Бумажные крылья

Никогда не уступайте отчаянию – оно не держит своих обещаний. Cтанислав Ежи Лец

Женщина украдкой взглянула на дочку, увлечённо читающую толстый глянцевый журнал. Свет включать не хотелось: в тусклых наползающих сумерках, подсвеченных лишь голубоватыми бликами телевизора, мраморная бледность кожи Келли и голубые прожилки вен были не так заметны. Но ужин в темноте готовить было невозможно, поэтому, вздохнув, Маргарет щёлкнула выключателем. Келли не обратила на заливший кухню жёлтый свет никакого внимания, а вот женщина словно впервые за долгое время увидела дочь. Сердце сжалось при виде болезненной худобы девушки; казалось, будто Келли тает и тает с каждым часом, минутой, секундой… Она бы отдала всё, чтобы удержать дочь на этом свете, пожертвовала бы своим сердцем, своей душой, своей жизнью, чтобы купить своей девочке полноценную жизнь, но, увы, Келли отказывалась принимать любые жертвы. Напротив, к вящему неудовольствию своей семьи, граничащему с настоящим ужасом, девушка упорно желала принести себя в жертву счастью старшей сестры. - Доктор, неужели ничего нельзя сделать? – на глаза женщины навернулись слёзы, и она поспешно промокнула их салфеткой, любезно предложенной доктором. Мужчина снял очки и устало потёр переносицу. Он каждый день видел боль и слёзы людей, чьи близкие были обречены, но так и не смог к этому привыкнуть. И каждый раз он ломал себя, произнося ставшие привычными страшные слова, стараясь не думать об оборвавшихся раньше времени молодых жизнях. - Миссис Досон, поймите, - терпеливо, почти вкрадчиво начал объяснять он, - у вашей дочери ещё был шанс на выздоровление. Пусть небольшой, но был. Но Келли сама отказалась от него. Вот эта бумага, - мужчина подсунул Маргарет какой-то документ, на котором она без труда распознала подпись своей младшей дочери, - связывает меня и любого другого врача по рукам и ногам. Женщина попыталась вчитаться в напечатанный текст, но руки дрожали, и прыгали строчки, а буквы расплылись нечёткими пятнами. Она не видела точно, что тут написано, но истерзанное материнское сердце безошибочно подсказывало, что этот документ несёт в себе что-то невообразимо страшное. Размашистая роспись подле автографа доктора Грейсона была поставлена твёрдой недрогнувшей рукой, но именно эта твёрдость и пугала женщину больше всего. - Ч-что это? - Отказ от госпитализации и дальнейшего лечения. Не знаю, зачем она сделала это, да и не моё это дело… Но вы должны знать: Келли исключили из списка нуждающихся в донорском костном мозге. Если она всё-таки передумает, вернуться к тому этапу, на котором мы остановились, будет крайне сложно. И займёт это куда больше времени, чем Келли, боюсь, может себе позволить. Поэтому, если у вас есть возможность переубедить её, сделайте это как можно быстрее. Врач говорил таким будничным голосом, а у неё рушилась жизнь. Ей хотелось зарыдать в голос, забиться в истерике, но приходилось держать себя в руках. Хуже всего было то, что Маргарет знала, какой упрямицей может быть её дочь, и была почти уверена, что переубедить Келли уже не удастся. - Что читаешь? – тишина давила на уши, и женщина решилась разбавить её разговором. Она была не уверена, что Келли ответит, а если и ответит, то поддержит беседу – с каждым днём дочка становилась всё более замкнутой. Ей доводилось слышать, что подобным образом, отстраняясь от родных и близких людей, смертельно больные люди пытались по максимуму оградить их от неминуемого потрясения. Но это не помогало. Напротив, понимая, что вскоре потеряет своего ребёнка, Маргарет стремилась сблизиться с Келли, надеясь быть с ней как можно больше времени, пока ещё была возможность. Но Келли упорствовала, не подпуская никого из семьи слишком близко. - Да так… - не глядя на мать, Келли потрясла в воздухе журналом, и женщина не без удивления разглядела на обложке жениха и невесту. – Нашла у Мии… Знаешь, я думаю о цветовой гамме… Мятный и белый – очень красиво, но сейчас так много свадеб делается в этом цвете. А вот жёлтый… Белый и жёлтый? Как тебе? Мне нравится. Это так…солнечно. В голосе дочери было столько нежности, словно она говорила о собственной свадьбе. На глаза Маргарет навернулись слёзы, и она торопливо отвернулась к столу, принявшись за шинковку лука. Так, по крайней мере, можно было объяснить предательский блеск глаз. - У нас нет денег, ты же знаешь, - глухо произнесла она. - Уже есть. Сердце женщины замерло на миг, а после забилось неровно, тревожно. Она почти знала, что дочь скажет в следующий момент, она чувствовала на себе прямой и откровенно