Путь навстречу

4. Не заходя никуда по дороге, не собираясь выжидать еще день, не прихватив с собой никакого сопровождения, Вальдес направился прямиком к пленному адмиралу. Больше, чем прозябать незамеченным, Вальдес ненавидел бессмысленные задания. Безрезультатно тратить время можно только на то, что приносит удовольствие. Танцы с девочками, выпивка, хорошая и не очень, азартные игры. На это можно потратить хоть всю жизнь, потому что это весело и приятно. Ну и еще война, это тоже будоражит нервы и подстегивает азарт. Море. Всё остальное стоит делать ради какой-то цели. И если ее нет, то не стоит делать вовсе… А сейчас он должен был идти и допрашивать Ледяного адмирала, и Леворукий бы его побрал, если это не заведомо бесполезное дело. Неинтересное, противное бесполезное дело. Вальдес растрепал и без того взлохмаченные волосы и подумал о том, что морские стычки нравятся ему больше, чем такие вот дела. Там, в бою, главная цель — убить врага, иначе он убьет тебя. В бою важна другая хитрость. А тут… Как будто у них нет разведки во вражеских городах! На пороге он столкнулся с Луиджи, тот бросил на него уже привычный ненавидящий взгляд, а потом неожиданно сказал: — Вы просто никогда никого так не спасали, никогда не вырывали из лап смерти. — С чего такие выводы? — удивился Вальдес. — Потому что, если бы вы делали нечто подобное, то знали бы, что уже невозможно смотреть на того, кого спас, как на незнакомого человека. Невозможно просто пройти мимо. Когда спасаешь кого-то, чувствуешь, что ты за него в ответе. — Луиджи говорил громко и с вызовом. — Если вы понимаете, то зачем творите все это? — И что же я творю? — с наигранным удивлением спросил Вальдес. — Пытаете, — ответил тот. — Не тело. Душу. Я же не слепой! Вальдес понял, что Луиджи только что от Кальдмеера. Что ж, если они подружились, это можно будет использовать. — Вы меня слышите? — требовательно спросил Луиджи. — Конечно, — весело ответил Вальдес. — Слышу и сообщаю, что враг, даже спасенный собственными руками, — все равно враг. И вам не стоит больше беспокоиться об этом. Удачного дня, капитан. Олаф Кальдмеер выглядел просто ужасно, любой выходец принял бы его за себе подобного. А если верить первым словам капитана «Влюбленной Акулы», раньше этот призрак и сам стремился уйти в Закат. Но сейчас, после почти двухнедельного общения исключительно с лекарями, стоял достаточно ровно, несмотря на ранение. — Как себя чувствует почтенный адмирал цур зее? — Вальдес прищурился и чуть наклонил голову, всматриваясь в серые глаза. — Благодарю, хорошо, — четко ответил пленный. — А по вам и не скажешь, — усмехнулся Вальдес. — Думаю, вас не следует пока беспокоить. Как минимум до тех пор, пока стоять нормально не сможете. А то вид у вас совсем изможденный. — Уверяю вас, господин Вальдес, — неожиданно возразил Кальдмеер, — я вполне могу стоять, в лекаре нет необходимости. — Правда? — задумчиво протянул Вальдес. — И что же тогда вам нужно? — Знать, остался ли в живых кто-то из моих людей. — Глаза холодные-холодные и смотрят прямо. В них только ожидание приговора, никаких эмоций, каких следовало бы ожидать от человека в его положении. И вопрос… постоянно один и тот же. «Его люди». Мог бы хоть адъютанта своего выделить. — Хм… Пусть это по-прежнему будет интригой. — Вальдес подмигнул. — Рано вам пока о других беспокоиться. — Послушайте, господин Вальдес, — резко оборвал его Кальдмеер, — лучше мне не будет. Вам незачем оттягивать неизбежное. Прошло достаточно времени, и я не вижу никакого смысла в моем нахождении здесь. Не говоря уже о том, что мой адъютант вряд ли сообщит вам что-либо ценное. Значит, все это время Кальдмеер был уверен, что его адъютанта пытают. И даже не пытался это предотвратить. Так сильно верит в своего подопечного или, наоборот, так равнодушен к его судьбе? Первое. Знает, что просить бесполезно, поэтому пытается переключить внимание на себя. И наверняка думает: чем дольше продержится, тем дольше проживет и адъютант. Но зачем? Не Вернера же ему ждать, чтоб освободил из плена, тогда какой