Игра отражений

Теодор, как и полагалось аристократу и вообще вежливому человеку, проводил экипаж леди Эсташ-Канниг до самого парадного подъезда, оттер лакея и сам открыл дверцу и подал даме руку. — Прошу вас, леди. Жозефин выпорхнула наружу, отблагодарила его еле заметной улыбкой и вежливым: — Благодарю, вы сама любезность. — Могу я надеяться в скором времени снова увидеть вас, леди? — осторожно придержав затянутые в замшу пальцы, спросил Тео. — Наверное, — Жозефин смешалась. — Я… Я буду завтра на королевском балу. — Я буду ждать вас там, — пообещал лейтенант, четко, по-военному, откланялся и взлетел в седло. — Доброй ночи, моя леди! Жозефин изумленно ахнула уже за дверью: — «Моя»? Он назвал меня «моя леди». — Милая, ты вернулась? — из кабинета уже спешил навстречу граф Луи. — Все хорошо? — Да, отец, все замечательно. За мной ухаживал такой красивый мужчина. Граф нахмурился: — Это кто же? — Теодор Дамайн, брат леди Кристины. Кандидатура лорду Луи сразу же не понравилась — второй сын Дамайнов совсем недавно считался любовником леди Уилсон. — Он такой замечательный, отец, так ухаживал, говорил мне комплименты. — Будь осторожна, милая. Молодые люди все такие поначалу, — чувствуя себя старой дуэньей, ворчал граф, помогая дочери снять плащ. — Вскружит тебе голову… — Ну что ты, он будет ждать меня завтра на балу. Отец, даже если это просто светская любезность, я так хочу почувствовать, каково это… Когда за тобой ухаживают. — Ты достойна большего, Жози. Тем более что ты королева, пусть эти жалкие смертные и не знают этого. Да, матушка хотела тебя видеть. — Хорошо, отец, уже иду, — Жозефин поднялась наверх, в комнату матери. Про себя она горько усмехнулась — «большего». Кто даст хоть что-то Невидимке, альбиносу? Отец женился на яркой красавице в надежде, что его дети не унаследуют его блеклую внешность, впрочем, характерную для нейрисс. Вышло же… вышла совсем не смешная шутка богов или демонов: родилась она, до полусмерти испугав сначала повитуху, потом свою мать, и расстроив до слез отца. Возможно, другие дети были бы красивее, здоровее, но леди Кларисс через два года после рождения Жозефин заболела типичной для аристократок хворью — чахоткой, и вот уже шестнадцать лет медленно умирала. Она вошла в полутемную комнату, где отчетливо пахло близкой смертью и лекарствами: — Добрый день, матушка, вы хотели меня видеть? — Да, малышка, — графиня Кларисс попыталась сесть, но у нее совсем не осталось сил. — Как прошел твой выезд к Даркмайрам? — Прекрасно, матушка, — Жозефин помогла ей приподняться, поправила подушку. — За мной ухаживал Теодор Дамайн. — Да? Это хорошо, я помню его. Кажется, теперь он лейтенант гвардии? — графиня раскашлялась, прикрывая рот платком, потом поспешно свернула его, но запах крови и алая кайма на бледных губах все сказали Жозефин яснее слов. — Да, матушка. Ну что же вы, вам ведь еще нужно поприсутствовать на моей свадьбе. — Непременно поприсутствую, малышка. Не смогу же я пропустить такое радостное событие, — улыбнулась женщина. — Теперь иди, снежинка моя, иди. Тебе, наверняка, нужно отдохнуть и разложить впечатления от сегодняшнего дня по полочкам… И записать их в дневник, я права? — лукавая улыбка совсем не вязалась с измученным лицом графини, хоть и осветила его, как лучик солнца. — Да, матушка, — Жозефин поцеловала ее в щеку и ушла к себе, вернее, к единственному своему другу, которому поверяла все тайны и мечты. Первый ее дневник был подарком матери: переплетенный в светлую кожу, с дорогими листами беленой бумаги и золоченым обрезом, с кэр-исскими тиснеными узорами на переплете. Сейчас у нее был уже четвертый дневник, все такой же красивый, заполненный