Путь навстречу

6. — … «Мне все осточертело», «Можно меня под трибунал и повесить как-нибудь по-быстренькому? Я даже сам придумаю достойный повод. Вот! Мы можем приписать мне государственную измену!», «Может быть, я влюбился в него? В кого-нибудь из них двоих?» — громко зачитывал отрывки из послания Альмейда, тяжелой поступью ходя комнате из угла в угол. Хозяин дома, трезвый и уже почти способный адекватно мыслить, смотрел на свое непосредственное начальство с легким ужасом и мог поклясться, что слышит все эти слова впервые. Но при этом вполне верил, что в том состоянии, в каком он пребывал, мог написать и не такое. — Ротгер. — Альмейда потряс мятыми бумагами, которых почему-то оказалось гораздо больше, чем казалось пьяной памяти Вальдеса. Может быть, он отправил не одно письмо... а все? — Ротгер! Ты хоть представляешь, что я успел передумать, пока сюда добирался?! — Адмирал с силой ударил по стене. — Ты чем думал? — Я не помню, — честно признался Вальдес. — Но что никто из них не заговорит, это правда. Все бесполезно и лишь вопрос времени, когда их придется просто убить за ненадобностью. Правда, с Кальдмеером можно особо не напрягаться, он и сам скоро загнется. Вальдес старался быть бесстрастным, но выражение лица адмирала говорило о том, что его попытка обмануть провалилась. — Ротгер, тебе напомнить, кто ты? — Альмейда встал напротив и смотрел прямо в глаза. Захотелось вытянуться по струнке, так, словно он был простым моряком, без званий и регалий. — Ты — офицер флота, ты должен защищать свою страну. Защищать любыми доступными тебе способами, а не разводить... это! Он швырнул исписанные листы на ковер и в бессильной ярости взмахнул руками. — И что теперь? — мрачно спросил Вальдес. — Сдать перевязь? Уйти в матросы? Оставить флот? Говорю серьезно, пытать я больше никого не буду. Разве что Бермессера. С того я готов и шкуру заживо сдирать, но этих... Простите, альмиранте, но этих двоих я отказываюсь допрашивать дальше. И другим не дам. Тишина, возникшая в комнате, оглушала, но не пугала. Вальдес действительно не помнил, что было в письме, но по зачитанным отрывкам и по тому, что на ковре валялось пять мелко исписанных листов, было ясно: написал он много чего интересного. Но вряд ли где солгал или покривил душой. Может быть, наоборот, слишком много правды, но сейчас это не пугало. Альмейда мрачнел все сильнее и сильнее. — Если это кончится предательством, я тебя убью. — Не кончится, — отозвался Вальдес. — Я готов умереть, сражаясь, но заниматься подобным... Я не брезглив, понимаю, что это важно, но... — Я читал! — отмахнулся Альмейда. — Я все прочел! Все твои аргументы, весь этот пьяный бред! Ты вообще хоть когда-нибудь слышал слово «субординация»? Чем ты вообще думал, когда писал? — Не знаю... Адмирал потер виски, успокаиваясь. — Забирай их себе. — Что? — удивился Вальдес. — Забирай себе, говорю, — раздраженно повторил Альмейда.— Потому что если не заберешь — повешу обоих у тебя под окнами на ясене. Мне сейчас есть чем заняться, помимо возни с твоими... с этими... — С пленными? — попытался подсказать Вальдес. — И чтобы глаза мои их не видели. — Альмейда резко развернулся. —Необходимые бумаги я подпишу. И вышел из комнаты. Вальдес смотрел на захлопнувшуюся дверь и не знал, рад он или в ужасе от открывшихся перспектив. С одной стороны, теперь, когда он отлично понимал Луиджи с его неожиданной привязанностью к тому, кого спас, он был просто счастлив, что не придется ни самому вредить этим людям, ни знать, что это делает кто-то другой. А с другой — это было страшно. Каждый день сталкиваться с ними. Или не сталкиваться, но знать, что они где-то рядом, через несколько стен. То что фок Фельсенбург попытается его убить, он не сомневался. И, признаться, хорошо его понимал. Приказ о переводе пленников в дом Вальдеса на его довольствие, и о том, что тот теперь может распоряжаться ими как посчитает нужным, Альмейда действительно подписал. За пленниками вице-адмирал не поехал, послал других, предупредив, что с юношей могут быть проблемы. Он не собирался смотреть на то, что будет с фок Фельсенбургом, когда он увидит состояние своего адмирала, которого уже успел похоронить. Можно было уехать на пару дней, например, погостить к родственникам. К тетушке. Но эта перспектива пугала не меньше. Он рассмеялся. Значит, будем встречать гостей. Комнаты им выделил рядом, но не соседние, распорядился разрешить свободное перемещение