Многое видеть - значит, не видеть ничего.
11 ноября 2014 г., 06:48
Иногда в чьем-то взгляде я вижу столько боли, что становится тошно. Хочется рыдать, зарывшись в подушку, или прекратить все в один миг. Как жаль, что именно это дает мне силы переживать все плохие моменты. Жизнь — боль. Не прописная, но истина.
— Эй, девушка, вы там еще пишете? Я выключаю свет! — Хорошо, выключайте. Вот так оно и бывает почти каждый день. Пары уже закончились, началась переписка модулей, тестов, семинаров… Ты, как дура, сидишь в столовке на одном из мягких синих диванчиков, по уши зарывшись в листы с анатомией человека, анатомией растений и высшей математикой. Дома свет отключили, в универе свет выключили, а выучить-то надо! Пытаешься подсветить какой-то листок с терминами еле светящимся экраном телефона: Дать определение сердечным клапанам. И все, что приходит на ум: «Ну, сердечные клапаны — это сердечные клапаны». Хотя, потом ты вспоминаешь определение и трижды его прокручиваешь в голове, чтобы на модуле не было навязчивой мысли, что «ну, сердечные клапаны — это сердечные клапаны». На ощупь ищу стаканчик с уже остывшей жижей, издали напоминающей горячий шоколад. Только вот он уже не горячий, а изначально — далеко не шоколад. Мы, студенты, народ неприхотливый: дают — бери, не отказывайся, а что дают — не важно; заплатил автомату пятерку за «горячий шоколад», так будь добр — выпей его и скажи спасибо, что хоть такой есть. — Не помешаю? — к столику, за которым я сидела, подошел высокий, худощавый русый парень с добродушной улыбкой на лице и уже раскрытыми для объятий руками. — Привет, Кость, я тоже соскучилась. Что у вас? — Да, биохимия растений была, сейчас — пятой парой поставили зоопсихологию. — Ого, ты выдержал пару с Таузэр, поздравляю, мне бежать в аптеку за валерьяночкой? — нет, все-таки с Костей легче всего. Он всегда поймет, не осудит, с ним всегда можно пошутить и поговорить начистоту. Хороший парень, жаль, что я не по парням. — Ага, захвати две бутылочки и гематоген. Буду заливать свое горе и закусывать гематогенчиком, — ноль процентов серьезности, сто процентов уюта. — Иди ко мне, — я двигаюсь ближе к середине диванчика. Костя садится рядом и сразу притягивает меня к себе. Что ни говори, а я тактильный человек. Люблю телесный контакт, но, как любой интроверт, иду не ко всем. Только к хорошо знакомым людям, которым я доверяю. — Чего ты такая грустная? — Костя погладил меня по голове, растрепал волосы, спустился к плечам и его рука, наконец-то, обрела покой. — Да, анатомию человека пересдаю. Четвертый модуль, ангиология, чтоб ее черти побрали. — Сдашь ты все, угомонись и дай мозгу отдых. Тут нужно действовать по принципу «минимальных приложенных усилий». Устраивает три — соглашайся на три, устраивает четыре — досдай что-то на четыре, а уж, если так сильно нужна пятерка… — Рви попу. — Да, именно так. Только вот, ты же не из-за этого грустишь, да? — я кивнула ему в плечо, — Рассказывай. — Туки-туки, — могу поклясться, что в этот момент парень по привычке приподнял бровь. Однако, он все же поддержал «игру». — Кто там? — Дашка-монашка. — Какая Дашка-монашка? — Которая бросила своего Сашку-какашку. — А, так ты за Суреву переживаешь? — Просто я многое вижу, — мой голос стал каким-то тихим и виноватым, грустным и немного обреченным. Я еще ни с кем не говорила на такие темы. — И что же ты видишь? — видимо, я его заинтересовала. Что ж, почему бы и не рассказать? — Здесь, в универе, иногда чувствуешь себя лучше, чем дома. А иногда, будто бы смотришь на все со стороны. Вот Дашка-монашка, она бросила Сашку-какашку, с которым встречалась больше года. Официальная причина расставания — это то, что она к нему охладела. А вот Каринка-мандаринка, лучшая подруга Дашки-монашки. И каждый раз, когда Даша на нее смотрит, я вижу в этом взгляде такую нескрываемую боль. Когда Карина смотрит на Дашу, я вижу холод… — В смысле? — В смысле, Дашка-монашка влюбилась