джим – весьма условная калька с любого землянина. Физически и ментально. Разница лишь в том, что внешне это Джеймс Т. Кирк последней прижизненной редакции. В детстве Спок несколько раз посещал Землю в качестве сына посла – у людей существует традиция приёмов, на которых подобает присутствовать всей семьёй. Он стоял рядом с матерью, уменьшенная копия отца, идеальный маленький вулканец, скупые жесты, выверенная мимика, сухая, предельно вежливая речь, если к нему обращались. Аманда же, казалось, наоборот, сбрасывала груз вулканских привычек, улыбки становились ярче, смех – громче, а жесты – порывистей. Ничего сверх нормы, принятой для людей на подобных мероприятиях, но для Спока это было как окно, распахнутое в сад жарким земным полднем. Он старался не показать виду, но на самом деле всем своим существом впитывал ту атмосферу, что окружала мать, с восторгом принимал каждый маленький жест привязанности. Совместные с Кирком увольнительные часто напоминают Споку эти приёмы. Джим не слушает доводов о том, что неразумно оставлять корабль без капитана и старшего помощника одновременно. Он считает, что они так много вместе работают, что отдыхать тоже должны вместе. Капитан уверен – Спок это знает, потому что не раз слышал: вулканцы не умеют расслабляться, им в этом необходима помощь, и он готов помочь, он же хороший друг. После этого Джим смеётся. Наверное, это должно обозначать шутку, но Спок осведомлён, что посредством юмора люди часто выражают беспокоящие их мысли. Поэтому он ведёт себя так, словно Кирк говорит всерьёз. Подобная реакция чаще всего веселит и капитана, и доктора Маккоя, которому тот пересказывает особо понравившиеся реплики. Перед увольнительной капитан будто оставляет на корабле холод в глазах и жесткую линию рта, и Спок снова видит перед собой кадета, который смеялся, заигрывал с женщинами и не видел в жульничестве ничего дурного. Джим прикасается к его предплечью, хлопает про спине, пихает локтем, наклоняется ближе, пытаясь перекричать громкую музыку и гомон толпы. Он утверждает, что в клуб или бар во время увольнительной нужно сходить обязательно, даже если не питаешь интереса к алкоголю, танцам и связан отношениями. Потому что иначе в чём смысл этой самой увольнительной. «Ну и кто-то же должен присматривать за мной. Боунзу ведь тоже иногда нужно расслабляться», – наконец говорит он. Спок вполне удовлетворён этим аргументом и благосклонно принимает от капитана все случайные и неслучайные жесты, полные дружеской симпатии. Если бы подобное сравнение было бы уместно, Спок мог бы сказать, что Джим похож на маму: те же непредсказуемые эмоциональность и наивность. Был похож. В случае с этим Джимом они ещё более очевидны. Словно капитан старался скрыть уязвимость за показной бравадой, а Джим просто не знает, как это сделать. Его эмоции настолько обнажены, ясно видные нынешнему Споку. Столь же трогательные, сколь раздражающими были во времена противостояния с Нероном. – Спок, а помнишь нашу увольнительную на Седьмой звёздной базе? Удивительно, что я помню, я ведь нажрался в дупель, и тебе пришлось нести меня на руках, – Джим посмеивается, немного смущённо потирая затылок. Вулканец с отрешённым любопытством задаётся вопросом, насколько зависимы мысли Кирка от того, о чём думает в этот момент Спок. И является ли совпадением заведённый сразу после воспоминаний об их совместном досуге разговор. – Я помню. Своим поведением вы дискредитировали образ командующего офицера перед нижестоящими чинами. И я не нёс вас на руках, а перекинул через плечо.