вызывающий взгляд Келли. Но, опасаясь, что страшные слова будут произнесены вслух, она попыталась обратить готовую вот-вот вспыхнуть ссору в шутку. - Откуда? – нарочито беспечно поинтересовалась женщина. – Мы выиграли лотерею? Получили наследство? - Я отказалась от лечения, и вы это знаете. Она сказала это резко, почти грубо, вынуждая Маргарет поспешно обернуться. Страшась прямого контакта взглядов, женщина всё-таки подняла взгляд на дочь, обнаружив в светло-карих глазах напротив уверенность, что твёрже камня, и вызов каждому материнскому слову. Женщина медлила, подбирая слова, надеясь, что дочка отойдёт, остынет, смягчится. И Келли тоже молчала, но что-то подсказывало Маргарет, что переломить решимость девушки ей не удастся ни молчанием, ни слезами, ни мольбой. Тогда со спокойствием, от которого разрывалось сердце, она просто спросила: - Ты уверена? На лице девушки, явно против её воли, всё-таки отразилось облегчение. Как будто она так же боялась маминой истерики, криков, рыданий. Но, пусть взгляд Келли и смягчился, решения она не изменила. - Да. Маргарет понадобилась вся её воля, чтобы удержаться на ногах, а не сползти по светло-зелёному дереву кухонного гарнитура на холодный кафельный пол. Девушка же смотрела на неё так же прямо, выжидающе, и женщина подумала, что у её дочери, уж наверняка, на каждую её просьбу готов свой ответ: резкий, отрывистый, смешанный с несправедливым упрёком. По-другому Келли с домашними разговаривала теперь крайне редко, исключая только старшую сестру, которая была покладиста, обходительна и страшно боялась задеть чувства Келли. Доктор Грейсон и психологи, которым отчаявшиеся родители показывали девушку, в один голос твердили, что такое поведение – следствие болезни и ухудшающегося состояния Келли, и что семейству Досон ещё нужно радоваться, что девушка не впала в депрессию и не замкнулась в себе окончательно, как большинство смертельно больных подростков. Внезапно Маргарет почувствовала невыносимую усталость, а в следующий миг – гнев. Ей надоело улыбаться и оставаться спокойной, когда душа рыдала от боли, а сердце рвалось на части. Ей надоело скрывать свои чувства ото всех, боясь расстроить мужа или дочерей. Всё, что ей хотелось сейчас, - это как следует встряхнуть Келли, заставляя её одуматься. Но вместо этого женщина лишь сделала глубокий вдох и заговорила. - Как ты можешь оставаться такой спокойной, Келли?! Разве ты не видишь, что ты делаешь со своей семьёй, когда вот так говоришь о подобных страшных вещах? Или тебе доставляет какое-то извращённое удовольствие видеть, как мы – я, твой отец, Мия – страдаем от твоих необдуманных решений? Ты подписала себе приговор и думаешь, что мы теперь должны с этим смириться! А, когда этого не происходит, ты смотришь на меня осуждающе, как на врага! Но ты даже представить не можешь себе, какую боль ты причиняешь каждому из нас! Ты каждому рвёшь сердце, а сама…делаешь вид, будто ничего не происходит! Я не понимаю, что с тобой стало, Келли. Несколько мгновений девушка молча смотрела на мать. В глазах её отразилось оскорблённое удивление, и Маргарет с горечью поняла, что, погружённая в свой недуг и страдания, Келли стала невероятно эгоистичной и перестала придавать значения чувствам и эмоциям родных. Исключением была лишь свадьба Мии, ставшая для девушки настоящей идеей-фикс. И впервые женщина подумала о том, что побуждало её проявлять такой поистине чрезмерный интерес к этому событию не забота о счастье сестры, а желание взглянуть на красоту и счастье, напитаться ими. Впервые в женщине шевельнулось разочарование, которое она никогда не чувствовала к своим детям. И она заставила себя спокойно смотреть, как глаза Келли наполняются слезами, как та захлопывает журнал и с силой сжимает руки в кулаки. - Да как же ты не можешь понять?.. – отчаянно выкрикнула девушка, и Маргарет мгновенно с досадой подумала о том, что этот вскрик обязательно потревожит Мию и Джоша в кабинете. Если сюда сбежится вся семья, грандиозного скандала с криками и слезами не избежать. – Вы все! Я делаю это не потому, что я не люблю вас, мама! Наоборот, я слишком люблю вас, чтобы позволить вам надеяться, а потом всё равно… - слова замерли на её губах, но женщина вздрогнула, без труда догадавшись, что именно хотела сказать Келли. Теперь ей стало совестно за свою вспышку, она поняла, что её слова оскорбили дочь. – И сама я тоже больше не хочу надеяться. Хватит! Всё без толку. Эти таблетки, уколы, капельницы, химия… Они не помогают мне, а только наоборот, и, к тому же, я после них ненавижу собственное отражение в