Путь навстречу

9. В дверь постучали, и на негромкое «войдите» в комнату Олафа Кальдмеера немного неуверенно заглянул молодой человек. Он вошел, закрыл за собой дверь и по-военному вытянулся, расправив плечи. — Позвольте представиться. Луиджи Джильди, капитан «Влюбленной Акулы». И замер, как будто сказанное должно было иметь для пленного адмирала какое-то важное значение. — Очень приятно, Олаф Кальдмеер, — представился адмирал цур зее. — Адмирал флота его величества кесаря Готфрида. Оба замолчали. Неуверенность фельпского капитана была странной и немного неуместной, особенно учитывая тот факт, что Кальдмеер тут был пленным и вряд ли мог хоть как-то воздействовать на стоявшего перед ним человека. — Я… — начал было гость, но тут же запнулся. — Я тот, кто спас вас. — Не знал, но весьма благодарен, — тут же ответил Олаф, ожидая продолжения. — Я живу здесь… пока, и тогда, после боя, я знал, что найду здесь помощь. Лекарскую. — Он говорил так, будто оправдывался. — Я не подумал, что все так случится! Я тогда вообще о другом думал. Он взволнованно растрепал свои волосы и отвел взгляд. — Я просто пришел извиниться. Мне очень жаль, что так вышло, — он посмотрел на Кальдмеера, словно надеялся, что во взгляде тот увидит, что капитан действительно искренен. — Я совершенно не ожидал такого. Вальдес… Он не сволочь, просто у него приказ… А с Альмейдой я тоже говорил, но у него одна месть на уме, после того, как Алва в тюрьму попал, он не велел никого щадить. Я тогда думал, что спасаю вас, а вышло… Капитан развел руками. — Я не желал подобного ни вам, ни вашим людям. Простите. Он виновато замолчал. — Капитан Джильди, — немного удивленно начал Кальдмеер. — Это война. И я не знаю, что поражает меня больше: то, что вы из-за меня говорили со своим адмиралом, или то, что вы сейчас извиняетесь. Я благодарен вам за мое спасение и за спасение моих людей. Вы поступили поразительно смело, приняв подобное решение и осознавая возможные последствия. Я вам благодарен и не собираюсь испытывать другие чувства только из-за того, что вы не смогли предположить такое развитие событий. Луиджи удивленно смотрел на вражеского адмирала. — Спасибо вам, капитан, — поблагодарил его Олаф. Тот кивнул, улыбнулся, слегка поклонился, прощаясь, и вышел прочь. Тогда Олаф подумал, что не успел спросить, что сталось с адъютантом и с остальными его людьми, хотя это надо было сделать в первую очередь. Но если капитан так извинялся, то, видимо, ничего хорошего. Сейчас Олаф не знал ничего. Его допрашивали, казалось, круглосуточно и постоянно хотели добиться признания в сговоре с врагом и в том, что потопление Западного флота было запланированной диверсией. Все его попытки доказать обратное словно проваливались в пустоту. Каждый день начинался с того, что перед ним клали лист бумаги, перо и чернильницу. В конечном итоге он уже и не помнил, сколько раз видел эту картину: сначала голос говорил, что сегодня просто замечательный день и это отличный повод закончить все по-быстрому, потом перед ним клали чистый лист. Говорили, что правда все равно выйдет наружу и не стоит ее так старательно хоронить в себе, и клали рядом перо. Говорили, что это всего лишь формальность, маленькая необходимость, и ставили чернильницу. Они, как и Вальдес, не любили лишней крови. Они морили голодом, лишали воды. Оставляли висеть на вывернутых руках. Их допросы были рассчитаны на длительные сроки, хотя каждый из них начинался с того, что палач рассказывал, как он хочет домой и что надо все сделать быстро. Он тоже не любил эту работу, но, в отличие от Вальдеса, ему нравился результат. Ему нравилось, что всего пара его слов — «не давать воды» — и через двое суток он мог наблюдать человека на грани смерти. Ему нравилось держать чужую жизнь в руках, а еще нравилось рассказывать о погоде на улице, о том, как прекрасен его любимый город, и