смысл? Что может заставить северного моряка отступиться от присяги? Он не верит в спасение, не верит в то, что враг сможет отступить. Надавить на то, что у мальчика есть шанс выжить, если дотянет до весны и они начнут переговоры… Кальдмеер не поверит. Человек, которого предали свои, не поверит врагу. — Хотите оказаться на его месте? — прямо спросил Вальдес. — Я там все равно окажусь, — парировал Кальдмеер. — Вы так уверены в этом? Это капитан Джильди так вам сказал? Вальдес чувствовал, что безумно устал от всех этих допросов. Радость от того, что зимой будет чем заняться, не только давно угасла, но уже успела обратиться в мерзкую, тянущую тоску. К сильным врагам Вальдес предпочитал испытывать уважение, а не раздражение от того, что они слишком верны своей стране. Это попросту неинтересно — делать из благородного и достойного человека предателя. — Меня вообще-то немного смущает, что он посещал вас без моего разрешения. Это нарушение субординации. А вдруг вы склонили его к измене? — Вальдес с удовлетворением отметил, как сжались в тонкую линию губы пленника: адмирала явно не радовало, что из-за него под раздачу может попасть еще один человек, пусть даже фрошер. — Капитан Джильди здесь ни при чем, — хмуро отозвался Кальдмеер. — Он просто зашел поздороваться. — Сначала спас, потом пытался спорить из-за вашей судьбы с альмиранте, со мной ругался, сейчас наговорил нелестного… И вы думаете, я поверю в то, что он зашел просто поздороваться? — Вальдес наблюдал, как по бледному лицу скользит тень. Он и вправду переживал за Луиджи. Кто бы мог подумать, что это будет так раздражать… — Он действительно зашел только поздороваться. Я раньше не знал обо всем этом. И не просил делать ничего подобного. Мне очень жаль, что ваш подчиненный проявил себя подобным образом. — Кальдмееру явно не нравилось тянуть за собой кого-то еще, и он понимал, что защита вражеского капитана не идет тому на пользу. — Это правда, но я не вправе ее вам навязывать. Он ваш подчиненный, поступайте, как считаете нужным. — На самом деле не мой, — почему-то решил объясниться Вальдес, — и даже не Альмейды. Иначе бы, ну вы понимаете, он бы не спас вас, даже если бы хотел. Кальдмеер кивнул, и в его глазах мелькнула тень облегчения. — Но его симпатии не пойдут ему на пользу, — решил добавить Вальдес, чтобы пленник не забывал, кто тут управляет ситуацией. — Флот — единое целое, вам ли не знать. Самоуправство здесь неуместно. Кальдмеер кивнул, а взгляд его снова стал задумчивым. — Я, в общем-то, тут по делу, — добавил Вальдес. — Послезавтра вы переезжаете. Пленник снова понимающе кивнул, как будто по инерции, и рассеянно провел по шраму на щеке. Послезавтра грозило стать просто отвратительным днем. Он не собирался следить за переводом Олафа Кальдмеера в тюрьму. Указал доверенному человеку, куда переводить и что делать. Выписал лекарю пропуск в камеру, на всякий случай… и уехал. Есть такая порода людей, для которых допрос — задача, которую надо решить. Им интересен результат, и они добиваются его любым способом. Из таких людей получаются самые лучшие дознаватели. Существуют другие, которые считают допрос работой. Есть результат — хорошая работа, нет — плохая. Эти люди могут рукой вырвать человеку сердце, а потом этой же рукой потрепать по голове собственного ребенка. Они не помнят, что делали, переступая порог, оставляя все в тесных, мрачных, смрадных камерах. Еще есть просто садисты. Вальдес не ощущал себя никем из них. Он чувствовал, что может быть жестоким, когда это необходимо, но не готов был добивать тех, кто стоял прямо там, где все уже было не единожды переломано. Ему не нравилось добивать и уничтожать тех, кого он уважал. Тех, кто и без него потерял все, оставшись без малейшей поддержки. Всего на пару дней уехать бы, куда глаза глядят, просто чтобы сменить обстановку. Чтобы никого не видеть и не слышать… Впервые в жизни собственный дом перестал быть местом, куда хотелось вернуться. И перспектива ночевать там вызывала глухую тоскливую боль. День ушел на то, чтобы объехать места