Оборотная сторона бессмертия

      Блейз ждал больше недели, наблюдая, как два взрослых человека осторожно и трепетно восстанавливают разорванные отношения.                Кингсли ему нравился. Он был непередаваемо мил в своей робости и взволнованной неуклюжести при появлении на горизонте миссис Забини. Блейз с улыбкой следил взглядом за матерью, кокетничающей, словно девчонка, и за неловкими ухаживаниями Шеклболта.                «Вот уж, воистину, нет ничего сильнее слабости, страшнее красоты и безжалостней любви», — размышлял Блейз, очень явственно осознавая, что его мать, пользующаяся дурной славой чёрной вдовы, сейчас является, наверное, единственным созданием на планете, действительно способным убить этого сильного, неуязвимого до сих пор воина. Но Блейз так же прекрасно понимал, что и мама любит. Впервые после смерти его отца она искренне и по-настоящему любит и, наконец, чувствует себя счастливой.               Радуясь за мать, Забини, тем не менее, продолжал тосковать по Драко. Он терпеливо ждал, когда окрепнут отношения воссоединившихся после долгой ссоры любовников, но давалось ему это ожидание очень нелегко. Блейз перестал ежедневно ходить в Министерство, решив, что теперь это бесполезная трата сил. Всё равно быстрее, чем он добьётся разрешения на свидания через Кингсли, через другие каналы этого не произойдёт.                Чтобы отвлечься от ожидания, он вернулся к любимому занятию, почти заброшенному им в последнее время.                С раннего детства Блейз понял, что ощущает мир не так, как большинство окружающих его магов. Во главе угла для маленького Забини стояли запахи. Он мог без труда ориентироваться в пространстве с закрытыми глазами, опираясь только на собственное обоняние, мог узнавать людей до того, как они появлялись в поле его зрения. Это было пугающе, но по запаху Блейз безошибочно определял даже приближение смерти.               Для него почти не существовало неприятных запахов, напрягала лишь их интенсивность (как, например, на уроках зельеварения у профессора Снейпа) или… несовместимость. И если от первого Блейз просто уставал, то от второго у него начинала раскалываться голова.               Мистер и миссис Забини долго не могли понять, почему их маленький сын кричал, когда в доме появлялись некоторые из друзей семьи.                Однажды дошло до того, что им пришлось вызывать колдомедика. Кормилица и няня Блейза, отпросившаяся в гости к подруге, уже перед самым выходом из дома заглянула в детскую… И так никуда и не пошла, полночи пытаясь успокоить кричащего и изворачивающегося малыша. Им очень повезло в тот злополучный день, что семейный колдомедик был в отъезде и порекомендовал своего коллегу. Молодой врач несколько минут молча стоял на пороге детской, с интересом наблюдая, как с ревущим Блейзом пытаются справиться несчастная кормилица и паникующая мать.               — Да чего же вы стоите? — наконец не выдержала миссис Забини. — Сделайте что-нибудь!               Мужчина усмехнулся:               — Возьмите ребёнка у няни, — скомандовал он и, пройдя по комнате, открыл настежь окно.               — Что вы делаете, он же простынет! — воскликнула мать, тем не менее послушно забрав сына.               Мужчина обернулся:               — Прочь из детской и, пока не смоете с себя все косметические и парфюмерные зелья, не подходите к ребёнку! — рявкнул он плачущей няне и, проследив, как та вихрем вылетела за дверь, взглянул на мать, прижавшую к себе обессилевшего от крика младенца. — Вот, что значит, не кормить дитя грудью, миссис Забини! Вы не чувствуете его, не видите, не понимаете! А он, бедный, всеми имеющимися у него способами пытается вам рассказать, отчего ему плохо.                — Да как вы смеете… — начала миссис Забини, но осеклась, удивлённо глядя на замолчавшего малыша.               Колдомедик подошёл к женщине и осторожно погладил пальцем крохотную детскую ручонку. Блейз ещё всхлипывал и вздрагивал, но уже не кричал, только иногда немного кривился, словно от накатывающей секундной боли.               — Что, малыш, сложно жить в мире, где мама не может тебя понять, пока ты не начнёшь говорить? — ласково улыбнулся он и серьёзно взглянул на женщину. — Миссис Забини, Блейз очень чувствителен к запахам. Мне жаль, что вы не способны были заметить этого самостоятельно, но теперь это неважно, ведь уже заметил я. Постарайтесь снизить в детской концентрацию искусственных ароматов. Ребёнок сам покажет вам, что ему нравится, а что вызывает болезненные ощущения, просто обращайте внимание на его реакцию.                Он вернулся к окну и, захлопнув створку, улыбнулся растерянной женщине:               — Проветривайте чаще. Я пришлю счёт с совой. До свидания, миссис Забини.                С того дня в доме были запрещены духи, ароматизаторы помещения… Даже косметические и моющие средства миссис Забини заказывала специально «без запаха». Кормилица теперь сцеживала нужный объём молока, а давала его малышу отныне только мать.               Блейзу было три года, когда, гуляя с мамой по Косому Переулку, он вдруг потянул её за руку в парфюмагическую лавку.               — Нет, сынок! — в ужасе воскликнула мать. — Нам туда нельзя!               Но мальчик начал топать ножками и очень настойчиво требовать повиновения. Миссис Забини любила сына больше всего на свете и потакала практически всем его капризам, однако сейчас не знала, как быть.               — Пойдём, мама, там твои запахи, они нужны, пойдём, мам, — тянул Блейз, и она, совершенно не понимая, что он имеет в виду, всё же поддалась.                В лавке малыш вёл себя ещё более странно. Он встал посреди небольшого помещения, прикрыл глаза и несколько раз медленно, неглубоко втянул ноздрями воздух. Продавец и две посетительницы удивлённо уставились на хорошенького мальчонку, похожего на слепого принюхивающегося зверька.               — Вон тот! — Блейз вдруг распахнул глаза и ткнул пальчиком в один из пузырьков на витрине. — Дайте маме вон тот!                Продавец перевёл удивлённый взгляд на миссис Забини, напряжённо замершую в дверях.               — Дайте мне этот флакон, — кивнула она, быстро вытаскивая кошелёк и подходя к прилавку.               А Блейз уже дёргал за мантию одну из посетительниц.               — Вам не нужен этот, ваш вон тот, — он вновь ткнул пальчиком в один из флаконов и принюхался к другой девушке. — А ваш… Ваш… Вот! Вот этот! И ещё вот этот тоже.               Миссис Забини забрала купленный флакончик духов и, подхватив сына на руки, быстро покинула лавку, провожаемая ошарашенными взглядами.                Для неё стало огромным открытием первое знакомство с выбранными Блейзом духами. Она не могла расстаться с этим тонким, едва сладковатым ароматом. Разложить его на составляющие миссис Забини не сумела, но букет сводил её с ума. И самым удивительным было то, что не её одну. Подруги наперебой требовали название духов, а когда слышали, удивлённо охали со словами: «Не может быть, они пахнут совершенно иначе!»; мужчины оборачивались на аромат, и лишь после этого восхищение вспыхивало и во взглядах тоже, при виде красоты обладательницы запаха. Но чудесней всего была реакция самого Блейза. Мальчик довольно тёрся щекой о плечо матери и почти мурлыкал от удовольствия, когда она брала его на руки.               Несколько лет спустя юный Забини смог наконец объяснить словами ощущения, становящиеся причиной его головной боли. Несовместимость! Несовместимость ароматов друг с другом вызывала в мозгу Блейза чувство неправильности. Ломалась какая-то внутренняя матрица, какой-то установившийся шаблон, и это было мучительно больно. Природные запахи, выделяемые кожей человека, смешиваясь с запахами парфюмерии, производили подобный эффект повсеместно! Маги чаще всего пользовались разрекламированными в «Ежедневном Пророке» парфюмагическими новинками, совершенно не заботясь о том, как они «в них» действительно пахнут. И каждое появление «модного» аромата доводило несчастного Блейза до истерики.                