о своей семье. Наверное, это тоже было частью пытки. Однажды палач пришел и сообщил: — Я вас поздравляю. Вас казнят. — Он улыбался. — По мне, так это прекрасная новость. Все лучше, чем дышать местным смрадом. А так хоть воздуха свежего перед смертью вдохнете. Попрощался и вышел. Кальдмеер чувствовал себя мертвым, а мертвому ничего не надо. Зато надо было живым. Руперт и несколько моряков спасли его от казни, Вальдес — от расправы в море. Он смотрел на них и не понимал, почему эти люди все еще здесь, зачем они пришли. Почему не поймут очевидного — что он уже мертв — и не бросят его? Они поднялись на захваченный корабль. Кальдмеер смотрел в глаза погибших в бою и в очередной раз думал, что ему стоило бы умереть; жаль только, что-то внутри все время заставляет цепляться за уже, казалось бы, совсем бесполезную жизнь. Будь у Руперта возможность и оружие, он бы убил всех. Он с равной ненавистью смотрел на захваченный экипаж «Верной звезды» и на захватившего ее Вальдеса. — Рад вас приветствовать, простите, тут пока не очень убрано… — Хватит, — оборвал его Руперт. — Просто говорите, зачем вы здесь! — Конечно. — Вальдес всплеснул руками. — Я просто узнал о смерти господина Кальдмеера. Вот и отправился следом за нашим дорогим Бе-ме. Но раз уж все так случилось, то вас я, пожалуй, заберу с собой. А то кто знает, какая еще мразь пойдет за вами. — Вы что, серьезно думаете, что мы перейдем на ваш корабль?! — зло рявкнул Руперт. — Боюсь, у вас нет другого выбора, кроме как проследовать со мной, — не менее зло ответил Вальдес. И пока Руперт не натворил чего-нибудь, что сделало бы ситуацию непоправимой, Кальдмеер вцепился в его локоть. — Прекрати, — сказал он, и Руперт чуть отступил, не так безоговорочно, как сделал бы раньше, но все-таки отступил. — Благодарю, господин Вальдес, мы принимаем ваше предложение. Тот улыбнулся еще шире, хотя, казалось, губам уже некуда было растягиваться. — Тогда давайте займемся приятным. — Несмотря на улыбку, его глаза просто излучали ненависть. — Дорогой граф фок Фельсенбург, как вы считаете, достаточно ли будет просто повесить нашего дорого Бе-Ме? Или мы сделаем его путешествие в Закат более увлекательным? И тогда Олаф увидел, как ненависть способна объединять сильнее флагов и клятв. Оставались бы силы, можно было бы многое остановить, но их уже не было. Ничего не было. Только мертвые соотечественники на реях и собственный адъютант, который этому радовался. И он вдруг резко осознал: теперь его жизнь принадлежит этим двоим. Он и раньше не считал себя свободным, но раньше была честь и верность своей стране, а теперь все это было отнято. Разрушено и отнято, и все, что осталось, было теперь в руках его бывшего тюремщика и бывшего адъютанта. Олаф прикрыл глаза, но его плеча тут же коснулась теплая рука. — Вам плохо? — Голос такой участливый, что, кажется, действительно беспокоится. — Идемте, вам нужно отдохнуть. Отдохнуть от жизни. Олаф решил, что ему все равно. Что он больше ничего не хочет. Совсем ничего. Его довели до каюты и усадили на кровать. Сколько бы он ни силился, все попытки разлепить веки заканчивались тем, что он видел только чужие руки. Ни поднять голову, ни раскрыть глаза полностью не получалось. — Почему вы не сказали, что вам нехорошо? — Голос все время выталкивал в реальность. Если цепляться за него, беспамятство, которое волнами нахлестывало, пытаясь забрать остатки разума себе, отступало. Кальдмеер вцепился в руку, которая стаскивала с него сапог, и заставил себя открыть глаза. Они встретились взглядами, Вальдес смотрел снизу вверх непроницаемыми черными глазами и больше не улыбался. Он замер, стоя на одном колене перед своим бывшим пленником, держа в руках пока еще не снятую чужую обувь. — Господин Вальдес? — удивился Олаф и огляделся. Кажется, он находился в капитанской каюте. — Не волнуйтесь, — зло ухмыльнулся