Встреча в аббатстве

Часть 3 Пару дней после торжества во дворце Ричард провел в доме Первого маршала, в библиотеке. Его всегда интересовала Гальтара, а книгохранилище Эпинэ славилось своими древними рукописями. На третий день его уединение было нарушено. В библиотеку в сопровождении слуги вошел молодой человек в черно-белой форме и сообщил, что маршал приказал ему прибыть во дворец. Проводник назвался Гаетаном Матиу, и Ричард про себя отметил, что он скорее напоминает кэналлийца, чем уроженца Эпинэ. На вопрос юноша ответил, что его мать действительно из Кэналлоа, и дальше всю дорогу молчал. — Маршал ждет вас в Старой галерее, — сказал Матиу, когда они прошли мимо беспрепятственно пропустившего их караула и поднялись на второй этаж. — Вы пройдете по коридору и дважды свернете направо. Простите, что не могу проводить, но у меня приказ доставить вас и сразу же отвести бумаги графу Савиньяку. Ричард кивнул. Он никак не мог понять, зачем он понадобился дяде именно здесь, но спрашивать посланца постеснялся, да и вряд ли тот знал. Во дворце он ориентировался плохо: детские воспоминания почти стерлись, к тому же за эти годы часть бывшей резиденции Раканов была основательно перестроена. Но, судя по всему, идти было недалеко. К тому же он надеялся, что в крайнем случае ему кто-нибудь подскажет. До первого поворота он добрался быстро, свернул как было сказано, немного прошел и понял, что попал в ту часть дворца, которую, по всей видимости, ремонтируют. Именно этим можно было объяснить безлюдность коридора, сваленные по углам доски и обветшавшую мебель, пыль на полу и обрывки обивки под ногами. В голове билась мысль, что дядя приказал ему явиться в очень странное место и лучше бы вернуться и подождать его дома — не убьют же его за невыполнение распоряжения, — но Ричард отогнал её как недостойную. Ему, уже участвовавшему в настоящих сражениях, стыдно пугаться заброшенных коридоров. До второго поворота пришлось добираться достаточно долго, но наконец коридор плавно свернул вправо, и Ричард облегченно вздохнул и ускорил шаги. Навстречу повеяло прохладным ветерком, и он с удивлением огляделся: коридор вывел его на улицу, скорее всего, в один из внутренних садов. Что могло здесь потребоваться от него Шарлю Эпинэ? Он тряхнул головой и решительно двинулся вперед. По-видимому, летом сад был красив, но сейчас голые ветви кустов и деревьев навевали грустные мысли. Он огляделся и вдруг заметил стоящую возле акации женскую фигуру, закутанную в плащ. — Вы долго добирались сюда, Ричард Окделл! — женщина Отломила влажную веточку от куста и повертела её в пальцах. Голос показался странно знакомым. Он сделал шаг вперед, желая убедиться в своих догадках, и замер: дама откинула капюшон, и он увидел пепельные волосы, уложенные короной, и синие глаза. — Ваше величество? — недоверчиво спросил Ричард и торопливо отвесил низкий поклон. Октавия, не отвечая, рассматривала его. — Со временем вы будете похожи на него, как две капли воды, —произнесла она, — и мне будет казаться, что убийца Рамиро жив. Ричард ничего не ответил: он был потрясен встречей. — Ваши родственники были правы, держа вас вдалеке от двора, —продолжала королева. — Первому маршалу следовало и далее придерживаться такой линии поведения. Королева сделала шаг вперед и пытливо посмотрела прямо в глаза. — Сколько вам лет? Шестнадцать? Ричард на мгновение почувствовал себя как мышь, увидевшая змею и замершая от ужаса. От этого ощущения ему стало стыдно, и он тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Вы совсем взрослым, — Октавия улыбнулась. — Наверное, прекрасные девушки глаз с вас не сводят? Он вспыхнул и опустил взгляд. — Мне было чуть