Флоренс

У Флоренс Сантанаолы были крепкие нервы. Самые крепкие в полку. Она велела саперам не паниковать, когда одной ногой стояла на мине. Она откачивала потерявшего сознание лейтенантика, у которого изо рта хлестала кровь, как из питьевого фонтана. Она отстреливалась, пока ее тянули в укрытие, потому что осколком ей чуть не оторвало ногу. Психолог на базе потом говорил, что это все — слабый инстинкт самосохранения. И авантюрный характер. Неженский, он сказал. Рядовой тогда еще Сантанаола гоготнула про себя. Наивный маленький человечек, которому выдали камуфляж и каску, считал, что раскусил ее только потому, что видел, как под формой у нее торчит грудь. У Фло и правда торчала грудь. И иногда на песке от нее оставались кровавые следы, потому что да, было такое время месяца, и она текла как пробитый бензобак. Она плакала, давясь попкорном, когда смотрела красивое кино. Любила цветы, вязаные вещички и сладкий кофе. Это совершенно не мешало быть ей хладнокровной сукиной дочерью. Гершель фон Шепард совершил ту же ошибку. Он забыл, что имеет дело не просто с немолодой итальянкой, не просто со штабной координаторшей, не просто с адьютанткой в орденах. Он оставил у себя в тылу морского пехотинца ВС США. И теперь Фло с Шэдоу Компани играли в прятки. У парней из Шэдоу Компани были тепловизоры, бронежилеты, стильный черный камфуляж, молодость и профессионализм. У Флоренс был дезерт игл, запасная обойма в кармане и две пары стальных яиц. Которые помогли ей не так сильно, как светошумовая граната, которую она бросила в двери запасной радиорубки. Но стальные яйца очень пригодились, когда она вошла вслед за вспышкой света и звука и, вскинув руку с пистолетом, начала аккуратно отстреливать охрану. Она могла стрелять только в лицо, потому что у нее не было времени и нужно было не ранить, а убивать. На них было столько брони, что просветы между каской, очками и воротником были чуть ли не единственным местом, куда она могла всадить пулю. Нужно было действовать чисто, нужно было действовать быстро. Она это умела. Флоренс с удовольствием отметила, что не потеряла сноровку: из пяти остался только один. Он засел за шкафами и открыл огонь на поражение, но портативная станция связи стояла удобно, за большими компьютерами и близко к двери. У Фло была еще одна светошумовая граната, но она не могла ей воспользоваться: оглушив его, она оглушила бы и себя. Она знала, что подкрепление придет по коридору. И знала, что загнала себя в ловушку. Фло сделала все, что могла. Она была виновата только в том, что хотела выждать, чтобы собрать на Гершеля настоящий компромат. И, пока она ждала, он дал команду на уничтожение Прайса. Фло не жертвовала собой. Такое уж у нее было правило. Она спасала, она дралась, она стояла до последнего, но она не жертвовала собой. Живой она была полезнее, чем мертвой. Живой она была опаснее. Но точка невозврата была пройдена: в пустыне, на секретной базе с камерами, ловушками и первоклассной охраной даже такой опытный морпех, как она, продержался бы недолго. У Фло было два варианта: дорого продать свою жизнь, или дорого продать свою жизнь и попытаться спасти Прайса. Почему — Прайса? Потому, что он был единственным, кто мог остановить Макарова. Фло выходила из игры. А Шепарду она позволить то, что он собирался сделать, не могла. Нет ничего хуже, чем бросить своих людей. Хуже только — подставить их, убить и сжечь трупы в каком-нибудь овраге. Своих солдат, своих бойцов. Своими же собственными руками! Она знала почерк Гершеля, догадывалась, как все будет. Во Фло все восставало, когда она думала об этом. Собственная смерть казалась ей неудобным, но неизбежным стечением обстоятельств. А вот смерть Шепарда — целью номер один. Все, что она могла сделать, чтобы приблизить цель — это оставаться живой как можно дольше. Фло перевернула стол, с которого посыпались ноутбуки, радары, папки, патроны, пластиковые стаканчики с дрянным кофе, черным и густым, как нефть. Она несколько раз выстрелила в сторону шкафчика, только чтобы парень из Шэдоу Компани не расслаблялся, и, доверившись памяти пальцев, выбрала частоту. — Рейнджер двенадцать-ноль-один вызывает Прайса, Рейнджер двенадцать-ноль-один вызывает Прайса, — Фло повторяла, до тех пор, пока не услышала его голос, прерывающийся стрекотом выстрелов: — Прайс на связи, Рейнджер, как слышите? Стол прошила пулеметная очередь. Одна из пуль с чпоканьем прошла через ее руку. Фло выругалась. Когда звон в ушах стих, она услышала как вверх по коридору грохочут армейские ботинки. У нее осталась всего одна обойма, которую она не успевала вставить, и две гранаты, одна из которых была осколочной. — Шепард собирается зачистить вас, — рявкнула Фло, перехватывая рацию здоровой рукой. Когда она согнула локоть, из дыры в камуфляже начала толчками выливаться кровь. — Он на пути к Роучу и Гоусту, он уверен, что данные у них. Если вечеринка у вас еще не началась, это значит, что скоро начнется! Новая очередь разнесла станцию связи. Фло едва успела заслониться руками, осколки шрапнелью полоснули ей по лицу. Теперь стреляли одновременно и сзади, и спереди. Пули крушили кости, рвали в клочья мясо, разрывали внутренности. Боль была такой страшной, что в какой-то момент Фло оказалась за ее пределами, далеко за стенами маленькой пещеры, оборудованной как шпионская лаборатория, высоко над пустыней, тихой и до отупелости сонной в преддверии бури. Шагнуть из тела оказалось не сложнее, чем в открытую дверь. Туда, вперед, дальше, где бесконечность — не предел. Где ее ждут все ее девочки, все ее мальчики, всех, кого она отправила на смерть и кто никогда не возвращался к ней в кошмарах, потому что Флоренс знала — они умерли с честью; они умерли, сражаясь; они умерли, выполняя свой долг. Теперь настала очередь их полковника. Но даже в смерти полковник Сантанаола оставалась морским пехотинцем. А морские пехотинцы никогда не сдаются. Кроме тех случаев, что, пожалуй, сдаются, со смешком добавил голос, подозрительно похожий на голос Григгса. Григгс. Да, Григгс любил пошутить. Ее полутруп вырвал зубами чеку, скалывая резец. Дальше было несложно. Граната и сама не удержалась бы в немеющих пальцах.