уже на две трети. Жозефин переоделась в домашнее, села к столу и задумалась, как описать то, что сейчас творится у нее на душе? Словно калейдоскоп кружился сейчас в ее чувствах, от искристой радости до черной тревоги от болезни матери. Наконец, она решилась и вывела: «Сегодня за мной впервые ухаживали на званом вечере. Это было очень необычно и красиво. Наверное, это просто К. попросила его так сделать, но все равно, она могла бы и о таком ведь не просить». Вспомнилось, как он смотрел, удивленно-растерянно, словно не веря, что в ее бесцветном теле, под строгими покровами, может скрываться такой голос. Жозефин фыркнула, обмакнула перо в чернила и продолжила: «Он проводил меня домой и, прощаясь, пообещал ждать меня на завтрашнем балу. А еще назвал „моя леди“. Это что-то должно значить, не так ли?» Ну не всех же девушек он так называет? Если б это действительно было нечто большее, чем простая вежливость. Но это свое отчаянное желание она записывать не стала, опасаясь неизвестно чего. «Матушка совсем плоха. Сегодня я видела кровь у нее на губах, и мне страшно. Я так хочу, чтобы она выздоровела. Лекарь, что был третьего дня, только разводит руками и предлагает отправить ее на воды, на север Сагранзы.» Лекари все как один сошлись во мнении, что леди нужно отправить в теплую страну к морю. Но вынесет ли она дорогу? И кто отправится с ней? При мысли о том, что нужно будет собраться и куда-то ехать, у Жозефин сжималось сердце и тряслись поджилки. Она и с балов старалась уехать побыстрей, вернуться в родную раковину и спрятаться ото всех. Но матушке нужно тепло… Отец не сможет — он слабее, ему покинуть место, где родился, будет еще сложнее. А больше у них нет никого. Ей придется. Жозефин зябко вздрогнула, обнимая себя за плечи. — Я ведь хочу, чтобы мамочка выздоровела. Я очень этого хочу! — вспоминая затверженные молитвы перед сном, шептала она, стоя у постели на коленях и глядя на выглянувшую краем из-за туч луну. — Пожалуйста, пусть она выздоровеет! Луна ничего не отвечала, да и никто не спешил подать Жозефин знак, что ее мольбы услышаны. Пришлось ложиться спать, отчаянно надеясь, что завтрашний день будет лучше. Леди Кларисс скончалась ночью, выпив слишком большую дозу опиумной настойки. Перед тем, как пойти на этот шаг, она долго размышляла, написала письма дочери и мужу, для чего, собрав все силы, встала и устроилась в кресле за столом. Там же она и умерла. «Луи, дорогой, я все понимаю и не хочу быть для вас с Жозефин обузой. К тому же, с каждым днем мне все хуже, и не хотелось бы доживать до момента, когда мой разум помутится от боли. Я говорила с лекарем. Он совершенно не уверен в том, что даже самые чудодейственные воды сумеют спасти мне жизнь. К тому же, климат Островов рано или поздно все равно убил бы меня, а заставлять тебя или Жози срываться с места, ставшего вам домом, до конца моих дней — слишком жестоко. Я ведь знаю, кто ты, у меня было много времени поразмыслить, вспомнить сказки, что в детстве мне рассказывала няня, и кое-что сопоставить. Я рада, что ты был со мной, я счастлива, что у нас родилась Жози, я благодарна Создателю за то, что дожила до ее дебюта и даже дольше. И я люблю вас обоих. К.» — Мама… мамочка, — лепетала Жозефин, не понимая, что случилось. — Папа, а что с мамой? Почему она спит в кресле? Ей стало лучше? — Мамы больше нет с нами, малышка, — крепко обняв дочь, прошептал граф. — Она… ушла. Жозефин разрыдалась так, что пришлось вызывать лекаря, который кое-как сумел напоить ее успокоительным отваром. С каждой минутой бала Тео становился все мрачнее: его Леди-Невидимка сегодня не прибыла. А потом он услышал перешептывания в «змеином