меньше, чем вам, когда я встретила Рамиро. А через два года я его потеряла. Потеряла навсегда. На это ответить было нечего, и он промолчал. — Вы помните отца, а вот мой сын — нет. Это страшно для мальчика — не знать отца, правда? Ответа она не ждала, продолжая все так же пристально разглядывать его. Несколько минут прошло в молчании, и Ричард сумел взять себя в руки. Теперь было ясно, что дядя не приказывал ему явиться во дворец. Но что нужно Октавии? Не затем же она устроила все это, чтобы лишний раз сказать, как ненавидит его отца? — Рамиро считал Алана Окделла другом, — между тем продолжила Октавия, — а он его предал. Убил. — Герцог Алва не был святым, Ваше величество. — Ричард понял, что не выдержит больше этого синего режущего взгляда. — Он тоже совершил убийство. Королева горько рассмеялась. — Рамиро-предатель, — прошептала она скорее себе, чем ему, — как же все глупо и подло вышло! А Ричарду почему-то вспомнились праздничные представления на площади: приезжие актеры разыгрывали пьесы на потеху публике, и маленький Ричард ужасно переживал, а отец смеялся над его страхами и волнениями, объясняя, что это лишь фарс и не следует принимать происходящее близко к сердцу. Эти мысли помогли ему взять себя в руки. — Что угодно Вашему величеству? — склонив голову, спросил он. — Как учтиво, Ричард Окделл! — Голос у королевы как будто сел, стал хриплым. — Простому дворянину изысканность ни к чему. Ричард несколько секунд вглядывался в спокойное лицо той, кто заставила Рокэ Алву променять знатную невесту на безродную сироту, а короля — бросить все к ногам вдовы с ребенком. Что они оба нашли в невысокой девушке с пепельными волосами? — Вы — никто и никогда не станете кем-то. Поэтому вам вряд ли стоит тратить время при дворе, когда необходимо думать о будущем. Профессия военного опасна, ранение может прервать карьеру, даже столь жалкую, как ваша, а пенсию ещё надо выслужить. — Лишить титула, — зло и резко парировал Ричард, — это не значит лишить крови. Первое легко, второе невозможно, только если не выпустить её из человека до последней капли. Точно так же невозможно, как и прикрыть титулом низость происхождения. Это все равно, что прикрывать наготу ладонью. Прошу меня простить, Ваше величество, но я вынужден вас оставить. Он повернулся и пошел прочь. Октавия долго смотрела ему вслед, кусая горьковатую кору сорванной ветки. А ночью, когда король склонился над ней, вздрагивая от страсти, она медленно опустила веки, вспоминая блестящие от ярости и боли темно серые глаза. *** Дела держали первого маршала в столице, а следовательно, и Ричард оставался в Олларии вместе с ним. Сначала он ждал, что с минуты на минуту за ним пришлют стражников, чтобы бросить в тюрьму, откуда ему вряд ли доведется выйти. Потом понял — Октавия Оллар не проговорится об их встрече, и эта мысль, с таким опозданием пришедшая ему в голову, заставила облегченно вздохнуть. Он с удовольствием помогал дяде: составлял по его приказу документы и распоряжения, носился по городу с поручениями, даже пару раз выезжал с Эпинэ в военные лагеря за городом, мечтая, чтобы можно было скорее покинуть столицу. Это стремление он объяснял нежеланием жить в городе, где погиб отец, где каждый знает его невеселую историю, и лишь изредка признавался себе в главной причине: он не желает больше встречаться с Октавией Оллар. *** У королевы не бывает подруг, у неё есть подданные, которые стремятся к сближению с царственной особой, преследуя свои интересы. Редко в таком окружении появляются люди, которым ничего не требуется от сиятельной персоны и которые сами готовы протянуть руку помощи, ничего не прося взамен. Именно к таким людям относилась Эрика