содержания других пленников и расспросить, все ли живы, здоровы и как содержатся. Вальдес не знал почему, но сейчас это казалось ему очень важным. А что после его личного визита пленников точно будут содержать хорошо, он не сомневался. И покинув последний бастион, Вальдес вдруг осознал, что ехать ему некуда. Либо пойти и напиться, либо отправиться в гости. В гости — это не на один день. Напиваться пока рано. Еще успеет, после того как будет оправдываться перед Альмейдой, почему за четыре месяца так и не выведал ничего от врагов. Ни сведений о морских силах, ни руководящего состава, ни планов возможных нападений, ни путей поставки продовольствия и сырья, ни стратегии на случай осады, ни возможностей северного флота, ни количества строящихся кораблей…. Ничего. Вальдес развернул коня и неспешно отправился домой, где в одной из комнат жил тот, кто в ближайшем будущем оккупирует все его свободное время. Плана не было. Он разглядывал стоящего перед ним Кальдмеера, только фоном тому теперь была не светлая комната, а мрачная каменная стена. Вальдес смотрел на руки, которые не дрожали, не были сжаты в кулаки, просто расслабленно висели вдоль тела. Не от бессилия, просто потому, что так Кальдмееру было удобнее. Пленник стоял ровно, ноги его были чуть расставлены — спокойная устойчивая поза, без агрессии или попытки защиты. Глаза тоже спокойные, просто безмерно уставшие. Он просто ждет. На нем была одежда Вальдеса: еще в самом начале тот разрешил слугам брать все, что понадобится. И теперь на вражеском адмирале красовался подарок тетушки — белая рубашка с рюшами и какие-то черные штаны, Вальдес таких не помнил, но, возможно, он плохо изучил закоулки собственного шкафа. Из обуви — кальдмееровские сапоги так и остались на нем. Что там говорил Луиджи? Если спасешь человека — начинаешь чувствовать за него ответственность? Как-то это глупо и несерьезно. Он предложил пленнику пройти в комнату допросов, тот молча кивнул и вышел сам. Стража тенями отделилась от стен и последовала за ними. Кальдмеер шел рядом, плечом к плечу, благо коридор позволял. Легко и уверенно, словно не на допрос. Может тоже, как и его адъютант, считает, что всех уже похоронил? Но Вальдес был уверен, что сводить их нельзя. Руперт еще может сдаться и проговориться, но если он увидит своего адмирала, даже еле живого, то почерпнет в нем силу выдержать все. Кальдмеер первым вошел в комнату и сел на предложенное место. На стенах камеры висели цепи, рядом были разложены пыточные приборы. Посреди комнаты стоял большой деревянный стол, с мягким стулом с одной стороны и жестким табуретом с другой. Вальдес уселся на мягкое сиденье и положил локти на стол. — Вы же все понимаете, — начал он, внимательно всматриваясь в лицо пленника. Тот медленно кивнул, но лицо было отрешенным и безразличным. — Тогда я задам вам вопрос. Скажите, кто сейчас способен взять на себя управление флотом, помимо Бермессера? На случай, если он не успел проскочить и погиб в шторме. — Я не знаю, — спокойно ответил Кальдмеер. — Тогда что касается возможностей оставленных частей флота. Сколько кораблей строилось и планировалось к постройке на момент вашего выхода из порта? — Вальдес искоса поглядывал на пленника. Тот сидел неестественно прямо и смотрел на пустой угол за спиной допрашивающего. — Тогда… Даже не знаю, что у вас спросить, адмирал цур зее. — Вальдес постучал пальцами по столешнице. — Может быть, скажете, правда ли, что Северный флот Дриксен постоянно сражается с ледяными чудовищами, приходящими к вашим городам? Взгляд Кальдмеера на мгновение утратил отрешенность, и в нем мелькнуло удивление. — С чего вы взяли подобное? — Ходят такие слухи. И я был бы рад услышать вашу версию. На мгновение оживившийся взгляд пленного адмирала снова стал безразличным. — Стоит ли верить всем слухам, — только и ответил он. — Слухам я и не верю, но поверю вам. Вы же не скажете, что Северный флот воюет только с пиратами, или, может быть, есть другая угроза, для защиты от которой предназначена половина флота? Может, и не половина, может