и в разумных пределах ни в чем не отказывать. И позвал лекаря. Того, который выхаживал раненого Кальдмеера вначале, но так ни разу и не пришел в тюрьму. — Простите, но я не из тех, кто готов продлевать чужую агонию, — ответил он на закономерный вопрос. — Если надо, я могу отравить пациента, если он попросит, а я буду знать, что он все равно не выживет и будет только мучиться. — Даже так? Лекарь, травящий пациента, чтобы избавить его от предсмертной агонии, — такое как-то не укладывалось в голове. Лекарь-отравитель — это уже не лекарь. — Да, у меня есть разногласия по вопросам отношения к пациентам со многими представителями моего дела. У нас разное понятие о лекарской этике. Я готов биться за жизнь пациента до последнего, но не при таких условиях. Тогда Вальдес лишь отмахнулся, решив, что дело лекаря — спасать, не задавая вопросов, но сейчас понимал, что дело военного — выполнять приказы, так же молча и беспрекословно. А значит, не ему судить. Но предупредил, что Кальдмеер должен жить. — Как скажете. Я говорил про крайние случаи. Но удивлен, что после моих слов вы доверяете мне этого человека. — Он хочет жить, — пояснил свое решение Вальдес. — Он не попросит убить себя. Такие с собой не кончают. — Да, — согласился лекарь. — Знаю. — Значит, мне не о чем беспокоиться? — Да, именно так. От слуг он узнал, что Руперт, несмотря на выделенную комнату, поселился у Кальдмеера. Сначала говорил, что будет спать в кресле или прямо на ковре, но никуда не уйдет. Потом из соседней комнаты ему принесли диван. Адмирал не приветствовал порыв своего адъютанта, но был слишком слаб, чтобы выгнать юношу с его навязчивой заботой. Лекарь сказал, что здоровый сон, нормальная еда, красное вино и спокойная обстановка — и Кальдмеер скоро поправится. В тот вечер Вальдес впервые за очень долгое время вышел танцевать к девочкам. Они обняли его и сказали, что уж теперь-то точно должно быть все хорошо. Он согласился и позволил им затянуть себя в самый прекрасный и свободный танец на свете. Он делал все, чтобы, находясь в одном доме, не пересекаться с пленниками. Пока это выходило прекрасно. Он расспрашивал слуг о том, что с пленниками и как они себя чувствуют, иногда просил задать какой-нибудь вопрос, зная, что уже ни о чем не сможет спросить сам. Узнавал об их интересах и распорядке дня. О том, что если бы хоть раз с момента появления гостей пришел на обед, то оказался бы с Рупертом один на один, о том, что Кальдмеер не пьет половины лекарств, аргументируя это тем, что уже видеть их не может. Что раны на спине воспалились, но все прошло... И многое другое. А потом, когда после очередной перевязки лекарь пришел к Вальдесу рассказать о пленниках, вместе с обычным отчетом он передал, что Кальдмеер им интересовался и спрашивал, не мог бы тот зайти. — Еще он сказал, что завтра после обеда отошлет Руперта в библиотеку, если его общество вас смущает. — Лекарь откланялся и вышел. Идти к пленнику было тяжело. Зима делала все время мира бессмысленным, оно просто текло, и ничего не происходило. И только ветер плачем завывал за окном. Не грустно, но как-то безрадостно. Сейчас бы пить, и то пользы было бы больше... Вальдес постучался и толкнул дверь. С собой он прихватил бутылку и бокалы. Больной почему-то упорно отказывался от вина, хотя при его кровопотере регулярный прием этого напитка был почти необходимостью. — Добрый день, господин Кальдмеер, — поздоровался он и вошел. — И вам доброго дня, вице-адмирал, — поприветствовали его в ответ. Почему-то от этого голоса Вальдеса внутренне передернуло. Лучше бы в нем была ненависть, а не мягкое спокойствие. Он резко втянул воздух и улыбнулся. — Вижу, вы идете на поправку, адмирал цур зее. Рад, — Вальдес подошел ближе к одному из кресел, стоящих друг напротив друга. — Вы позволите? — Вам не стоит спрашивать позволения, — без тени сарказма сказал Кальдмеер. — Прошу вас, присаживайтесь. Странное чувство неловкости, которого никогда не было, а сейчас, в собственном доме, почему-то возникло, свернулось где-то глубоко внутри и заставляло чувствовать себя неуютно. Он ждал, что ему припомнят все, что он сделал, но он бы и сам не стал начинать разговор с подобного. Сначала надо, чтобы человек расслабился и перестал ждать удара, а уже потом бить. — Можете ненавидеть меня сколько хотите, но лекарь сказал: чтобы восстановиться, вам нужно пить красное, так что я буду настаивать. — Вальдес налил вино в бокал