Хуже всего ему пришлось в Хогвартсе, когда старшекурсницы и старшекурсники на фоне буйства собственных гормонов обливались литрами «модных» духов. Блейз, наверное, загремел бы в Мунго, если бы не профессор Снейп. Тот однажды заметил, что кожа Забини, обычно имевшая красивый оттенок молочного шоколада, неожиданно сделалась зеленоватой, и, оставив мальчика после урока, выяснил причину такой любопытной смены окраски… после чего, долго ругаясь, приготовил для него зелье, временно ослабляющее обоняние почти до нуля.               Увы, пользоваться зельем постоянно Забини не мог. Без запахов он в буквальном смысле терял ориентацию в пространстве. И тогда Северус Снейп вновь пришёл ему на помощь, небрежно бросив:               — Мистер Забини, а вы не думали помочь себе, помогая своим сокурсникам?               Сначала Блейз занялся Слизеринским факультетом. Через пару недель Слизеринцы считались не просто сливками Хогвартса, они превратились в самых популярных юношей и девушек в школе, а Забини мог, наконец, хотя бы в подземельях прятаться от травмирующего его обоняние ароматического уродства других факультетов. И уже через месяц все старшекурсницы и многие старшекурсники Хогвартса выстроились в очередь к новоявленному консультанту-парфюмагу. Жизнь понемногу наладилась, в школе теперь можно было наслаждаться, а не страдать. А вскоре Блейз понял, что ему нравится занятие по подбору магических ароматов для юных волшебников, особенно если это представляло некоторые сложности по причине гормональных особенностей конкретных учеников. Он словно решал интересные задачки по любимому предмету.               Единственными, кому Забини никогда не пытался подобрать парфюм, были Поттер и Малфой. Прежде всего потому, что ни тот, ни другой никогда не просили его об этом. Герою, наверное, было не до украшения себя ароматической вуалью, а Драко… Драко фыркал и заявлял, что ни один искусственно собранный букет не сможет сравниться с природным ароматом Малфоя. И Блейзу даже в голову не приходило с ним спорить.                Вопреки устоявшимся и воспетым в литературе шаблонам, люди никогда не пахли цветами и фруктами. Отнюдь! Человеку присущи человеческие запахи, вряд ли чья-нибудь подмышечная впадина могла бы ароматизировать свежей земляникой, а не потом. Фокус подбора Блейзом парфюма заключался в правильном переплетении естественных ароматов кожи с цветочными, фруктовыми, древесными нотами духов, доводя общую композицию до совершенного звучания. И только у Малфоя полную композицию источало само тело. Лишь у Драко кожа пахла свежескошенной травой, губы молоком, волосы морским бризом, а покрывающие бледную кожу бисеринки предоргазменного пота спелыми абрикосами… Блейз улавливал сотни оттенков, вариаций их переплетений и интенсивности, когда Малфой был возбуждён или расслаблен, доволен или зол, счастлив или напуган. Драко был целым миром, пусть и раскрывающимся только обладающему уникальным обонянием Забини, пусть и почти незаметным для других, но усиливать в нём что-то искусственными катализаторами Блейз считал почти святотатством и искренне радовался тому, что сам Малфой считал так же.                После окончания школы Забини собирался превратить своё увлечение в источник дохода. Многие подруги матери уже долгие годы пользовались его советами и при каждой встрече не забывали поблагодарить за прекрасно подобранный аромат. Блейз улыбался в ответ со словами: «Не за что, миссис Линдлей, вам очень идёт эта фамилия, носите с удовольствием!», когда понимал, что благодарят его в действительности за нового супруга, или: «Рад был помочь, миссис Китон, пусть этот аромат будет вашим постоянным спутником, как и мистер Китон», когда спасибо говорили за мужа возвращённого.                