Путь навстречу

5. Вальдес до последнего старался не калечить всерьез. Выдранные ногти еще вырастут, спина заживет… Но сейчас уже нельзя было делать работу абы как, надо было переходить к решительным действиям. Он махнул ближайшему к себе моряку и приказал: — Сломайте ему пару пальцев. Два противных, глухих хрустких звука, и Кальдмеер быстро прижал к себе покалеченную руку. Моряки стояли рядом, мрачно ожидая следующего приказа. Вальдес смотрел на своих людей, и понимал, что это не их работа. Пусть кости ломают палачи и садисты. У этих людей — как тогда выразился Кальдмеер? — другие интересы. Конечно, они выполнят все, что он прикажет, но стоит ли тянуть за собой других? Всю грязь он может оставить и себе. — Свободны. — Он махнул рукой, и матросы вышли из камеры. Никто не попытался остаться или возразить. Видно было, что от всего происходящего тошнит и их. Поэтому Вальдес и старался на допросы к Кальдмееру не брать одних и тех же людей дважды — было в адмирале что-то такое, что, казалось, допрашивая его, ломаешь себя. Отвратительно стойкий и сильный духом человек. Такого бы в свои ряды… Вальдес откинулся на стуле и вытянул вперед ноги. Он уже ничего не хотел. Или хотел… Он резко встал. Кальдмеер по-прежнему сидел с другой стороны стола, осторожно прижав к животу кисть с переломанными пальцами. — Дайте мне вашу руку, адмирал. — Вальдес весело протянул ладонь. — Которую? — Его голос бесил — он всегда был одинаково беспристрастен, по лицу можно было прочесть больше эмоций, чем по голосу. — Ту, что вам сейчас подправили мои ребята. — Улыбка все змеилась по губам, хотя веселья он давно уже не испытывал. Кальдмеер осторожно поднял руку и протянул Вальдесу. Тот резко сжал здоровые пальцы, но по лицу пленника все равно промелькнула болезненная гримаса и тут же исчезла. Он так и знал. Не только у него Кальдмеер вызывал сочувствие и уважение —переломов не было. Моряк, который должен был сломать кости, всего лишь сдвинул суставы — боль та же, но вправить можно… Вальдес по очереди приложил пальцы к столешнице и выправил, стараясь не смотреть на пленного адмирала, который, несмотря на колоссальную выдержку, всё же не мог до конца скрыть, что ему больно. — Знаете… — Как же он хотел напиться. Выпитого прошлой ночью оказалось явно недостаточно, надо было больше… — Скоро у меня уже фантазии на вас не хватит. Точнее, хватит, но мне действительно придется вас уродовать. Или… Как вы смотрите на то, чтобы я каждый день приносил вам по кусочку вашего адъютанта? Завтра, например, палец, послезавтра — ухо… потом глаз… Он поднялся и, пошатнувшись, приблизился к Кальдмееру, который, казалось, стал совсем белым, и только глаза потемнели от гнева и бессилия. Вальдес навис над ним и опять улыбнулся, только вот губы никак не хотели слушаться, и вышла скорее гримаса. — Это ведь не поможет? — Он скривился и больше не заставлял себя улыбаться. — Все равно ведь никакого проку не будет. Кальдмеер смотрел, не мигая, не шевелясь, и, казалось, превратился в ледяную глыбу. И тогда Вальдес вытянул руку и пригладил его растрепанные, перепачканные в поту и крови волосы. — Иногда мне хочется поставить вас на колени, и катись к кошкам вся эта важная информация… — Он монотонно приглаживал волосы, восстанавливая некое подобие обычной строгой прически. — Или просто завалить на спину… Выпитое вино вытаскивало наружу то, что должно было спрятаться и не вылезать, то, чему не место даже сейчас. Делать с пленником можно все что угодно, вот только после такого окончательно перестанешь себя уважать. — И что же вам мешает, господин Вальдес? — Этим голосом с Вальдеса за все грехи в Закате спрашивать будут. — Не знаю, — задумчиво протянул он. — Может быть, и ничего. Было бы весело. Он отступил, полюбовался на то, как теперь выглядел Кальдмеер — он выглядел ужасно, — и вернулся на свой стул. Устроился поудобнее и прикрыл глаза. А когда пришло время уходить из этого каменного мешка, идти напиваться дальше, и он обернулся на адмирала цур зее, тот не сменив позы, смотрел на него, не мигая. Это было страшно. К Леворукому. Скорее напиться. Ротгер Вальдес быстро понял: он не сможет достаточно сильно ненавидеть своего пленника, чтобы вести допрос с удовольствием. Не получилось даже подойти к выведыванию информации с безразличной скрупулезностью, которой могла бы похвастаться его бергерская часть. Он смотрел в глаза пленника и понимал, что тому больно, иногда безумно больно, но это ничего не меняет. Не будет никакой информации, или чего там еще хотел Альмейда, ничего не будет. Вальдес уже писал об этом