углу», где собрались матроны и сплетницы: — Леди Эсташ-Канниг скончалась, какое горе… И сердце оборвалось. Как — скончалась? Почему? Тео, наплевав на все, бросился прочь из дворца в гвардейские конюшни, ведь прибыл он на бал в карете, по настоянию родителей. Оседлав первую же попавшуюся лошадь, лейтенант понесся к дому Эсташ-Каннигов. Слуги немного развеяли его опасения — умерла старшая леди. — Боюсь, милорд пока что не склонен принимать гостей. — А леди Жозефин? — Она спит. — Передайте мои искренние соболезнования лорду и леди. Возвращаться на бал не имело смысла — он отправился туда только ради встречи с Жозефин. Правда, стоило бы вернуть лошадь и вернуться домой в экипаже. Так что Тео, плотнее укутавшись в плащ, все же направился обратно в казармы, а оттуда, мечтая немного согреться и выпить, во дворец. — Ах, мой милый Тео, куда же вы пропали? — визгливый голосок леди Уилсон ввинтился в уши. И как он раньше мог считать его красивым? — Навещал невесту, — огрызнулся Тео. — Ч-что? Невесту? — от неожиданности у леди, которую иначе, чем «леди-шлюшка» Тео про себя не называл, пропал дар речи. Зато диалог был услышан другими дамами, немедленно пожелавшими выпытать подробности раньше официального объявления о помолвке. — Ну, мы еще не разговаривали, но я очень бы хотел назвать ее своей невестой официально, — отбивался несчастный лейтенант. — Откройте ее имя, младший лорд Дамайн, — посоветовали ему, — пока любопытствующие дамы не порвали вас на кусочки. — Я не могу открыть имени моей дамы без ее позволения, — вывернулся Теодор. Наконец, ему удалось вырваться из круга дам, найти глазами чету Даркмайров и жестом попросить маркиза о разговоре. Доминико извинился перед супругой и направился к родственнику, гадая, что произошло — нужна помощь с леди Уилсон? — Маркиз, я прошу вас быть моим посредником в заключении помолвки с леди Эсташ-Канниг! — шепотом выпалил Теодор, чувствуя себя не зрелым мужчиной тридцати лет, а, черт возьми, зеленым юнцом. — А вы точно уверены? — Доминико нахмурился, такая скорость решений его удивила. Теодор усмехнулся: — Считаете, я тороплюсь? Нет, маркиз, я имел время подумать. Конечно, не стоит думать, что я безоглядно влюбился, единожды увидев леди Эсташ-Канниг. Но вчера я имел беседу с родителями, и они согласились, что эта партия была бы нам выгодна. Семейство Эсташ-Канниг довольно богато, пусть и не слишком влиятельно. Со своей стороны, я гарантирую леди Жозефин уважение и достойную жизнь. — Что ж, если вы уверены, я готов помочь вам. — О помолвке объявим в узком кругу — у леди Жозефин этой ночью умерла мать, свадьбу придется отложить на год из-за траура. — Да, я понимаю, — вздохнул Доминико. — Так и сделаем. После похорон леди Кларисс я займусь устроением помолвки. Теодор склонил голову: — Буду вам несказанно благодарен. Он откланялся и покинул бал. Маркиз же вернулся к жене. — Есть две новости. Первую ты уже, наверное, слышала, mi caro, у Жозефин умерла мать. — Да, нужно будет выразить соболезнования и поддержать бедняжку. — И вторая: твой брат выразил желание объявить помолвку с леди Эсташ-Канниг, попросив меня стать посредником в этом деликатном деле. Кристина чуть не упустила веер: — Тео??? — Ну не Александр же, он занят. Теодор был честен и предупредил, что любовью там и не пахнет. Скорее, он таким образом спасается от «охоты», которую твоя тетушка не преминет организовать. Жозефин, насколько я понимаю, ему симпатична, он обещал окружить ее заботой и уважением, но не более. — Ничего, стерпится-слюбится. Главное, начать с уважения. — Думаешь, это хорошая партия для них обоих? — Я думаю, она отлична, — уверила Кристина мужа. — Теперь, главное, ничего