и протянул Кальдмееру, тот принял, но пить не торопился. — Я не ненавижу вас, — спокойно проговорил он, рассматривая темно-красную жидкость. — Просто не очень люблю вино. Вальдес нервно рассмеялся. Не ненавидит?! — Как скажете, господин Кальдмеер, только пить все равно придется. — Не хочется… — с какой-то грустью произнес тот в ответ, но все-таки пригубил вина. Вальдеса передернуло: от фразы и жеста веяло принужденностью. Он резко опрокинул в себя содержимое собственного бокала, не чувствуя вкуса, но давая понять, что в вино ничего не подмешано. И хотя адмирал всем видом демонстрировал безразличие к своей дальнейшей судьбе, почему-то все равно хотелось показать, что пленник теперь в безопасности и ему ничего не грозит. В дверь осторожно постучали, и в личности пришедшего сомневаться не приходилось. — Входите, — почти весело откликнулся Вальдес, предвкушая грядущую сцену. Ненадолго же хватило мальчишки. Конечно, после тюрьмы тот и помыслить не мог оставить своего адмирала хоть на полчаса, наверное, решил, что книги можно читать и сидя рядом с Кальдмеером. А теперь, когда увидит Вальдеса, вообще ни на шаг не отойдет. Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился Руперт, взволнованный, напряженный и очень злой. — О! Смотрите, кто нас посетил. — Вальдес встал со своего кресла и приветственно развел руками. — Сам родич кесаря. — Вы… — Взгляд Руперта заметался между Вальдесом и Кальдмеером. Потом адьютант быстро подошел к своему адмиралу и встал рядом, с ненавистью смотря на врага. — Я, — тягучим голосом откликнулся Вальдес и приподнял руки. — Я уже ухожу. Но вино пить вашему адмиралу все равно надо, вы же хотите, чтобы он поправился? Ненавистью в глазах юноши можно было наслаждаться вечно, но адмирал явно не был склонен к подобного рода эмоциям. — Руппи, не надо. — Он коснулся локтя адъютанта, отвлекая внимание на себя. — Господин Вальдес не сделал ничего дурного. Вальдес нервно усмехнулся и вышел раньше, чем Руперт нашел все слова, которыми мог бы возразить. Зачем он понадобился Кальдмееру, так и осталось загадкой. Но на следующий день пришел сам, как только настало приемлемое время для утренних визитов. К Леворукому трусость! В конце концов, ему тоже есть что сказать фок Фельсенбургу. Вальдес ни разу не солгал ему, и тот даже со своим юношеским максимализмом должен понимать это! Не говоря уже о том, что дриксенцев никто не звал к чужим берегам. Они захватчики, и то, что им не дали возможности проявить себя как победителям, не значит, что Вальдес не догадывается, что сталось бы с ним в случае поражения. Он хорошо подготовился к встрече с пленными, но когда его впустили, в комнате был только Кальдмеер. Адмирал стоял и смотрел на Вальдеса, и все зло, кипящее на душе, куда-то ушло. Вальдес криво улыбнулся и поздоровался. — Вы хотели меня видеть? — Вальдес шагнул ближе к центру комнаты, но не стремился сильно сократить расстояние. — У вас ко мне какое-то дело? — Не совсем, — туманно ответил вражеский адмирал. —Просто показалось странным, что вы так неожиданно исчезли. Вначале я думал, что вы уехали, хотя по такой погоде это было бы странно, а когда узнал, что вы здесь, в одном с нами доме — удивился еще сильнее. — Нет смысла надоедать своим обществом, — ответил Вальдес. — Да и не думаю, что вам приятно меня видеть. Губы Кальдмеера нервно дернулись. — Это правда, — согласился он и отвел взгляд к окну. — Но все-таки мне хотелось бы знать, чего мне ждать теперь? Чего вы хотите на этот раз? Для человека, спрашивающего подобное, он был слишком спокоен. Для того, кто хотел поторопить возможную отложенную расправу — слишком слаб. Вальдес качнулся из стороны в сторону, понимая, что ему не поверят, что бы он ни ответил. — Переговоров с Дриксен по весне, — пожав плечами, в конце концов сказал он. — По крайней мере, пока планируется именно это. А уж как будет, только Леворукий знает. Кальдмеер принял этот ответ. — Тогда, может быть, выпьете со мной вашего вина? — и он приглашающе махнул рукой в сторону кресел. — Боюсь, я не способен это пить в одиночестве. Вальдес усмехнулся и принял приглашение. — Когда-нибудь я пойму, почему вам так не нравится этот напиток. — Он мне нравится, — покачал головой Кальдмеер. — Просто обычно я его пью в другой обстановке, а тут оно кажется неуместным. — Тогда… — Вальдес качнул бокалом. — Чтоб у нас был добрый повод распить бутылочку в будущем? Пленник улыбнулся, но промолчал.