И если бы не война и не последующие арест и заключение семьи Малфой, если бы не ежедневная беготня по министерским кабинетам и адвокатам, если бы не просиживание часами в приёмной аврората в надежде, что у него примут хотя бы передачку для Драко, Блейз, наверное, с удовольствием бы осуществил свою школьную задумку. Тем более, что слава о его мастерстве давно разлетелась из стен Хогвартса по всему магическому Лондону, а, может быть, и за его пределы.               В кабинете отца Блейз складывал стопки нераспечатанных писем с просьбами от ведьм всех возрастов о встрече и консультации. И сейчас, заставляя себя сдерживаться от желания немедленно рассказать Шеклболту о своей проблеме, решил порадовать, наконец, заждавшихся его ответа дамочек.                Несколько дней Забини встречался с волшебницами, ищущими свой собственный законный и безвредный парфюмерный афродизиак, в небольшой уютной кофейне, не желая принимать клиенток дома, где, слава Мерлину, уже снова поселился министр Шеклболт. Работа отвлекала, время бежало быстрее, а домой Блейз возвращался приятно уставшим и с полным кошельком новеньких галлеонов. Оказалось, что его увлечение действительно может приносить неплохой доход.               Субботним утром Блейз спустился к завтраку уже полностью одетым, через час ему предстояла очередная встреча с пятидесятилетней ведьмой, долго описывавшей в своём письме к нему, как сильно она нуждается в мужском плече, и что очень подходящее ей плечо имеется у соседа-анимага, но тот в прошлом году схоронил жену и с тех пор в трауре. Размышляя о том, сколь сложной может оказаться задачка подбора необходимого аромата для женщины в период менопаузы, Блейз рассеянно улыбнулся уже сидящим за столом Кингсли и матери.               — Доброе утро, сынок, — проворковала миссис Забини. — Снова куда-то уходишь? В Министерство?               — Нет, мама, у меня небольшая деловая встреча, — ответил Блейз и постарался побыстрее перевести тему, заметив заинтересованный взгляд Шеклболта. — Прекрасный чизкейк! Узнаю твою руку. Мне стоит поблагодарить Кингсли за возвратившийся к моей матери интерес к кулинарии?               Миссис Забини улыбнулась и перевела ласковый взгляд с сына на любовника.               — За возвратившийся интерес к жизни, Блейз, — тихо произнесла она и накрыла тонкими пальчиками широкую ладонь министра.               Кингсли вернул ей нежный взгляд, но заинтересовавшую его мысль не отпустил:               — Зачем ты ходишь в Министерство, Блейз?               Забини невольно замер и тут же чертыхнулся про себя, поняв, что его напрягшаяся вмиг спина, конечно же, моментально убедила Шеклболта: он обязательно должен разобраться, что за дела в министерских коридорах у сына его любимой женщины.                — Господин министр, я искренне считаю, что раз такой великолепный мужчина нашёлся там для моей матери, возможно, и для меня что-то ещё осталось, — попробовал отшутиться Блейз, натягивая на лицо самую невинную из своих улыбок.               Тщетно. Старый аврор раскусывал слизеринское лукавство на счёт «раз». Улыбку Кингсли, кажется, даже не заметил, а вот чуть ярче блеснувшую в глазах Забини тоску не пропустил.                — Блейз, расскажи мне, что тебя гнетёт, — спокойно произнёс он. — Я помогу.               — Расскажи ему, сынок, — тихо сказала мать и поднялась из-за стола. — Я оставлю вас ненадолго.               Блейз проводил её взглядом, посмотрел на часы и, убедившись, что до встречи у него есть ещё около сорока минут, поднял глаза на Шеклболта.               — Я уже несколько месяцев пытаюсь получить разрешение на свидание с Драко Малфоем, — ровным голосом сообщил он, чувствуя, как от волнения холодеют пальцы.               Лишь на мгновение ему показалось, что во взгляде Кингсли мелькнуло удивление. Министр внимательно смотрел на него, явно что-то просчитывая и делая выводы.               — Извини за интимный вопрос, — наконец, произнёс Шеклболт. — Ты не похож на человека, месяцами бьющегося головой об стену ради встречи со школьным товарищем. Вы друзья или… Что-то большее?               — Я люблю его, — без обиняков ответил Блейз.        