не перепутать в процедуре сватовства. Я ведь изучал только наш церемониал. Ты мне поможешь? — Да, — Кристина задумалась. — Надо спросить дядю Джона, я тоже не сильна. — Так и сделаем, — Доминико склонился перед ней, приглашая на танец. Перт, крупный город и порт неподалеку от Савентума, но расположенный не в болотистой низине, а в живописнейшей бухте, окруженной скалистыми холмами, был, пожалуй, одним из самых красивых городов Островного королевства. Выстроенный в незапамятные времена еще основателями этого государства в том самом месте, где их многовесельные триремы бросили якорь, он развивался и рос. Одна из крупнейших верфей королевства также располагалась здесь. Но достоинством Перта было не только расположение. Город славился своими минеральными источниками. Более южное расположение относительно Савентума обусловливало иной климат, морской воздух смешивался с воздухом вересковых холмов, уже более столетия облагороженные и обустроенные источники дарили целебную воду, что летом привлекало сюда желающих поправить здоровье аристократов. Зимой же город казался довольно тихим. Купить тут дом было задачей не из легких — мало кто решался покинуть родное место, еще и такое чудесное. — Вот разве что есть один дом, — слегка поколебался лавочник, которого Уилл взялся расспрашивать. — Вон там, видите, на холме, такой розовый, каменный? Старик умер, не оставив наследников, желающие купить дом пока не слетелись, если успеете, будет вашим. Уильям, оставив жену и племянника на небольшом и весьма уютном постоялом дворе, отправился разузнавать все о доме, который был несколько больше, чем он предполагал купить, практически, как небольшой особняк — в два этажа, с обширным садом и приусадебным хозяйством. Снаружи, при близком рассмотрении, оказался довольно запущенным, требовался ремонт, перекрыть крышу, сменить окна. Дом казался брошенным псом, еще не старым, но грязным и неухоженным, которому требовалась хозяйская рука. В сердце Уилла что-то дрогнуло. — Я его покупаю. — Вы уверены? Домик-то не ахти, ремонт делать… — засомневался поверенный от магистрата, занимавшийся продажей дома. — Я все сделаю, — отмахнулся Уилл. Увидев интерес покупателя, поверенный заломил несусветную цену. Уилл, хмыкнув, поволок его в дом, указывая на все недостатки. Торговались они отчаянно, но никакой равнинник никогда не переторгует хайлендера. Поверенный только после получения на руки мешочка камней осознал, что продал дом на треть дешевле, чем собирался. Как будто проклятая каменюка на нервы сама действовала, заставляя соглашаться. В сердцах сплюнув на едва расчищенную подъездную дорожку, он развернулся, мстительно оставляя чертова покупателя в чертовом доме. Пусть-ка теперь добирается до магистрата пешком. Под ноги попался какой-то корень, зацепил, рванул. Мужчина выругался, взмахивая руками. Мешочек с драгоценными камнями вырвался из его рук и, взлетев, канул в сугроб. Поверенный бросился, было, его раскапывать, но быстро понял, что раньше весны не сыскать, ругаясь и ворча, ухромал к карете. Уилл, стоявший у окна и видевший все, хохотал, как сумасшедший, похлопывая по широкому дубовому подоконнику, как по холке умного пса. — Ну, что ж, теперь мне тебя подремонтировать. Сначала, пожалуй, займусь крышей. В неделю, глядишь, и управлюсь, ежели плотников найму на верфи. Дом отчетливо вздохнул-скрипнул и затих в ожидании. Неделя эта, а за ней и следующая, пролетели, словно стая суматошных галок. Бригада плотников разобрала крышу, сорвала вздувшиеся полы второго этажа, даже кое-где на первом, меняя прогнившие доски на новые. Крутая крыша вскоре засверкала новенькой терракотовой черепицей, рассохшиеся