Апостолы лжи

Существенно Чарльз действительно не изменился. Но тысячи мелочей важнее целого.

***

— Эрик, не надо! — почти кричит Чарльз, не отрывая взгляда от распятой Эммы Фрост, и Эрик чувствует его присутствие в своём разуме. Не давящее, не принуждающее — он просто есть, но даже этим нельзя пренебречь. Тихое предупреждение, яростная просьба: она того не стоит. Сила, с которой хочется считаться, потому что выбор всё равно за ним. Металлические оковы распадаются.

***

— Они ещё дети. — Нет. Они уже не дети. И Чарльз слышит его. Он до сих пор не желает войны, до сих пор старается выбирать наименьшее из зол, но уступает. Уступает не потому что может себе это позволить, а потому что согласен. Эрик смотрит на особняк Чарльза и думает, что, возможно, когда-нибудь сможет назвать это место своим домом. Всё моё — твоё.

***

— Когда ты сможешь добраться до этого, с твоей силой никому не справиться. Даже мне. Подчёркнутое, выжженное поверх различий равенство сторон. Взаимное уважение, ради которого они дополняют друг друга. Спутниковая тарелка медленно поворачивается, и Эрик смеётся, чувствуя себя практически всемогущим. Молодец! Сильнее всего, что у него будет.

***

— Когда всё закончится, они повернут оружие против нас. Потому что не все люди такие, как Мойра. — Думаешь, что они все, как Шоу? Предположим, ты прав. Что ты предлагаешь, Эрик? Войну? Человечество не сдастся, оно никогда не сдаётся. Нам придётся убить миллионы. А потом — сотни мутантов, которые с нами не согласны. По-твоему, это выход? Чарльз не использует телепатию, не пытается залезть к нему в голову, но его несогласие всё равно ощутимо. Воздух между ними сгущается: взведённый курок, нож у горла, гроза, которая не грянет, потому что электрический разряд всегда порождает магнитное поле. — Друг мой, слушай меня внимательно. Убийство Шоу не принесёт тебе мира. — Мир — это не для меня. Натянутая тетива лопается, и её треск — нечто поворотное, нечто неисправимое. Нечто последнее. Разделяющий их стол летит в сторону. Стакан падает на ковёр, и комнату наполняет терпкий запах въевшегося в ворс виски. Побеждённые шахматные фигуры мешаются с теми немногими, которыми ещё можно было сделать ход. Отступи. Чарльз вцепляется руками в его волосы, заставляет запрокинуть голову и целует: сильно, жёстко, глубоко, кусая губы почти до крови. Друзья, братья, любовники. Последняя ночь — последняя грань. Я не могу предсказать, чем всё закончится, но могу предвидеть, чем ты станешь. Его руки расстёгивают рубашку Эрика, ногти проходятся по рёбрам, оставляя яркие, саднящие следы — такие же, как в памяти. Отступи. Чарльз не понимает: то, о чём он просит — не отступление, а поражение. На это Эрик не согласится никогда. Но отступить — отступит. Только здесь, только сейчас, только с ним. Он выгибается, чуть съезжает вниз — кровать была бы лучше кресла, но им обоим не до этого — и позволяет Чарльзу опуститься на колени между разведённых ног. Приподнимается, чтобы снять расстёгнутые им с третьего раза штаны, и жадно смотрит, как он вторит его движению, приспуская свои. Чарльз тянется к столику справа: на нём стоит какое-то ароматическое масло — сгодится. Первый палец, второй… Он острожен, он всегда слишком осторожен, и Эрик с силой сжимает его предплечья: хватит. Хватит недомолвок. Чарльз повинуется. Он входит быстро, резко, по самое основание и замирает на одно лишь мгновение. Ты потеряешь себя, меня, всё. Отступи. Почти сразу же рывком подаётся назад, и это даже больнее. — Ты ошибаешься, — выдыхает Эрик. — Я никогда… — укус в ключицу, синяк над соском. — …не был настолько… — ногти на коже за ухом, красная линия до кадыка. — …уверен в своей… — рывок за волосы и неожиданно мягкие пальцы у губ. — …правоте. Правая рука Чарльза — на его члене, левая — на губах, но Эрик всё равно чувствует его присутствие в своём разуме и только сейчас понимает, что «приложенные к виску пальцы» — очередная уступка. Рваный, прерывистый ритм становится размеренным, и это перестаёт иметь какое-либо значение. Оба молчат даже мысленно, словно сорванное дыхание и шорох так и не снятой толком одежды, в которых они едины, могут хоть что-то спасти. Чарльз в последний раз подаётся вперёд и, вздрагивая, утыкается лбом в его плечо. Пара резких движений рукой заставляют Эрика закусить губу: он не станет снова кричать в одиночестве, в котором не один. — Останься, — тихо шепчет Чарльз ему в ухо. — Хорошо, — только здесь, только сейчас, только с ним. Отступи.