быть, у северных народов действительно есть что-то страшное и древнее, что приходит за ними, и их города исчезают. Вальдес слышал много странных и противоречивых историй, жутких настолько, что легче решить: все это ложь. Конечно, рассказы о чудовищах — не то, что он должен был узнать, но сидящий перед ним знал обо всех тайнах, и он бы не соврал, если бы только стал говорить. — Нет, — сказал он. — Боюсь, в ближайшее время вы не сможете узнать правду. Я не могу себе позволить что-либо вам рассказывать. Вальдес жестом подозвал охранников. Один подошел, держа инструменты, второй выкрутил адмиралу руку. Ногти они снимали с устрашающим безразличием и легкостью, которая достигается, когда делаешь что-то регулярно и тело способно действовать само, не обращаясь к памяти. Кальдмеер прокусил губу, дышал часто, а во взгляде появилась пронзительная боль, но он молчал. И опять спутал все карты: расчет был на то, что он закричит. Камера фок Фельсенбурга достаточно близка, а голос своего адмирала юный граф узнал бы точно. Вальдес впервые в жизни видел, как снимают ногти: как щипцы сначала вгоняют под ноготь, потом поднимают вверх и за пластиной тянется мясо, а затем вырывают резко и сильно. И бахрома корней мочалится на краю отделенного от плоти ногтя. — Его бы привязать. — Голос охранника вырвал Вальдеса из немого созерцания пытки. — Очень уж дергается. Кальдмеер, зажмурив глаза, свободной рукой вцепился в руку охранника, стиснув его одежду. — Уверен, вы и так неплохо справитесь, — зло отозвался вице-адмирал. Почему-то эти люди вызывали у него раздражение, граничащее со злостью: слишком легко им давалась их работа. Один. Второй. Третий. Когда Вальдес более или менее вышел из странного транса, который вызывало то страшное действо, что он созерцал, перед ним уже лежали три ногтя. Мизинец, безымянный и средний с левой руки. Кальдмеер по-прежнему жмурился, прокусывал до крови губу и молчал. — Хватит, — прервал пытку Вальдес. — Пока хватит. Охранники отошли, не заставляя повторять дважды. — Господин Кальдмеер, — он взял в ладони руку, на которой пальцы теперь заканчивались кровавым месивом, и тот вздрогнул и посмотрел на него — напряженно, без прежнего безразличия. Это был хороший знак. — Я все еще надеюсь на диалог, вы понимаете меня? Тот молчал и тогда Вальдес с силой нажал на то место, где на безымянном пальце еще несколько минут назад был ноготь. Кальдмеер сжал челюсти, но больше не жмурился, пристально глядя во внимательные глаза своего палача. — Мне очень жаль, — ответил он сквозь стиснутые зубы, и вновь сжал губы в тонкую напряженную полоску, с яростной силой цепляясь пальцами здоровой руки за столешницу. — Мне тоже. — И Вальдес другой рукой сжал кровоточащий средний палец. Его пальцы были в чужой крови, под подушечками чувствовались кости. Кинув быстрый взгляд на орудия у стены, на ржавый метал, который только и может, что рвать да калечить, он медленно вонзил ногти в кровоточащую плоть. Кальдмеер быстро учился терпеть. На первую боль он реагировал гораздо ярче, теперь же просто напряженно смотрел на Вальдеса, по-прежнему цепляясь за стол непокалеченной рукой и не пытаясь отбиться. «Дальше будет только хуже», — мрачно подумал Вальдес и убрал руки. — Думаю, на сегодня достаточно. — Он встал, стянул с шеи платок и вытер с пальцев красное. В дрожащем свете факелов казалось, что кровь на руках оживает. — Господин Кальдмеер, я все еще надеюсь на сотрудничество. Тот тоже встал и кивнул. — Отведите его обратно, — приказал Вальдес и уже после того, как остался один, зло швырнул перепачканный платок в угол и тяжело упал на стул. Он уже ненавидел свою обязанность, но на мгновение появившаяся мысль передать пленников кому-либо другому была тут же отметена. Он начал, ему и доводить дело до конца. Нельзя допустить, чтобы они случайно попали к какому-либо мяснику и тот изуродовал их. Альмейда может быть жесток, но его гнев не вечен, и если они продержатся достаточно долго, то, возможно, можно будет его убедить…. Вальдес встал и вышел прочь. Ему нужно было на