фок Варзов, и именно за это любила её Октавия Оллар. Свою единственную подругу королева Талига принимала в будуаре, доступ в который имел лишь король. Октавия внимательно рассматривала графиню, которую не видела несколько месяцев, — вместе с мужем та находилась в центральной Придде, где у них были владения. Чета вернулась обратно лишь недавно, чтобы принять участие в торжествах в честь побед Шарля Эпинэ. Октавия видела её на празднике, они перекинулись парой слов, но поговорить так и не смогли. И вот теперь Эрика нанесла визит младшей подруге. — Как вам двор после отсутствия? — улыбнулась Октавия, надкусывая пирожное. — Как всегда, Ваше величество. — Эрика лишь вздохнула, глядя на сладости. Графиня была весьма предрасположена к полноте и поэтому ограничивала себя в еде. — Опять? — Синие глаза сердито блеснули. — Мы же договорились! Графиня засмеялась, и от голубых глаз побежали веселые морщинки, которые ей очень шли. — Ну прости, Тави. Этот ужасный придворный этикет все время держит в напряжении, очень боюсь что-нибудь ляпнуть не вовремя! Королева понимающе кивнула. Графиня любила проводить время в своих владениях, жизнь при дворе её тяготила, как, впрочем, и Октавию. Но в отличие от графини фок Варзов, бежать ей было некуда. — Ты мне не ответила! — Зверинец как зверинец. Благородные звери и приблуды, которые мечтают стать благородными. Хотя... Скажи, — её глаза блеснули любопытством, — ты помирилась с Женевьев? — Я не ссорилась с герцогиней Ларак, — чуть резче, чем следовало, ответила королева. — Она жена друга его величества, какое мне до неё дело? — Лгать ты не умеешь. — Эрика вздохнула. — А что ты хочешь услышать? Что у меня пропала память? Что я забыла хоть что-то из того, что произошло восемь лет назад? — Никто не забыл, что тогда случилось, — отозвалась Эрика, и её лицо помрачнело. — Бедный мальчишка, платит за всех…. — Ты жалеешь сына Алана? — Голос королевы стал резким. — Да, жалею. Женевьев очень боялась родов. Ну а у меня было уже двое. Она попросила меня быть рядом, и я приняла наследника герцога Окделла. Кто ж тогда мог представить… Мы с ней дружили, — тихо проговорила Эрика. — Дружили, — эхом отозвалась Октавия. — Не трогай мальчика, Тави, — неожиданно попросила графиня. — Он не виноват в том, что стряслось, да и платит за все с лихвой. — По-твоему, сын убийцы должен жить, как будто ничего не случилось? — Виноваты одни, Тави, а карают других! Не надо… У него и так ничего не осталось! Подумай, каково это — узнать, что отец казнен, мать стала женой другого, а сам он — неизвестно кто. Каково, хоть изредка, но приходить в бывший родной дом и видеть — все, что любил, принадлежит другим? — Он знал отца, а мой Рамиро — нет! — Когда не знаешь, легче сжиться с потерей. — Он слишком похож на Алана, — упрямо повторила Октавия. — Он похож на себя. — Эрика улыбнулась. — Ты так жадно разглядывала его, неужели не заметила? У Алана было квадратное лицо, а у него — узкое. Глаза у него темно-серые, у Алана был другой оттенок. И волосы… Они у него не темно-русые, как у отца, а значительно светлее. — У него белая кожа, широкий рот, жилка на виске и очень красивые руки, почти как у женщины, — насмешливо продолжила королева. — Очень красивый мальчик, вернее, юноша. Уже совсем взрослый. — Октавия. — Эрика говорила очень тихо, но королеве стало неуютно. — Не смей! — А если посмею? Кто сможет мне запретить? — Кто может запретить её величеству королеве Талига творить беззаконие? — холодно спросила графиня. — Только она сама. Всегда веселые голубые глаза подернулись льдом, и Октавия поняла: она теряет подругу. Графиня фок Варзов — не её придворная дама, она и без королевской милости проживет, да