***

             Взгляд Шеклболта невольно метнулся в сторону. Блейз всё же смутил его. Нет, Кингсли давно был прекрасно осведомлён об ориентации сына своей любовницы. В семье Забини об этом всегда говорилось открыто, и не делалось из этого особой трагедии. В своё время Блейз пообещал матери, что обязательно однажды сделает над собой усилие и подарит ей внука. И женщина закрыла эту тему, разумно считая, что «однажды» вполне может подождать лет десять, а значит, не стоит и начинать терзать единственного и горячо любимого сына постоянным нытьём о необходимости продолжения древнего чистокровного рода магов. Шеклболт всё это знал, но столь откровенное и простое признание всё равно на секунду выбило его из колеи. Однако навыки мракоборца быстро вернули ему прежнее самообладание, и разум трезво начал обрабатывать полученную информацию.               Прежде всего, эротический контекст отношений мальчишек нёс в себе огромную долю риска, учитывая специфику места, где находился младший Малфой. А подвергать опасности кого-то из детей, тем более сына любимой женщины и парня, о котором так печётся в последнее время Поттер, Шеклболту совсем не хотелось. Кроме того, спланированная Фениксовцами операция опять же, хоть и косвенно, но оказывалась под угрозой. Заинтересованность одним и тем же отпрыском последователей Волдеморта, одновременно возникшая вдруг и у главного Героя Второй магической, и у сына любовницы одного из руководителей Ордена, не могла остаться незамеченной, а значит — это безусловно вызовет ненужное волнение в стане врага.               Сказать Блейзу о несвоевременности его просьбы из-за проводимой Фениксовцами операции Кингсли не мог, поэтому решил сослаться исключительно на опасность такого свидания и получить немного времени на обдумывание поставленной задачи.                — Блейз, дело в том, что… — он осторожно подбирал слова, ему совсем не хотелось расстраивать парня. — Видишь ли, учитывая ваши отношения, сейчас подобная встреча невозможна.               Дыхание Забини оборвалось, нервно дёрнулся кадык, выглядывающий из-под шейного платка, плотно сжались губы. Шеклболт видел, что мальчишке почти физически больно, и поспешил хоть немного эту боль смягчить:               — Я подумаю, что можно сделать. И хочу, чтобы ты знал, мы делаем всё, чтобы вытащить детей из этих лагерей. Кстати, ты можешь ему написать…               — Почему невозможна встреча? — хрипло, но ровно спросил Блейз, не сводя с него прямого взгляда.               — Там оборотни в охране, мой мальчик, — пояснил Кингсли, тяжело вздохнув и поднявшись из-за стола. — Вы молоды… Вспыхнете, и… Я не могу так рисковать вами и всем остальным лагерем.               — Это всё?                — Да, — Шеклболт постарался вложить в короткое слово всю свою уверенность.               — Я решу эту проблему, — со спокойной уверенностью произнёс Блейз и тоже поднялся. — Хорошего дня, господин министр.               Он развернулся и быстро вышел.               — Дался вам всем этот Малфой, — раздосадованно пробормотал Кингсли, глядя ему вслед. — Наверное, действительно проще было бы вытащить его оттуда, чем пытаться удержать этих… Альфа-самцов. Уникальное поколение…        

***

              Гарри вымотался за эту неделю больше, чем за всё предыдущее время учёбы. Кроме стандартных нагрузок в учебных аудиториях и тренажёрных классах, теперь он должен был подыгрывать запущенной Шеклболтом чехарде с проведением для курсантов учений «на земле» и собирать информацию о совершенно не представляющих для них интереса людях. Кроме того, его серьёзно утомляли и вдруг обострившаяся любовная страсть Джинни, с недавнего времени взявшейся отправлять из Хогвартса не письма один раз в три дня, а записки три раза в день, и не заканчивающаяся, потерявшая всякую обоснованность и логичность, обида её брата.                