Путь навстречу

8. Зима ползла медленно, но все-таки не была бесконечной. Тренировать юного фок Фельсенбурга было гораздо интереснее, чем пить с Кальдмеером. Перед последним почему-то постоянно было стыдно, хотя особых причин не было. Если говорить начистоту, Вальдес был его спасителем. Наверное, этим стоило гордиться и всячески подчеркивать в глазах пленников... Но он так ни разу и не посмел рассказать, почему из камер их перевели в уютные комнаты. А когда он предложил Руперту позвать адмирала на тренировки, юноша как-то замялся, смутился и сказал, что тот похвалит, но на самом деле всего того, что он умеет, слишком мало. — Для чего мало? — удивился Вальдес. Руперт нахмурился и с тихой злостью произнес, с силой сжимая эфес шпаги: — Для того, чтобы его защитить. Тогда Вальдес рассмеялся и все-таки уговорил юношу пригласить адмирала, намекнув, что нельзя держать человека в четырех стенах. — Вам ли этого не понимать, — намекнул на первый месяц плена Вальдес, намеренно вызывая неприятные воспоминания. — Вы тогда тоже ни о чем не просили. Ситуация другая, но казалось: разделив этих двоих, заставив каждого думать, что второму еще хуже, он связал их так, что уже ничего не могло разделить. И если Кальдмеер держал все в себе, то у Руперта любое незнание, что с его адмиралом, вызывало панику. И желание не допустить повтора уже раз произошедшего приобретало почти болезненную форму. Это пройдет, если сейчас объяснить, что человек должен быть свободен и его нельзя уберечь от всего мира, нельзя спрятать. Но не Вальдесу говорить ему о свободе. Он просто подтолкнул юношу в верном направлении. А дальше тот и сам поймет. Видеть пленников вместе было и больно, и радостно. Радостно от того, что они живы и в порядке. И Леворукий бы побрал Луиджи с его словами о неизбежной привязанности к тому, кто спас… Только вот спасали они по-разному, и если капитану «Влюбленной акулы» были рады оба пленника, то лучшее, чего стоило ожидать от них Вальдесу — безразличное спокойствие. А больно было от того, что с ними хотелось быть рядом, Поговорить, не боясь, что случайно задашь вопрос, неважно какой, любой его вопрос будет в их глазах выглядеть угрозой. И если Кальдмеер относился к его обществу терпимо, то Руперту понадобилось немало времени, чтобы перестать скрежетать зубами в бессильной злобе. И, конечно, он панически боялся оставить своего адмирала один на один с Вальдесом. А если и заставал их за тихим разговором, то ужас, который начинал плескаться на дне их глаз, заставлял отступать. Он сам сделал так, чтобы эти двое считали, что вокруг них только враги. Возможно, это было правдой, но все равно неприятно было чувствовать подобное по отношению к себе. И он старался находиться вроде близко, но не рядом. Не выпускать из виду, но и не навязываться. Сам он уже привык к обоим, болезненно прирос, а им об этом знать ни к чему. Да и в голове с завидной регулярностью всплывали слова Руперта: «Вы садист, господин Вальдес. И этого ничто не изменит. Вы просто выбираете время для удара, строите из себя благодетеля, но это не так. Я никогда вам не поверю и господину Кальдмееру не позволю!» А потом незаметно пришла весна. Тихо, медленно и неожиданно, а с ней и переговоры о передаче пленников. Вальдес поехал следом, чтобы проследить, убедиться, что все будет хорошо, и отпустить. Весна — сложное время, после зимнего сна надо быстро двигаться и сразу понимаешь, сколько всего надо сделать: укрепить пограничный город, закупить запасов для плавания, отремонтировать и привести в порядок корабли после долгого простоя. Жить не чужими жизнями, а своими обязанностями. А еще он совсем забыл девочек, они простили, но пришлось умилостивить их жемчугом и историями о тех, кто отвлекал его внимание всю зиму. Они смеялись, обнимали его и просили познакомить, если им случится гостить вновь. И только страшная новость с чужих берегов заставила вспомнить: что бы ни случилось, сколько бы времени ни прошло, однажды спасенная жизнь уже никогда не станет чужой. Он слишком многим рискнул, вытаскивая Кальдмеера из камеры пыток, и теперь не мог позволить ему умереть так глупо и бесполезно. Наверное, эта неправильная болезненная привязанность имела название. Но сейчас она была безымянной, и лишь звала отомстить.