и король, как бы ни любил жену, вряд ли из-за её каприза отдалит от себя супруга Эрики. Он не бросается умными и верными людьми. И Октавия останется совсем одна. — Эрика, — примирительно проговорила она, — не злись. Меня ведь можно понять. — Твой обидчик мертв, его жена досталась другому со всеми его владениями, у его сына ничего и никого нет, кроме Шарля. У твоего Рамиро есть ты, а король любит пасынка. — Как нет? А Женевьев? Она, конечно, не всегда может быть рядом с ним. Но она его мать! — Ты совсем не знаешь Женевьев! — Чего же я не знаю? — с болезненным любопытством поинтересовалась Октавия, вспоминая высокую женщину и молодого человека в черном костюме в тронном зале дворца. — Она, как и я, вышла замуж по любви, обожала мужа и детей… — Она и Алан были помолвлены с детства. Влюблена она была в него, как тысяча закатных тварей. А вот он к ней относился ровно, как к будущей жене, и только. А потом встретил Агнес Гратин, дочку захудалого барона из Кайны. Знаешь, Тави, он весь светился от счастья! Он честно сказал Женевьев, что сердце отдал другой и что она может расторгнуть помолвку, если захочет. Но она не захотела, думала, что сумеет заставить его полюбить себя и забыть худородную девицу. — Но почему же он сам не расторг помолвку? — Он эорий, Повелитель Скал, — Эрика усмехнулась зло и безнадежно, — его слово тверже гранита! Вот и получилось — две несчастных женщины и не менее несчастный мужчина между ними. — Он продолжал встречаться с той девушкой? — Этого я не знаю. У Женевьев родился Ричард, похожий на мужа. Сына он обожал, а вот жену по-прежнему лишь почитал как супругу. Она держалась. Достаточно долго держалась, а потом стала ревновать мужа к сыну. Потом родился второй, Эдвард. Он был похож на неё, и она всю свою любовь отдала ему, тем более, что муж явно предпочитал первенца. — Я не знала, — потрясенно прошептала Октавия. — В семьях Повелителей у каждого есть свои скелеты в шкафу, о них не принято говорить. Как она выдержала ещё и потерю младшего сына, я не знаю. Она не общается со мной; впрочем, она не общается ни с кем, кто её знал в прошлой жизни. Любит ли она своих детей от Ларака, тоже не знаю. А Ричард — это напоминание о том, чего у неё никогда не было. Она хотя и сопротивлялась для виду, была рада, что мальчика взял Шарль. Да и вряд ли Ларак хоть что-то сделал бы для пасынка. Вот так, Тави. И графиня фок Варзов, решительно вздохнув, протянула руку к подносу с пирожными. *** Первый маршал все оставался в Олларии: король считал, что главный полководец Талига должен находиться при нем и покидать столицу лишь в случае явной опасности для страны. Таковой в свете последних побед Эпинэ не наблюдалось. Ричарда это раздражало: среди офицеров и солдат ему дышалось легче, там его ценили не за титул и владения, а за смелость и решительность. Дядя часто пропадал во дворце до ночи, и Ричард коротал вечера один: друзей здесь у него не было, а в дом матери его не тянуло. Иногда днем приходил Люсьен с воспитателем: видно, мальчику тоже было одиноко. В один из таких вечеров, когда Ричард привычно примостился у камина с рукописью, слуга ввел в комнату знакомого молодого человека в черно-белом мундире. Увидев его, Ричард нахмурился. — Тебе здесь нечего делать, лжец! — Я лишь выполняю приказы той, кому служу! — холодно ответил полукровка. — Тебя ждут там же через час. Я провожу. — А если я не пойду? — Значит, ты трус, только и всего, — презрительно ответил посланец. Ричард вспыхнул и стал торопливо одеваться. Она все так же куталась в плащ, а пальцах правой руки была зажата какая-то веточка. — Ваше величество. — Ричард склонил голову. Королева откинула капюшон. Ее роскошные