Гарри почти ежедневно пытался поговорить с Роном, но тот рявкал, что с предателем ему говорить не о чем, или выплёвывал что-то типа: «Иди к чёрту, Поттер!» — и бросался прочь с видом оскорблённой неприличным предложением девственницы. В конце концов Гарри решил оставить его в покое. Он хорошо знал Рона. Не пройдёт и недели, как друг устроит ему скандал на тему наплевательского отношения к дружбе и в итоге позволит завершить всё примирительной попойкой в «Дырявом Котле». Поэтому уже к среде Поттер начал делать вид, что не замечает Уизли вместе с его хмурой физиономией. В пятницу на занятии по трасомагии, как раз, когда Гарри пытался снять с палочки соседа по парте след Экспеллиармуса, применённого на утренней тренировке, в него прилетела записка. Чертыхнувшись на смазавшиеся под вздрогнувшей рукой отпечатки заклятия, Поттер развернул скомканный тетрадный лист. «Бесчувственный урод!» — гласил обиженный почерк Рона. Гарри на мгновение замер, неподвижным взглядом уставившись на чудовищно правдивое слово, но потом, не обернувшись, сунул записку в карман мантии и продолжил попытки отслоить нужный ему след.               Хорошего настроения всё происходящее не прибавляло, а тревожное напряжение, вызванное мыслями об опасной операции, запущенной второпях, совсем в сыром виде, и постоянно возвращающимися воспоминаниями о Малфое, под конец недели сделало его ещё более замкнутым и хмурым, чем обычно к выходным.                В субботу Гарри проснулся с ощущением тяжести в груди, словно после плохого сна, но совершенно не помня ночных видений. Он долго глядел в медленно светлеющий потолок, в который раз ловя себя на мысли, что с приближением воскресенья волнуется всё больше.               Причин было множество, но Гарри отчаянно пытался себя убедить, что всё дело в оставленном в лагере разрешении и в состоянии оставленного там же Малфоя. Первое грозило необходимостью нового обращения к Шелкболту, а выглядеть рассеянным идиотом перед министром ему вовсе не улыбалось, а второе вызывало вполне добродетельные опасения за жизнь бывшего сокурсника.                О том, что на самом деле его грызёт стыд за сказанное и сжигает страх, что Драко откажется от повторной встречи, Поттер предпочитал не думать, как старался и не вспоминать, какую пугающую волну эмоций зародила в нём необходимость оставить Малфоя одного в медотсеке лагеря.                Но тревога тревогой, а отказываться от попытки встретиться или хотя бы передать парням гостинцы Гарри не собирался. Да и куртка крёстного тоже осталась в проклятых застенках вместе с Малфоем и разрешением на его посещение.                Смыв тяжесть ночного сна под струями прохладного душа и позавтракав, Поттер уже собирался на очередную вылазку в маггловский Лондон, когда в окно стукнула сова. На этот раз, слава Мерлину, это была не несчастная загнанная птица из Хогвартса. Письмо прилетело от Гермионы. Подруга сообщала, что связалась с Панси, и та на удивление радушно ей ответила, поэтому на следующей неделе Шеклболт подготовит разрешение на посещение женского лагеря, и можно будет что-то передать девчонкам. Это была хорошая новость, хотя Гарри и раньше ни на миг не сомневался, что умная, расчётливая Паркинсон с готовностью примет «предложение дружбы». Зато теперь у него была ещё одна зацепка для налаживания отношений с Драко и сглаживания «острых углов» их предыдущей встречи.               Собираясь сперва написать Гермионе в ответ несколько тёплых, благодарных фраз и отправиться, наконец, за покупками, Поттер вдруг подумал, что было бы неплохо взять подругу с собой. Кто лучше женщин разбирается в закупке всяких необходимостей? Уж точно не Гарри! Поэтому он просто отправил ей Патронуса и, дав на сборы полчаса, вскоре уже носился за девушкой по супермаркету, толкая перед собой заваленную кучей продуктов и прочих нужных вещей тележку.       

