Флоренс

— Помнишь, как я называл тебя? — Рейнджером. Потому что я была как рейнджер из "Биг Айрон", по-настоящему крутой. Или нам тогда так только казалось. А помнишь, как я тебя называла? — Помню. Джонни. Джонни Ай-Хардли-Нью-Йа. Ты говорила, что однажды я вернусь домой без рук и без ног, потому что нужно уметь так сунуть голову в каждую самую опасную дыру на Ближнем Востоке. — Соуп слышал, чтобы тебя называли Джонни? — Нет. Никто не называет своих капитанов Джонни. Они сидели спинами к теплой переборке. Фло вытянула вперед ногу, икра горела хуже чем в огне. Полковником она перестала участвовать в спецоперациях. Не так много времени прошло, а она уже привыкла к штабу. И отвыкла глотать болеутоляющие после миссий. — Нога? — кивнул Прайс и похлопал себя по колену. — Клади. Фло не без труда положила на него ногу. Прайс ощупал ее от лодыжки до колена и положил ладони на выемку, из которой лет этак двадцать назад осколок начисто выбил мясо почти до самой кости. От тепла рук ей всегда становилось лучше. Боль не уходила, нет. Если ее не могли убрать таблетки, то ее не мог убрать Прайс. Просто терпеть становилось легче. Фло внимательно разглядывала его. Прайс похудел и осунулся, его черты стали жестче, четче. Под кожей выступил саксонский костяк, а так все то же угловатое лицо, нос крючком, острый подбородок. Появились совсем свежие, неглубокие шрамы, но это его просто слегка порезало при быстром подъеме. Ничего такого, что не зажило бы "до свадьбы", отметила она, и про себя добавила: "Он пережил ГУЛаг лучше, чем я думала". А Прайс смотрел на нее с той усталой, внимательной нежностью, которой она не могла ему простить. Так можно было смотреть на девчушек в белых кружевах на конфирмации, на восторженные сладкие-маленькие-шестнадцать, вздыхающие в розовых кустах, на юных мамочек или любимых жен, прижимающих к груди яблочный пирог в звездно-полосатом флаге. На что-то уязвимое, мягкое, нежное, полное любви и надежд, что хочется спрятать в самом сердце и никогда не выпускать в большой жестокий мир, где мягких и нежных пускают в расход в первую очередь. Флоренс Сантанаола не была ни уязвимой, ни мягкой, ни нежной. Она была как сыромятный ремень, как стальной штык, как дезерт игл с полной обоймой. Ей не нравилось, когда кто-то видел в ней что-то, кроме силы. Потому что если кто-то не хочет видеть в тебе силу, а упорно пытается разглядеть слабость — зачем он черт подери это делает и как собирается воспользоваться полученной информацией? Фло любила Прайса больше, чем говорила об этом. Но никогда не позволяла ему так на себя смотреть... А как она сама сейчас смотрела на него? Фло чувствовала нежность и в своем взгляде. Он никогда не был красив, а она никогда не была мила. Но вот они сидят в медотсеке, дожидаясь, пока врач вернется со своими иглами и инъекциями, и любуются друг другом как юные влюбленные в цветочной беседке, держась за руки.