через неделю после начала этих бесконечных допросов и только что отправил еще одно письмо, которое сочинял весь день. Один на один с Кальдмеером, в комнате пыток. Тот сидел и смотрел, а Вальдес писал, что ему все надоело, что ему осточертело ломать человека, который все равно ничего не скажет, что он сам сдохнет быстрее от этих допросов... Что на месте Кальдмеера хотелось бы видеть его вице-адмирала Бермессера, вот с ним бы он поговорил… Он писал, перечитывал написанное, комкал листы и складывал на край стола. Под конец, перечитав последний вариант, после получения которого, на месте Альмейды, он бы с позором выгнал себя не только со своего поста, но и из флота вовсе, Вальдес решил, что оно идеально обрисовывает происходящее. Он аккуратно сложил послание, рассовал по карманам смятые бумажки, чтобы никто не нашел и не прочел, и повел Кальдмеера обратно в камеру. Тот, не проронив ни слова и просидев весь день с неестественно прямой спиной, двигался с трудом и, казалось, вот-вот готов был упасть. Вальдес подхватил его под локоть, игнорируя удивленный взгляд, и помог дойти до камеры. Он отправил письмо с гонцом сразу же, а потом всю ночь пил. Днем отсыпался в компании вражеского адмирала. Тот терпеливо ждал непонятно чего, и когда Вальдес проспался и решил, что пора идти обратно, он столкнулся взглядом с пустыми безразличными ко всему глазами, глядящими сквозь него и вовнутрь себя одновременно… Вальдес резко выдохнул и в глазах пленника появилось что-то живое — уставшее, замученное, но живое. — Я лгал, — неожиданно для себя признался Вальдес. — Я лгал, когда говорил, что фок Фельсенбурга пытают. Это не так. Мальчишку бросили в отдельную камеру. Его кормят и не трогают… и держат в неведении. Наверное, для него это хуже всех пыток, но физически он цел. С вашими людьми так же… с теми немногими что выжили. Они живы, и их не трогают. В тюрьме, конечно, несладко, зато не на реях. Вам единственному так не повезло, адмирал цур зее. Только вам. Он встал и, придержав за локоть, помог Кальдмееру подняться. — Спасибо, — непонятно за что поблагодарил тот. Ему становилось хуже. И было очевидно, что долго он не протянет. — Не благодарите, — огрызнулся Вальдес и помог дойти до камеры и сесть на койку. Уходя, он обернулся и постарался запомнить все, что видит: старого, измученного, спокойного и очень сильного человека, за которого, похоже, даже и мстить не придут, разве что адъютант сбежит. Но это вряд ли. Вальдес попрощался, вышел и привычной дорогой направился в таверну. Пить, пить как можно больше, чтобы ничего не чувствовать. Ноги, казалось, знали дорогу к камере наизусть. Не дожидаясь, когда пленник встанет, он уже ставшим привычным жестом подхватил его под здоровую руку и повел вперед. Кальдмеер привычно сел на жесткий табурет и привычно выпрямился, ожидая всего. Вальдес достал пистолет и положил на стол. — Иногда мне кажется, что стоило сделать это с самого начала, господин адмирал. — Вальдес взял пистолет и любовно провел пальцами по стволу. — Это было бы лучшим исходом для всех. Он вытянул руку, и дуло коснулось лба Кальдмеера. Тот смотрел прямо, не мигая, не пытаясь отвести взгляда или зажмуриться, не борясь с собой, просто ожидая. — Интересно, если я скажу, что вы напали на меня, а я оборонялся, мне поверят? — Они так и замерли, и с каждым проходящим в бездействии мгновением Вальдес понимал, что уже ничего не сможет сделать. Не сможет больше никогда навредить этому человеку. — Конечно, нет, — усмехнулся он и бросил пистолет на стол. — Смолчат, сделают вид, что убедил, простят и примут, но не поверят. Он усмехнулся и сел, а потом сложил руки на столе, опустил на них голову и провалился в небытие. Проснулся он оттого, что его резко встряхнули, а когда смог выбраться из пьяного и сонного морока и открыть глаза, увидел, что Кальдмеер стоит на полу на коленях, его держат за вывернутые руки, голова почти касается пола, а с губ капает кровь. — Ротгер, на меня смотри! — окликнул его знакомый голос и, обернувшись, он увидел своего адмирала, Альмейду. — Ты что творишь?! — рявкнул тот и еще раз встряхнул Вальдеса, а потом уже спокойнее добавил: — Я ведь решил, что ты мертв… — Да нет, я в порядке, — отмахнулся Вальдес, снова бросая взгляд на Кальдмеера. Тот и так был плох в последнее время, а сейчас и вовсе казался неживым — а может, уже и был… — Этого в камеру, и… — Альмейда замялся, а потом все-таки продолжил с явной неохотой: — И отправьте к нему лекаря. А с тобой, — он обратился к Вальдесу, — нас ждет серьезный разговор. Но сначала я заставлю тебя протрезветь.