в Каринку-мандаринку, но не делает первого шага, потому что знает, что та все прекрасно видит и понимает, но предпочитает делать вид, что не замечает этого. И так то, что почти всем окружающим кажется просто хорошей дружбой, на самом деле — великая игра, которая сломает Дашку-монашку в какой-то момент. А может, когда-нибудь Карина и перестанет френдзонить Дашку и все у них будет хорошо, может быть. — Но это не все, не так ли? — Ты прав… Вот Вика и Джони. Вика так скучает по нему, она специально приехала из Польши, чтобы повидаться не столько с Дашкой-монашкой, сколько с ним. Она по-прежнему его любит, но не скажет этого вслух. А Джони весь в себе, он не делает вид, как Каринка, он действительно не замечает чувств Вики и только и делает, что жалеет себя. «Ой, я такой бедненький, Вика выбрала перспективу учиться в Польше, а не осталась со мной в этом никому не нужном городе». И они оба страдают. Один Никитка — такой Никитка. — Что за «Никитка»? — Однокурсник мой, собрат по КВНу. Он не то, чтобы дурачок, нет. Учится он хорошо, но он настолько наивен, будто бы не понимает, что все вокруг нас, все, что с нами происходит — это реальная жизнь, а не видео игра. Мне нравится Никитка. Когда смотришь ему в глаза, ты видишь радость, покой, неведение. И тебя не захлестывают эмоции. — Да… А ты многое видишь, умеешь слушать. С тобой все интереснее и интереснее, Копейка. Могу только сказать, что не везет тебе быть эмпатом. — Почему? Мне нравится. Я же не только боль вижу. В такие моменты полного откровения, вот как сейчас, я чувствую покой и умиротворение. Так мало и одновременно так много, для такой истерички и трусихи, как я. Только, обычно не я рассказываю, а кто-то выговаривается мне. — А ты не пробовала абстрагироваться от этого? — Зачем? Меня же не существует без этих эмоций. Я уже давно перестала замечать границу между своим «я» и огромной кучей сплавленных кусочков «я» всех, кто мне когда-либо высказывался. Их повадки, их привычки, их эмоции, жизненные позиции, их мимика, жесты, увлечения, стиль одежды… И мое «я» уже давно не существует. — Как давно? — Да, собственно никогда его и не было. Я его не помню, — и в этот момент прозвучал звонок, оглашавший начало пятой пары. — Ладно, Копейка, я побежал, приятно было пообщаться. — Мне тоже, Кость, мне тоже. Переписать анатомию мне удалось нормально. По крайней мере, латынь — пять, а определения на четыре. Значит, в общем будет четверка. И Аве Мария. Нет, не та, которая мать Иисуса, а та Мария, которая подсказала парочку определений. Эх, Алескерова, спасаешь ты меня! Уже по привычке достаю наушники из левого кармана куртки, телефон — из правого и уже собираюсь отпраздновать сдачу модуля, как вижу два пропущенных от Наташи. — Внемлю, — голос на той стороне казался чуть более радостным, чем я того ожидала. — Ха-ха, очень смешно. Ты мне звонила? — А ты, как всегда, очень любезна, — где-то я это уже слышала, не суть, — Сдала? — Сдала. — И как? — Четыре будет. — Фух, хоть что-то. Ты извини меня за ту пятницу… — Ничего, я все понимаю. С кем не бывает…***
— Опять ты засиделась со своим германием? — Не с германием, а с комплексными соединениями олова. Мы обнаружили такую интересную штуку! Ты не поверишь! Пойдем, в машине все расскажу, — казалось, Она была счастлива, как никогда. Вдруг, выражение Ее лица изменилось. — Ой, ты что, замерзла? — Немного. — Пойдем быстрее, может, заедем в какое-нибудь кафе? Тебе бы отогреться. — Не стоит, ты так занята, тебе бы домой поспать, — Ее будто осенило. — Точно. Забыла. Сени нет, он на конференцию уехал. Может, зайдешь ко мне? — неужели это не сон? — Наташ, ты уверена? — Более чем. Наш город мало чем отличается от любого другого города-миллионника. Большинство университетов находятся в центре, а окаймляют его спальные районы. Так уж получилось, что в одном из них живу я. А через два квартала — Ната. Однако, даже если выбирать самые пустые трассы, если ехать из