вице-адмирал. — Спать я буду в другом месте. И снял сапог. И взялся за второй. — А разве не логичнее мне спать в другом месте, а не вам переселяться? — Олаф чувствовал, что очень скоро его опять накроет слабость, и быстро прикрыл глаза, чтобы вновь собраться с силами. — Нет, — было ему ответом, а потом его осторожно уложили на мягкую кровать. — Спите. Просто спите, с остальным потом как-нибудь разберемся. Руппи и Вальдес странным образом легко поладили. Они спорили, ругались, но тем не менее общались. Но они были правы — их способы жить и воевать имели больше шансов, они должны были жить дальше, и кто знает, может, их странная дружба могла когда-нибудь пойти на пользу враждующим странам. Но в те моменты, когда кто-либо из них обращался к Кальдмееру, тому нечего было ответить. И все путешествие до Хексберг он старался держаться от них как можно дальше. На одном корабле это было бы сложно, но Вальдес словно понимал его стремление к одиночеству и оттаскивал Руперта, чтобы тот не трогал своего, пусть и бывшего, адмирала по пустякам. А может, просто старался влиять на него с выгодной для себя точки зрения, и Кальдмеер бы только мешал. Но разбираться во всем этом уже не имело смысла. Эти двое пугали Кальдмеера, особенно когда были вместе. Он чувствовал себя игрушкой в их руках. Любимой, в случае Руппи — бесценной, но игрушкой. Бывший адмирал понимал, что несправедлив, но все равно не был готов принять от них столько помощи, хотя свою беспомощность принял уже давно. Книга учила принимать удары судьбы. Учила смирению, но это было сложно. Он понимал то, что было написано, но не мог принять, а это надо было сделать, иначе можно сломаться окончательно. Руперт, видно, и так думал, что это уже случилось. Вальдес улыбался и шутил, что некоторая литература не стоит столь углубленного изучения, но не возражал. Он не понимал. Они не понимали, но и это было хорошо. Пусть знает только он, что это такое — когда висишь в воздухе и вроде не падаешь, но и опереться не на что. Они считают, что он должен опираться на них. Но это уже почти невозможно. — Я думаю, вам будет интересно: Руперт уехал. — Вальдес тихо переступил порог, словно подкрадываясь. — Он у вас стал очень сильным. И раньше был, но сейчас совсем взрослый и такой решительный. Обещал отомстить тем, кто вас допрашивал, хотя не думаю, что вам это интересно. Кальдмеер закрыл книгу и встал. — Сидите, пожалуйста. — И голос мягкий, словно крадущийся… — Я ненадолго, просто сказать, что вы теперь только со мной. Вальдес замолчал, а потом, осознав, двойственность фразы, добавил: — Не в этом смысле, просто вы теперь со мной и без Руперта. Странно, не правда ли? Совсем недавно для него это было бы кошмаром, а сейчас сам оставил нас вместе. — Я все понял, можете не продолжать, — ответил Кальдмеер, наблюдая, как мнется его бывший палач, как боится приблизиться. — Вы что-то еще хотели? — Нет, — фыркнул Вальдес и махнул рукой, но не сдвинулся с места. — И все-таки? — настаивал Кальдмеер, поражаясь самому себе и тому, что зачем-то расспрашивает того, кому не ответил ни на один вопрос. Вальдес отстранился от стены и взлохматил себе волосы. Он был странным. Он всегда был странным, и почему-то к нему было сложно чувствовать злость, даже тогда… — Вы знаете, господин Кальдмеер, — начал он. — Я ведь прочитал Эсператию. Точнее, читал ее давно и несерьезно, но сейчас глянул отдельные главы, вроде как освежил в памяти. — И зачем это вам? — удивился бывший адмирал. — Раньше в шутку, а сейчас… Понимаете, мне очень хотелось с вами пообщаться. Но любая морская тема запретна, потому что даже если говорить буду я, то вы все равно не ответите — подумаете, что это опять допрос. Политика тоже, даже события прошлого вы вряд ли со мной обсудите, все время ожидая обмана. Потому я и подумал поговорить о религии, но боюсь, не готов отзываться о ней