зеркале. Если бы доктора давали мне больше шансов, я бы поборолась, клянусь! Но доктор Грейсон сказал…впрочем, ты знаешь… И другие врачи солидарны с ним. А эти полгода или год, которые у меня есть, я хочу прожить не в больнице между процедурами, а дома, с вами, как прожил бы этот год обычный подросток. Я хочу ходить в школу, увидеть свою сестру в свадебном платье, хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня с жалостью и бесконечным чувством вины. Разве я о многом прошу, мама?! - хоть на ресницах её дрожали прозрачные кристаллы слёз, ни одна из них не покатилась по щеке. Закончив свою тираду, Келли утёрла глаза и вновь раскрыла журнал, словно бы ничего и не произошло. Ужин прошёл в напряжённой, давящей тишине. Мия не поднимала глаз от тарелки, а колкий, вызывающий взгляд Келли то и дело скользил с одного лица на другое. Маргарет молчала, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не поднять эту болезненную тему при всех. Конечно, втроём они, быть может, и одолели бы упрямство Келли, сломили бы неожиданно твёрдую волю девушки, но эта победа далась бы им слишком большой кровью. Не могли же они, в самом деле, связать её и так доставить в больницу! Женщина поняла, что сейчас настал тот момент, когда необходимо было принять окончательное решение. Невозможно было больше не придавать значения обстоятельствам и делать вид, будто ничего особенного не происходит. Их младшая дочь была твёрдо намерена умереть, а время, когда она могла бы отказаться от своего самоубийственного решения, неумолимо утекало. Необходимо было что-то решать, иначе разрушительной бури было не избежать. После того, как со стола было убрано, а девочки разошлись по своим комнатам – Мия с глазами, полными испуга, а Келли нарочито громко хлопнув дверью, - миссис Досон прошла в кабинет мужа. Джош сидел за столом, внимательно вчитываясь в какие-то бумаги. Несмотря на многолетнюю привычку выпивать после ужина немного бренди, перед ним стояла непочатая бутылка и чистый стакан. Обойдя стол, Маргарет присела на подлокотник кресла мужа. - Что это? – она несмело кивнула на лист в руках Джоша. Мужчина даже не взглянул на неё. - Копия отказа Келли. Маргарет вздрогнула, таким безжизненным и сухим был голос её мужа. Словно бы речь шла не об их дочери, а о совершенно чужом человеке. Все слова, которые она готовила для этого разговора, застряли у неё в горле. Она не знала, как обходиться с этим бесстрастным человеком, которым вдруг стал мужчина, с которым она прожила всю свою жизнь. - Мне кажется, мы должны позволить ей это, - всё так же не глядя на женщину, произнёс он. Эти слова будто обожгли её, выводя из оцепенения. - Что ты сказал? Джош! – забыв обо всём, она схватила мужа за плечи и как следует встряхнула, заставляя посмотреть на неё. Наконец, мужчина поднял голову. И тогда в его глазах Маргарет смогла разглядеть боль и обречённость, но, вместе с тем, твердокаменную решимость, отражение решимости Келли. Плечи её поникли, голова безвольно опустилась, когда она поняла, что с этим двойным сопротивлением ей не совладать при всём желании. - Почему, Джош?! – уже не пытаясь сдержать прорывающиеся в голос рыдания, спросила она. Он отложил бумагу и обнял её за плечи, привлекая к себе и укачивая, как малое дитя. В голосе его зазвучала скорбь, когда Джош заговорил. - Я понимаю твою боль, милая. И мне тоже больно, но я не могу больше смотреть, как мучается наша девочка. Кажется, не столько болезнь так измучила её, как лечение, эти бесконечные больницы, врачи… А теперь, когда врачи не могут гарантировать успех даже при самом благоприятном раскладе… - Ты понимаешь, что ничего уже нельзя будет изменить? Не останется никаких шансов? Пути назад? – срывающимся, едва слышным шёпотом спросила Маргарет. - Понимаю. Но, мне кажется, мы должны подарить ей немного покоя… Она так устала, наша девочка… - О, Джош… Выдержка изменила ей, она разрыдалась, упав в объятия мужа и спрятав лицо у него на груди. Солёные слёзы впитывались в домашний джемпер мужчины, но всё не иссякали. Маргарет ясно понимала, что Джош точно выразил всё то, что долгое время зрело в её душе и что она никак не решалась принять. А теперь, облечённая в слова мужа, реальность встала перед нею угрожающим призраком, от которого было уже не отмахнуться. А у неё и не было сил, чтобы бороться с этим отчаянием, с болью, с упрямством Келли. Она хотела подарить дочке немного спокойствия перед тем, как отпустить её навсегда. И ей оставалось надеяться лишь на то, что Келли отблагодарит её своею мягкой любовью, о которой она уже почти забыла.