центра к нам в одиннадцать вечера, то все равно путь займет не меньше часа. На этот раз мы ехали почти в тишине. Почему почти? Да просто мы не разговаривали, я пела. Должна сказать, в движущейся машине нормально спеть сложно. Поэтому я шипела «Ed Sheeran — I See Fire» под нос, а Ната улыбалась. Мимо пролетали здания и редкие силуэты людей, вот и перекресток Академика Вильямса/Королева. Значит уже скоро. И в который раз: Now I see fire Inside the mountrains I see fire Burning the trees And I see fire All of we souls And I see fire Blood in the breeze And I hope that you remember me Машина остановилась у, на удивление, не режущей взгляд высотки темно серого цвета. Сколько здесь этажей? Наверное, больше десяти. Интересно, как выглядит мир с высоты этого здания? Всегда хотела побывать на какой-нибудь крыше, только вот то времени не было, то крыши свободной и открытой, то моя вездесущая лень мне мешала. Шатина припарковалась напротив уютной клумбы и жестом показала, пора выходить, мир не ограничен салоном «Форд фокус». Если бы я не стеснялась спросить, на какой нам нужно этаж, то спокойно поднялась бы по лестнице, но так, мне пришлось справляться с боязнью лифтов. Но к счастью, эта скрипучая металлическая дрянь вполне способна поднять нас на восьмой, как оказалось, этаж, не убив предварительно. Я ничуть не удивилась, споткнувшись о кошку, и еле сдержалась от матерных выражений, решив, что пока не стоит наглеть до такой степени. Матильда — какое оригинальное имя для кошки, была Наташиной любимицей, что вполне нормально для сорокалетней бездетной женщины, что называется, «себе на уме». Не знаю почему, но в тот момент я немного злилась на Нее. Мне казалось, что Она должна быть честнее с собой и с допущенными ею людьми. — Это будет наша маленькая тайна, — улыбнулась Она мне. «Наша маленькая тайна». Что именно? То, что она пригласила меня к себе? Или то, что должно произойти? А как же то, что уже было? Мне нужно было себя одернуть в тот момент, я паниковала. Раньше у меня даже в мыслях ничего не доходило до такого. — Чаю хочешь? — Да, было бы неплохо, — даже в теплой квартире мне все еще было холодно, паника нарастала с каждой минутой, становилось все сложнее себя контролировать. А контроль был необходим. Никто не хочет на первой стадии еще недоотношений видеть все заскоки, все тараканы другого человека. — Если нужно, ванная — налево, — какая забота. Если бы она могла читать мои мысли, то сказала бы своим привычным тоном: «Язви меньше, а то когда-нибудь можешь отравиться». — Зачем ты меня пригласила? — отличный ход, Настя, строить из себя дурочку — высший пилотаж! Может еще глазки кота из Шрека сделаешь? Ты сама этого хотела, нечего теперь паниковать. Бери, когда дают, а что дают — не важно. Ната обернулась и несколько приподняла бровь. — Будем считать, что я не слышала этого вопроса. Куртку сними, это не улица, — мне отчаянно захотелось курить. Просто взять и скурить полпачки Бонда взахлеб. Привычный тремор немного усилился. Эх, Настасья, пора тебе подлечить нервишки. — А у вас есть балкон? — Сколько раз говорить? Не у «вас», а у «тебя». Нет, а что? Курить захотелось? Можешь открыть окно. На мою квартиру закон не распространяется. — Это было не вежливое обращение, — пробурчала я себе под нос. — А? — Спасибо, говорю. — Да не за что. И мне дай одну. — Ты куришь? — я удивилась. За все время от нее ни разу не пахло сигаретами. — Бросаю, — и тут до меня наконец-то дошло, я настолько зациклилась на себе, что не заметила очевидного — она боится не меньше. Просто анекдот какой-то: встречаются две трусихи, точка. И «встречаются» здесь означает отношения. Ирония какая. — Держи, — даю ей сигарету, поджигаю свою и расслабляюсь. Она уверенным движением матерой курильщицы поджигает свою и, кажется, ей тоже становится легче. — Странно, да? — Что именно? — Когда ты пришла на ту, самую первую, нашу пару, ты мне не понравилась. — Потому что я