волосы были на этот раз просто заплетены в косу. — Не побоялись прийти. Это хорошо. — Я не трус! — вырвалось у Ричарда. Это прозвучало так по-детски, что Октавия рассмеялась. — Конечно, не трус! Вы вполне взрослый и самостоятельный молодой человек. Ричард сдвинул брови и стал рассматривать землю у себя под ногами. — Наверное, я должна извиниться за прошлую встречу, — негромко произнесла Октавия, разглядывая его светло-русые густые волосы, падающие на черный ворот камзола. — Черный цвет — единственное, что осталось нам от прошлого, правда? — Она чуть дотронулась его плеча, и он вздрогнул от её прикосновения. Королеве стало смешно. В прошлый раз хотелось убить, унизить, уничтожить. А теперь вот жалко. В глубине темно-серых глаз — тщательно скрываемая боль и тоска. Тоска одиночества, как и у неё. Но у неё есть Рамиро, ей есть для кого жить, а у этого — никого. И она медленно провела рукой по теплым русым волосам. — Ваше величество? — В его голосе было недоумение и что-то ещё, непонятное ей, да, наверное, и ему самому. Он совсем юн, но выглядит старше — в его обстоятельствах взрослеют быстро. А ей — уже двадцать восемь. Но выглядит она молоденькой девушкой, в чем денно и нощно уверяют ее придворные. Когда произошло то, что разделило их жизни на до и после, ей было двадцать и он бы мог быть её младшим братом. — У тебя уже была женщина? — Более нелепый вопрос трудно придумать, но ей хочется услышать ответ. Раз она не собирается его уничтожать, почему бы и не поговорить, не узнать, как живет юноша, который годится ей в младшие братья и которого не любит родная мать. — Ваше величество? — Серые глаза распахиваются в удивлении, а высокие скулы начинают медленно розоветь. — Как вы можете? Сейчас он похож на растерянного мальчишку, и это радует. В прошлый раз перед ней был обозленный, загнанный в угол её издевательствами зверь. — Мои кэналлийские прислужницы рассказывали, что в Кэналлоа, когда мальчику из знатной семьи исполняется пятнадцать, семья подбирает ему опытную женщину, которая и просвещает его по части чувственных наслаждений. — Я не кэналлиец и, как вы изволили тогда заметить, не знатный юноша! Ну конечно. Вряд ли эти проблемы волнуют Женевьев — из-за равнодушия или религиозного аскетизма. А Первому маршалу не до юношеских желаний племянника. Создатель, вот только почему это волнует её? — Что ж, ступайте Ричард Окделл! Мне было интересно на вас посмотреть. Резкий поворот через плечо, и он почти убегает. До нее еще долго доносится перестук каблуков. Этот поединок остался за ней. *** Ричард бесился. Никакие просьбы не помогали: дядя отказывался отпускать его от себя и отправить в военный лагерь или в армию под Хьерном. — Тебе полезнее оставаться здесь, — вновь и вновь повторял он на все просьбы племянника. — И одному тебе делать в армии нечего. — Я подыхаю от скуки! А для того, чтобы исполнять ваши поручения, любой сгодится! — Любой не подойдет, нужен ты! И прекрати со мной пререкаться: ты остаешься здесь! Ричард хлопал дверью и отправлялся к себе. Так повторялось почти каждый день, пока он не понял, что спорить бесполезно и проще пробить проход в скале, чем изменить решение дяди. Два дня он сидел, надувшись, в библиотеке, перебирая манускрипты. На третий ему это надоело. Его последний день рождения прошел в грохоте боя, а отмечали они его вместе с празднованием победы. Шарль тогда вручил племяннику весьма увесистый мешочек с монетами, пообещав, что главный подарок ещё впереди. До этого времени Ричард не вспоминал о деньгах, но сейчас решил, что самое время потратить подаренное, раз других развлечений у него не предвидится. Шарль, увидев его в конюшне, хмуро поинтересовался, куда он