окна сменились новенькими рамами, блестящими золотистым лаком, перестала скрипеть переложенная и крепко сбитая лестница, прочихались сажей и пеплом камины, которые Уилл чистил сам, перемазавшись с ног до головы. Дом сверкал и сиял, заставляя поверенного скрипеть зубами — продешевил, прогадал, да еще и плату упустил. Найти мешочек с камнями он уже не надеялся: снег со двора убрали, расчищая место под строительные материалы. — Проклятый дом, в нем точно призрак бывшего хозяина, говорю я вам, — вещал он. Он даже не подозревал, что Уилл, подождав, пока мужчина уберется подальше, не поленился сходить и поискать свои камни. И, как ни странно, нашел, только не в сугробе, а рядышком, на ветке кривой яблони, совсем низко склонившейся к земле треснувшей веткой. Горец, видя непорядок, подвязал и подпер ветку. Даже если и высохнет, весной можно будет убрать. Эдме, слушая в таверне рассказы о проклятом доме, только пугливо вздрагивала. А узнав, что именно его Уилл и купил, вообще едва не расплакалась. Вернувшийся на постоялый двор муж заметил, что девушка явно не в порядке, и пристал с расспросами. — Говорят, что в доме водятся призраки. Я их боюсь. — Глупости, малышка, — рассмеялся Уилл. — Завтра, пожалуй, поедешь со мной и сама увидишь — дом светлый и хороший. Если и водится там кто, то он вовсе не прочь, чтоб мы там поселились. Кстати, я нашел в кабинете портрет какого-то старикана, видно, бывшего хозяина. Ничего такой старик, суровый, но видно, что не злой был. — А поверенный сказал, что там как раз его призрак и водится. — Ну, значит, нужно поставить для него чарочку настойки и положить краюху хлеба. Добрая память и призраку приятна. А ты не бойся, зайчонок. Никакой призрак тебя не тронет. Эдме прижалась к мужу потеснее и решила, что он прав, зачем призраку ее обижать? Дом ее поразил: он был совсем не похож на то, что Эдме себе навоображала, слушая злые россказни пьяного поверенного и глупые сплетни охочих до этого дела кухарок. Стены из местного, розовато-белого камня в солнечный день, выдавшийся на удивление теплым, казалось, светились под черно-серой паутиной веток и стволов плюща, кое-где оплетавшего их. Приветливо скрипнуло широкое крыльцо, двери распахнулись едва ли не сами. На пол ложились пятна солнечного света, не хватало только греющейся в нем кошки, и Эдме решила, что непременно попросит Уилла завести маленькую мурлыку. — Тут так здорово, — восторгалась Эдме. — А где будет моя комната? — Там наверху есть одна, с широкими окнами на юг. Тебе как раз вышивать будет светло, и камин там большой, тепло будет. Показать? — Да, — Эдме запрыгала. — Покажи. Она красивая? Там свежий воздух? Уилл подхватил ее на руки и понес наверх, показывать весь дом. На втором этаже было четыре комнаты: две больших спальни по обе стороны от лестницы, пустая и гулкая комната по правую руку от одной из них, которую Уилл решил сделать детской, когда придет время, и небольшая угловая комнатка по левую руку от другой спальни, тоже пока совсем пустая, но, судя по нежному рисунку выцветших тканей, которые пришлось содрать со стен и заменить, когда-то это был будуар леди-хозяйки дома. — Это она, да? Это моя? — Эдме спрыгнула с рук мужа и забегала, заглядывая в каждый угол, сунулась в камин, потом побежала рассматривать окна, светло ли будет, хватит ли ей воздуха. — А вы с Виктором будете в какой спальне жить? Уилл смутился, он даже не думал об этом. — Э-э… не знаю, малышка. А почему «вы с Виктором», а не «мы с тобой»? — Но ты же с ним хотел брак, а не со мной, — проницательно посмотрела Эдме. — Это не значит, что ты для меня значишь меньше, чем Вик, — честно ответил горец. — Хоти я только с