опоздала. Знаю. Вообще, плохой тон опаздывать на первую пару к новому преподавателю в первую неделю обучения, — я попыталась превратить это в шутку, но вышло как-то грустновато, будто бы мы прощаемся перед долгой разлукой и ностальгируем. — Верно. А еще ты канозилась, общалась с однокурсниками и была совершенно несносна. У меня тогда был плохой день, но ты была настолько несносна, что мне стало весело. — Ага и ты еще тогда отчитала меня за чай, отвратительные знания по химии и, цитирую: «Как вы вообще поступить-то смогли?». — Да, а ты нахохлилась, как воробей и изменила мое мнение, стоя у доски. — Да… Ты мне тоже не понравилась сначала. Такая вся строгая из себя… — А потом ты принесла мне мой портрет. — Принесла. У тебя лицо необычное, я таких еще не видела. А когда ты улыбаешься… Это нечто. Я бы всю жизнь тебя рисовала, представься мне такая возможность. — Давай, не будем забегать наперед? — Она посерьезнела. — Хорошо, не будем, — и я уступила, в конце концов, любые отношения требуют компромисса. Я выбросила окурок в окно, а Она еще курила. Такая невозмутимая, величественная, как какая-то актриса из старого черно-белого кино. Как Марлен Дитрих или Грета Гарбо, или Лили Палмер, к сожалению, других я не помню. Докурив, Она выключила чайник. — Тебе зеленый? — обыденно спросила Она. — А может к черту чай? — я обнаглела. — И что ты предлагаешь? — я приблизилась к ней, убрала Ее длинную челку за ухо, очертила пальцем овал Ее лица, провела подушечкой пальца по губам. — Догадайся, — прошептала я, прежде, чем поцеловать эти чертовы губы, точнее, губы чертовки, которая свела меня с ума. Мы долго целовались, наверное, это и называют страстью, когда не можешь оторваться от человека, когда искры летят во все стороны, сжигая все на своем пути. Когда прижимаешь к себе так, будто иначе — упадешь и не поднимешься никогда. Руки не блуждали по телу, языки не сплетались в танце, поцелуи были почти невинны, но этого хватало. И когда Она чуть приоткрыла рот — я опять первая сделала шаг. Вот тут уже полетело все к чертям и одежда в том числе. Никакой тебе романтики, никакой спальни и никакой нежности. Спроси меня кто, я до сих пор считаю кощунством грубо брать этого ангела, это существо, сотканное из нежности и боли, на Ее же кухонном столе. Однако, в тот момент нам было плевать где именно и как именно. Что должно было произойти — произошло. «Наша маленькая тайна». Сбитое дыхание, искусанные губы, растрепанные волосы, укусы, засосы, царапины и один, всего один протяжный стон — полувсхлип. И все закончилось. Та магия не испарилась, как я ожидала, нет. Она разгорелась. — Настя… — Она лежала на этом злосчастном столе ничем не прикрытая, свободная, чувственная. Ее глаза все еще были закрыты. Она улыбалась, будто в бреду. А я все еще чувствовала на губах ее вкус. — Да? — Ванная — налево, если помнишь. Приведи себя в порядок и уходи, — сердце ушло в пятки. Меня будто ломом по голове ударили со всей силы. Может, у меня воображение разыгралось? Может послышалось? Нет. Почему же? — Но… — У-хо-ди, — Она была непреклонна. — Хорошо. Я собрала свои вещи, привела себя в порядок и ушла, хлопнув дверью. Я не обиделась. Не разозлилась. Нет. Меня сломали. Все, на что я была способна — это разрыдаться в подушку, как маленькая девочка, вернувшись домой.***
— Все же извини, что выгнала тебя тогда. — Ничего, я понимаю. — Нет, не понимаешь, — не унималась Ната. — Нет, не понимаю, — как Попка-попугай повторяю я. — Давай я все объясню, это не телефонный разговор. Встретимся в шесть у главного корпуса? — Хорошо. До встречи. — Пока, дорогая. И я опять буду ждать Ее, как Хатико, потому что мне нужны Ее объяснения. Потому что я все еще надеюсь, что ничего не кончено, что все еще только начинается. И хоть я вижу Ее боль чуть чаще, чем боль других, пусть чувствую перемену в Ее эмоциях, я не экстрасенс какой, чтобы знать причину этих перемен, ведь видеть все — значит, не видеть ничего.