***

— Прости, Чарльз, — шлем немного, совсем чуть-чуть велик Эрику, и это хорошо: его виски наконец-то перестаёт сдавливать. — Не думай, что я не доверяю. Он доверяет. Но не больше, чем самому себе. Это — только его.

***

Чарльзу хочется снять перчатку и почувствовать кожей острые края искорёженного металла. Вместо этого он шагает назад, вглубь разрушенного салона. — Нет. Прошу, Эрик, не надо. Раз. Он может сделать всё, что угодно. Отпустить Шоу. Убить его сам — без колебаний, всего одна мысль, это почти просто. Он может сделать всё, что угодно. Но слишком хорошо знает, что значит не иметь выбора. Он обрёк себя на бессмысленные двенадцать лет. Эрику не придётся повторять его судьбу: это — только его. — Пожалуйста, Эрик… Два. Он лично подписывает смертный приговор всем троим. Три. Окровавленная монета с тихим звоном падает на пол. Чарльз падает вместе с ней.

***

— Это не она сделала. А ты. Эрик опускает руку. Оба по-разному слепы — Чарльз прав, и этого почти достаточно, чтобы возненавидеть его. — Они хотят, чтобы мы были врагами. Я пытался предупредить тебя, Чарльз. Он действительно пытался, но не смог подобрать правильные слова. Те, что остались, — напрасны. — Ты должен быть на моей стороне. Мы братья — ты и я. Мы все вместе. Защищаем друг друга. Чарльз прав даже в главном: во всём этом — только его вина. Если бы тем весенним утром он не задал вопрос «Почему?», если бы не снёс чёртовы блоки, всё было бы иначе. — Мы хотим одного и того же. У Чарльза, любившего всех своих ближних без разбора, не хватило бы сил не простить его. — Друг мой. Прости, но это не так. Теперь — хватит. Эрик поднимается и отходит в сторону. «Друг мой» — всего лишь инерция: сейчас он окончательно потеряет право на эту связь.

***

— Ты права, Рейвен. Каким бы мерзким ни стал мир, я не пойду против него. Ты можешь идти с ним. Ты этого хочешь. Чарльз опускает голову. Оба по-разному слепы — правда, которой ему придётся подавиться. — Ты обещал никогда не читать мои мысли. Рейвен — первая, кто уйдёт, потому что в своё время он не смог подобрать правильные слова. Те, что остались, — напрасны. — Знаю. Я очень много чего обещал тебе. Во всём этом — только его вина. Если бы он не поставил те чёртовы блоки, если бы не потерял двенадцать лет, всё было бы иначе. — Прости. Рейвен не пришлось бы стоять перед этим нелепым, неправильным, несправедливым выбором. — Береги его. Теперь — придётся. Рейвен поднимается и отходит в сторону. Всего несколько минут — достаточно, чтобы потерять и брата, и сестру.

***

Эрик уходит, зная, что в этот раз не вернётся.

***

Чарльз не чувствует своих ног.