***

              Домой они вернулись ближе к вечеру, довольные собой и очень уставшие.               — Теперь главное, чтобы всё это тебе не вернули назад, — Гермиона упала в кресло и вытянула ноги к камину.               — В прошлый раз пропустили, — пожал плечами Поттер, усевшись прямо на пол и вытряхивая покупки из сумок.               — Ты что делаешь? — Гермиона удивлённо уставилась на него… Она так старалась прямо в магазине упаковать всё как можно компактней, чтобы ему не пришлось трамбовать передачку заново!               — Надо оторвать ценники, — пробормотал Гарри. — Решит ещё, будто я специально ему показываю, сколько денег потратил… Тогда точно вернусь назад с сумками.               — Кто решит? — не поняла Гермиона.               — Малфой, кто же ещё, — смущённо улыбнулся Поттер и начал старательно отрывать ценники с выбранных Грейнджер тонких, чтобы их можно было надеть под робу, кашемировых свитеров, с упаковок трусов и носков и даже с бритвенных станков и зубных щёток.               Гермиона задумчиво смотрела на него, слегка улыбаясь остервенелому усердию друга.                Расправившись наконец со всеми бирками, Гарри начал аккуратно складывать всё обратно в сумки, но на свитерах вновь остановился.               — Он такой худой… Будет болтаться на нём, как на вешалке, и совсем не согреет, — пробормотал он себе под нос и, словно ища решение, повернул голову в сторону лестницы, ведущей в спальню.               — Гарри, ты о чём опять?  — Грейнджер смотрела на него, как на внезапно начавшего бредить.               — Я о Драко, Гермиона, о Драко, — быстро заговорил Поттер, поднимаясь на ноги. — Как думаешь, может, получится ушить один свитер по бокам? Я сейчас поищу нитки, поможешь?               — Гарри! — Гермиона вскочила с кресла и схватила его за руку. — Не надо ничего ушивать, только испортишь всё! О, Мерлин, да что с тобой? Ты ведёшь себя так, словно у тебя жена в роддоме!               Поттер замер, будто получив удар под дых.               — Заметно, что волнуюсь, да? — тихо спросил он, отведя взгляд.               — Очень… Только вот, с чего?               — Я не знаю… Гермиона, он такой… Чёрт! Мы семь лет учились вместе, он всегда был рядом… А сейчас… Я почему-то очень боюсь за него… Это странно, я знаю… Но мы столько вместе пережили… Он всегда был таким…               — Заносчивым белым хорьком? — по-доброму улыбнулась Грейнджер и обняла его за шею. — Мы обязательно вытащим твоего Малфоя, Гарри, перестань дёргаться, он сильный, он дождётся.               — Он не мой Малфой, — тихо пробубнил Поттер ей в волосы и, обняв в ответ, чуть крепче прижал её к себе.               Она молча улыбнулась и нежно поцеловала его в щеку.        