Виком быть, нам хватило бы и корабля, зайчонок. А вот дом я покупал для тебя в первую очередь, для наших детей. Ну, и чтоб мышу было куда возвращаться. — А ты отправишься в море, да? — Ну, хотелось бы. Но не скоро еще. Сначала нужно обжиться, потом — купить корабль и набрать команду, попробовать ее в деле в малом каботаже, это такие короткие рейсы вдоль берега, из одного порта в соседний. — Давай посмотрим спальни. И детскую. — А потом я тебя с этим самым «призраком» познакомлю. Ну, в смысле, портрет покажу. — А он… А он нестрашный? — Увидишь, — усмехнулся Уилл. Спальни были большими и уютными. Старая мебель, добротная, резная, с витыми столбиками балдахинов, каким-то чудом не пострадала от сырости, только занавеси и перины пришлось сжечь на заднем дворе, да сменить пару досочек в рамах. Матрасы Уилл уже заказал, причем, не привычные местным сенные или перьевые, а набитые не слишком плотно свалянной шерстью. По сути, это были войлочные пласты, обшитые двумя чехлами — из плотной шерсти и полотна. — Я хочу эту, — по каким признакам Эдме выбирала спальню, было неясно, но в одну из них она буквально влюбилась. — Вот и хорошо. Тогда подумай и скажи, какие ткани ты туда хочешь на полог, шторы, ковер какой, ну, и прочее, что там нужно будет. Хорошо? — А я не знаю, — растерялась Эдме. — Ковер… Ну, хочу ковер, теплый, чтобы босиком ходить. Шторы красивые. А полог, ну, чтобы тоже был красивый, и можно было делать из кровати домик. И кошку, чтобы мурлыкала. Уилл рассмеялся: — Хорошо. А цвет какой хочешь? И кошку тебе найдем, а то как же. Кошку обязательно, чтоб в дом первая вошла, когда переезжать станем. — Зеленый, это мой любимый. А кошку серую в черную полоску, и чтобы грудка белая. — Ну, это уж какую поймаю, — хохотнул горец. — Теперь идем знакомиться с «призраком». Портрет старого хозяина дома — в этом Уилл не ошибся — висел над камином в кабинете. Нарисованный в традиционной островной манере, на темном фоне и в темных бархатных одеждах, он, тем не менее, не казался мрачным. Особенно, если, присмотревшись, заметить улыбку в уголках губ и в глазах старика с абсолютно седой львиной гривой волос. Породистое лицо, заметный шрам на левой щеке, вероятно, когда-то перебитый нос — скорее всего, бывший капитан, так и не сподобившийся завести семью. Или потерявший ее? — Он такой одинокий и грустный, — пожалела Эдме бывшего владельца дома. — Надеюсь, он не против, что мы будем жить в его доме. — Не думаю, что он был бы против. Этот дом казался совсем развалюхой, а теперь наоборот, так что он явно рад новым хозяевам. Мое почтение, сэр, — Уилл отсалютовал портрету. Тот словно улыбнулся, Эдме была готова поклясться, что выражение лица изменилось. Скрипнула и вдруг отошла в сторону резная деревянная панель прямо под портретом. — Хм, что это? Надо бы попра… Ого! Уилл, шевельнувший панель, остался с нею в руках, разглядывая тайник, полный каких-то шкатулок, мешочков, свитков и перевязанных бечевками кип документов. — А что там? — удивилась Эдме. — Его записи? — Документы, ага… Так, это, кажись, гроссбух, вечером почитаем. А это… карты? Все же капитан. Векселя, хм… Деньги. Драгоценности, — Уилл открывал шкатулки, мешочки, расставляя их на столе. — Ну, спасибо, сэр. Королевский подарок. Как же вас зовут? Он принялся внимательно пересматривать бумаги, пока не нашел то, что искал: капитанский патент на листе гербовой бумаги, потертый и выцветший за долгие годы. Но имя его владельца прочесть еще было возможно. — Джеймс Фредерик Хантингтон? Да чтоб меня черти взяли! Неужто сын адмирала Хантингтона? Или внук… — А этот адмирал, он кто? — робко спросила Эдме, с любопытством рассматривая бумаги. — А