собрался, а услышав ответ, улыбнулся и попросил особо не загуливаться — вечером они поужинают вместе. Ричард весело кивнул в ответ: он любил общество своего опекуна, а в последнее время видел его нечасто. — Ты давно был у матери? — поинтересовался дядюшка, невольно любуясь юношей. Красивый. Девицы скоро проходу давать не будут. — Давно, — буркнул Ричард. — Что я там оставил? — Значит… — протянул Эпинэ и сам себя оборвал. Забыть о дне рождения Дикона! Бедный парень, что он должен чувствовать! Женевьев совсем рехнулась! Распорядившись, чтобы племянник взял с собой слуг, Шарль вновь направился во дворец. *** Он спал. А она лежала тихо и смотрела на его некрасивое властное лицо. Его величество король Талига Франциск I, повелитель своих подданных и своей королевы, спал мертвым сном. А ей не спалось. Сегодня Диего Мануйя, кузен её Рамиро, вновь беседовал с ней о Рамиро-младшем. Маркиз настаивал на том, чтобы юный соберано Кэналлоа чаще показывался своим подданным. Кэналлийцы очень преданны своим правителям, но эта преданность должна чем-то подпитываться. Кроме того, постоянное пребывание мальчика в Талиге сделает из него талигойца, а жители герцогства очень трепетно относятся к своим обычаям, традициям и обрядам, и герцогу Алва необходимо не только знать их, но и принять сердцем. А для этого, опять же, необходимо хотя бы несколько месяцев в году проводить на родине. Октавия слушала его со склоненной головой. Кузен Рамиро был прав, но Франциск официально был опекуном сына и разрешений на поездку не давал, мотивируя это нежным возрастом мальчика. Вдова Рамиро прекрасно понимала истинную причину отказа: Франциск боялся двух вещей. Во-первых, того, что, заполучив своего соберано, Кэналлоа просто-напросто отложится от Талига и молодое государство лишится столь могучего союзника. И, во-вторых, того, что он лишится её, ведь Рамиро и его безопасность — единственное, что связывало бывшую герцогиню Алва с её новым мужем. Именно поэтому он так жаждал, чтобы она подарила ему ребенка, не только наследника, но и связующую ниточку между ними. Но ещё в первую брачную ночь, когда чужие руки обняли её, она чуть не закричала от ужаса, осознав: сейчас этот мужчина получит от неё то, что предназначалось лишь Рамиро. И поклялась, что никогда не подарит ему дитя. И всё это время держала слово. Весть о её беременности сделает Франциска сговорчивей, и он перестанет сторожить её и Рамиро, как дракон из сказки свои сокровища. Но мысль о том, чтобы подарить ребенка человеку, который вынудил её стать его женой, практически взяв в заложники крошечного сына, доводила её до исступления. Нет! Наследника у Оллара не будет! Недаром у изголовья кровати всегда стоял бокал с мятным напитком, к которому она пристрастилась в Кэналлоа. Король, как-то попробовав, нашел его излишне терпким. Ему и в голову не могло придти, что это качество любимого питья королевы вызвано тем, что мяту настаивали на алатской ветропляске — самом испытанном средстве от беременности. Что же ей делать? Октавия неслышно встала с постели и, завернувшись в шаль, подошла к окну. На темном небе ярко светили звезды. Конечно, они были не такими огромными и яркими, как в Кэналлоа, когда они с Рамиро стояли на балконе и он, смеясь, показывал ей южные созвездия. Звезды юга остались там, на родине Рамиро, а его смех и тепло рук — в её памяти. Человека, который убил её любимого, больше не существует. Но разве это что-то меняет? А с тем, кто вынудил её поменять черно-синее на черно-белое, она спит в одной постели. Октавия вздохнула. Рамиро не простит ей, если она позволит лишить их мальчика того, что ему принадлежит по праву крови. Значит, надо что-то придумать.