***

              Вервольфы закопали гроб с телом Ханта на лагерном кладбище за внешним периметром. Оказалось, что родственников у парня не было.               — Если мы здесь загнёмся, нас там же зароют, — мрачно пробормотал Гойл, заваливаясь на койку после завтрака и глядя в одну точку.               — Мы не загнёмся, Грегори, — отозвался Драко. — Мы выберемся.                Произошедшее вчера в очередной раз убедило его, что он должен сделать всё возможное, чтобы вырваться отсюда и вытащить друзей. Сейчас он готовил себя ко встрече с Поттером и молил Небеса, чтобы тот не передумал.                Чем он мог заинтересовать шпиона Ордена? Что он видел или слышал, когда ставка Тёмного Лорда располагалась в Малфой-Мэноре? Да, по сути, ничего. Но какая-то навязчивая мысль постоянно крутилась в голове, умудряясь при этом всё время ускользать. Кукловоды Волдеморта… Кукловоды Волдеморта… Кукловоды… Те, кто дёргают за нитки… Нитки!                Драко даже подпрыгнул на кровати. Где он слышал это слово? Кто-то говорил ему про дёргание за нитки… Или ему уже кажется? Нет, определённо кто-то говорил!               Он метался в собственных воспоминаниях, пытаясь отыскать след знакомой фразы, но тщетно. «Обливиэйт!» — мелькнула в голове Драко догадка, но тут же исчезла, ведь будь это заклинание корректировки памяти, он не вспомнил бы, даже если бы ему пересказали в лицах весь разговор. Если только…               — Беспалочковый Обливиэйт! — выдохнул Малфой едва слышно, но проходящий с понурой головой мимо его койки Канингтон встрепенулся:               — Что?               — Ничего, — Драко уставился на отчего-то слишком несчастного сейчас пацанёнка. — Ты куда?               Ресницы мальчишки дрогнули, но Малфой, не до конца отвлёкшись от разворачивающихся перед его мысленным взором витков памяти, с которых правильной догадкой только что были сорваны аккуратно поставленные замки, волнения Криса не заметил.               — В библиотеку, книжку взять, — ответил ему волчонок, и Малфой, разрешающе кивнув, тут же забыл про него.                Однако через несколько секунд голос Канингтона вновь выдернул его из обескураживающих своей дерзкой безумностью мыслей:               — Драко? А можно, я куртку возьму? Я до библиотеки и обратно… Холодно там…               — Нет! Мне её отдавать сегодня, — рявкнул раздражённый его назойливыми приставаниями Малфой и даже не взглянул в сторону Криса, быстро смахивающего тут же набежавшие слёзы.               Беспалочковый Обливиэйт… Довольно слабый, с неучтённым хвостом, ведь «нитки» были явно не специально оставленным «кодовым словом», в противном случае память бы включилась моментально; установленный очень аккуратно, судя по отсутствию головной боли при попытке взломать его через не предназначенные для этого прорехи; тщательно продуманный именно для его склонной к интриганству логики чистокровного. Отец… Люциус Малфой что-то спрятал в голове сына. Не имея возможности воспользоваться палочкой, он не смог упаковать это более надёжно, и сейчас Драко, слово за словом, выуживал из памяти тихий шёпот отца: «Главное — выжить. Ты должен выжить, Драко! Любой ценой, любым путём. Пока ты жив, ты можешь изменить исход любой битвы. Умрёшь — проиграешь войну! Лаборатория Снейпа запечатана Родовым, свиток в левой передней ножке стула. Они пытались дёргать за ниточки нас, но Малфоев ещё никто не дёргал за ниточки, и теперь нитки в наших руках. Выживи! Только ты можешь спасти…»               Воспоминание обрывалось полностью и бесповоротно. Малфой смог «размотать» этот кусок лишь потому, что отец, второпях, целых три раза, в различных вариациях, но друг за другом, произнёс слово «нитки», и именно оно вызвало цепную реакцию в сознании Драко, приоткрыв уголок завесы.                Лаборатория Снейпа в подземелье Малфой-Мэнора, надёжно укрытая Родовой магией, прятала в себе то, что могло стать для него ключом к свободе. «Выживи! Только ты можешь спасти…» — отец, наверное, сказал: «…свою семью». Что ж, он не подведёт их с мамой, он продаст Фениксовцам надежду на получение этих «ниточек от Кукловодов» за собственную свободу, ведь, кроме него, всё равно никто не сможет достать им этот свиток… А уж когда окажется на воле, продаст сам документ, что бы в нём ни было, этим самым Кукловодам за свободу для родителей и друзей! Осталось только дождаться Поттера и предложить ему сделку.               Драко мгновенно и полностью успокоился, осознав: сейчас всё больше, чем когда-либо, зависит от него. И когда за ним наконец пришёл охранник, он молча схватил куртку и уверенно направился за тем к домику для свиданий.                Входя в дверь, Драко был собран и прекрасно знал, что будет говорить и делать. Но буквально несколько минут спустя всё изменилось.