это, малышка, тот человек, который завоевал нашему Королевству славу самой сильной морской державы. Даже Сагранза не может похвалиться таким флотом, как наш, и все благодаря ему. Звали его Фредерик Конрад Хантингтон. А это, похоже, все-таки его внук. Жаль, воистину жаль, что прервалась линия. — А может, у него были дети? — Почитаем дневник — узнаем. Надеюсь, он не был бы против. Вдруг, да и есть где-то у него родичи? — Хорошо. А они… Ну, не знаю, надо им сказать, что он скончался? — Сначала их нужно будет найти. Думаю, деньги и драгоценности надо пока оставить в неприкосновенности. Вдруг, в наследниках дама какая будет? А денег у нас тоже немало, — Уилл сложил все шкатулки и мешочки на место, приладил панель, тихо щелкнувшую и вставшую, словно и не открывалась. Документы он сложил в мешок, чтобы прочитать вечером на постоялом дворе. Ночевать в доме пока было нельзя, без мебели и прочего добра. Эдме помахала портрету рукой, прощаясь. И снова показалось, что старик Джеймс на нем подмигнул, усмехаясь. В гостинице Эдме забралась в кресло у окна, дышать воздухом и перебирать свои нитки, пока муж читает бумаги. Уилл разбирал очень аккуратный, но мелкий почерк, как выяснилось, барона Хантингтона, читая нечто, больше похожее на судовой журнал, чем на дневник. Это была толстая книга, которую он сперва принял за гроссбух, с педантично и аккуратно проставленными датами и даже временем. Он заглянул в самый конец и поразился: записи велись почти сорок лет. — Ну как, ты нашел что-то про его семью? — Эдме была любопытна как котенок. — Эдме, пожалей мои глаза, я, конечно, читаю бегло, но почерк у нашего капитана бисерный, иначе не сказать. Пока что только о его свадьбе нашел. Эдме засмеялась и вернулась к ниткам. Нужно вышить что-нибудь красивое для второго мужа. Она вышивала, а Уилл читал до позднего вечера. Когда же оба устали, и отложили свои занятия, МакТавиш сказал: — А ведь у капитана Джеймса была семья, малышка. Жена и дочь. Тридцать восемь лет назад они плыли к родственникам баронессы Хантингтон, и корабль разбился о Шевскую банку во время шторма, неподалеку от Ставроса. — Какой ужас… Его семья, они выжили? Нет? Наверное, иначе бы они дали о себе знать. — Капитан искал их, но не нашел никаких следов. Его дочери тогда было семь лет. Может быть… — Уилл замолчал на полуслове, задумавшись. — А как ее звали? — Жену — Амалия, а дочь — Анастасия. — Красивые имена, — Эдме вздохнула. — Как жаль… Старичок показался мне добрым, почему судьба так несправедливо поступила? — Бывает, малышка. Иди сюда, совсем уже озябла. Нужно купить тебе меховые сапожки, чтоб ходить в них в доме. Мягонькие такие, — Уилл прижал к себе тонкое тельце жены, согревая, укутал ее одеялом. Эдме потерлась щекой о его колючую, как еж, щеку, засмеялась. Все-таки ей повезло в жизни так, как она даже не надеялась. У нее самый замечательный первый муж, а второго она еще узнает, но, как ей казалось, Уилл бы не выбрал плохого человека в мужья. — А ты, правда, подаришь мне кошку? Теплую и мурлычущую? Отец не разрешал кошку. Говорил, что я слишком хилая, чтобы даже за собой ухаживать, а кошку я уморю. — Ты прости, Эдме, но твой отец… — Уилл проглотил крепкие ругательства, так и рвавшиеся с языка, — не самый умный хайлендер. И я тебе разрешу все, что захочешь, в пределах разумного, конечно, так что сотню кошек не проси. — Сто кошек — это очень много, нам негде будет жить. — А ты у меня умница, — Уилл поцеловал ее в кончик носа и погладил по спине. — Спи, зайчонок. Завтра будет мно-о-ого работы. Эдме послушно закрыла глаза и почти сразу задремала. Снились ей кошки, много теплых, пушистых, играющих и кувыркающихся кошек.