воздух. Ему нужно было подышать. Второй день молчания стоил Кальдмееру еще двух ногтей. В ход пошли и плети. Вальдес смотрел на щипцы для выдирания пальцев, ребер, зубов. На клейма. А в это время монотонный голос моряка отсчитывал удары. Второй раз иметь дело с местной охраной он не собирался, да и моряки, то ли с непривычки, то ли потому, что тоже считали это дело достаточно мерзким, не стремились вкладывать в удары всю силу. Вальдес пробегал пальцами по инструментам, но то, что он представлял, как использовать, применять точно не собирался. А что не представлял… Он взял странное приспособление с совершенно круглым наконечником, повертел в руках и никак не мог сообразить, как его применяют. — Этим глаза вынимают. — Он обернулся и увидел говорящего. Хмурый моряк смотрел на странный инструмент и продолжал: — Ложечкой поддевают и вытаскивают. Вальдес представил и положил инструмент обратно. — Адмирал, — обратился он к Кальдмееру, но тот не отреагировал. — Адмирал, неужели вы нас покинули? Тот был подвешен на руках, голова безвольно свисала, подбородок касался груди. Вальдес подошел и встал напротив. — Адмирал. — Он приподнял его подбородок. — Адмирал, я хочу знать ответы на свои вопросы. Тот смотрел из-под полуопущенных век и, как всегда, молчал. Вальдес убрал руку, и голова Кальдмеера вновь безвольно упала на грудь. Он смотрел, а потом положил ладонь на раненое плечо и сильно сжал. Если этот человек закричит, этого будет достаточно. Его услышат, и можно будет переключиться на фок Фельсенбурга. Он сжал еще сильнее. Кальдмеер хрипел, грыз губы, прерывисто дышал и молчал. Они каждый раз шли мимо камеры адъютанта и, каждый раз Вальдес пытался разговорить Кальдмеера, чтобы его голос услышали, но тот молчал, словно зная, что любой звук будет на руку врагам. Была мысль притащить Руперта под дверь и заставить смотреть сквозь решетку... Но одного взгляда на Кальдмеера было достаточно, чтобы понять — он не сломался. А несломленным, излучающим волю, он мог вселять только силу. — Знаете… хотя вы, конечно, вряд ли в курсе таких хитростей. — Вальдес рассмеялся, и губы заболели от собственной радости. — Но ведь всегда можно соврать. Вам совсем не обязательно говорить правду. Кальдмеер поднял удивленный взгляд. Его спина уже давно стала одной большой раной. Ногтей не было на обеих руках и ногах, некоторые пальцы уже прижгли. Можно было оставить на белой коже еще много следов от раскаленного железа, но Вальдеса уже тошнило от запаха паленого мяса. Нет, в бою, когда людей рубили на куски, когда на горящем корабле все вокруг воняло подгоревшей плотью, он чувствовал себя нормально… а здесь тошнило. — Да, я знаю, что вы не понимаете подобного, — отмахнулся Вальдес. — Но сами подумайте, не обязательно вот так сразу рассказывать мне все — это выглядело бы неправдоподобным. А вот если бы в какой-то момент вы случайно — понимаете, чисто случайно — оговорились... Как бы невзначай сболтнули лишнего… Ненароком на что-нибудь намекнули… Кальдмеер смотрел с таким удивлением, словно ему предложили расстрелять собственные корабли. — Сами подумайте, я бы обрадовался, понесся бы с докладом к Альмейде, он бы кинулся по наводке — а там ловушка. Разве вам не было бы приятно? — Вальдес улыбался и следил за тем, как недоумение на лице Кальдмеера сменяется уже привычной хмуростью. — Извините, но нет, — резко ответил он. И Вальдес, на секунду отвернувшись, увидел лица своих моряков. — Я всего лишь предложил, — примирительно взмахнул он руками. — Как вариант. Мне кажется, так было бы интереснее. — Извините, у нас с вами разные интересы, — твердо и четко ответил Кальдмеер. Вальдес откинулся на стуле и посмотрел на своих людей. Те стояли за спиной пленника, и вид у них был такой, какой бы, наверное, был и у самого Вальдеса, если бы тот позволил себе показать, что чувствует на самом деле. Он ухмыльнулся, встал и вышел, приказав вернуть пленника на место. Он, Вальдес, продержался достаточно, теперь можно было начинать пить. Делать, что приказали, на трезвую голову он больше не собирался.