лестно, да и нейтрально не выйдет. Я не знаю, что вы нашли в этой книге, но ничего не имею против, если она для вас так увлекательна. Кальдмеер посмотрел на Эсператию в своих руках, а затем на Вальдеса. — Я же не слеп. Вальдес нахмурился, словно стараясь заранее смириться со всем, что ему выскажут. — Чего вы от меня хотите, господин вице-адмирал? Я все еще поражен тому, как легко вы нашли общий язык с Рупертом. Вы хотите, чтобы он следовал указанным вами путем? Если да, то я заложник? Но вы же и без меня хорошо смогли договориться, вешая офицеров «Верной звезды» и адмирала дриксенского флота. — Именно, — согласился Вальдес, зло ухмыляясь.— Против Бе-Ме с кем угодно можно объединиться, А мальчик у вас вырос хорошим, такой любому горло перегрызет. — И что в этом хорошего? — грустно удивился Кальдмеер. — А что плохого? — в ответ удивился Вальдес. — Вот вы все делали честно, старались никому особо не вредить. И где вы сейчас? — У вас, — холодно ответил бывший пленник. — Только не говорите, что вам здесь нравится! — Вальдес яростно взмахнул рукой и указал на окно, где виднелось море. — Ваше место там! Во главе флота! — Я уже один потопил, хватит, — тихо ответил Кальдмеер и отступил. Долго стоять было пока тяжело. — Я вам не нужен. Если только то, что вы тогда сказали — правда. Про «поставить на колени»... Вальдес сжал челюсти, чтоб сдержать рвущиеся с языка слова. — Если скажете мне, что вам есть куда идти — отпущу. Если вам неприятно мое общество — найду замену и никогда не покажусь вам на глаза, но просто так я ничего не сделаю. Хватит того, что, ко всему, оставшемуся после меня, на вашей шее добавились следы от удавок. Я не готов еще раз услышать о вашей кончине. — Вас не должно беспокоить подобное, — парировал Кальдмеер. — Нет, должно! Беспокоит… Вам просто надо решить, что вы собираетесь делать — и я помогу, но для этого я должен знать, как. — Вы слишком щедры. Это того не стоит. Они смотрели друг на друга, потом Вальдес махнул рукой, словно отчаявшись, и, пожелав доброй ночи, вышел. За окном виднелось хмурое море. Где-то далеко, на родине, творилось что-то страшное, и он не мог этому помешать. Кальдмеер посмотрел на свои руки и подумал, может ли он еще послужить своей стране. И если да, то как? В качестве кого? Он ведь не оправдан, так что даже если вернется, его попросту повесят. Да и как вернется? На чужом корабле, под чужим флагом? Или тайно, прячась от всех, а затем найдет Руппи и скажет, что снова решился распрямить спину и идти до конца, что был не прав… Этот дом — как трясина. Да, в нем хорошо и тепло, в нем всегда примут, но в него затягивает. И в нем ничего не держит... Да и навязываться хозяину глупо. Он, конечно, делает вид, что рад, но зачастую избегает общества, смотрит в сторону, хотя не из тех, для кого подобное поведение нормально. Его мучает совесть. Странно, избирательно, но мучает. Ему больно смотреть на Кальдмеера, тот как немое напоминание о задании, которое он не смог выполнить. Это тоже давило. Бывший адмирал был искренне благодарен за все и не собирался мучить Вальдеса своим присутствием. Но сбегать было бы некрасиво — надо попрощаться. Большой дом, много комнат. Он знал, что одна из гостиных — та, что рядом с комнатой хозяина — давно облюбована им для отдыха и он часто бывает там. Кальдмеер же там не был никогда. Он вошел и осмотрелся. Искать Вальдеса в его доме — бесполезное занятие, а по словам слуг, сюда он приходил регулярно. Тогда Кальдмеер решил подождать. Ему нужно было прощаться, и он не ждал, что его отпустят легко. Только вот помощью или угрозами встретит Вальдес подобную новость? Он осмотрелся — в большой светлой комнате было прибрано, не идеально, но легкий беспорядок делал ее уютной. Кальдмеер подошел к дивану и увидел под ним листы. Было глупо и подло читать в чужом доме исписанные бумаги. Кто знает, какие в них хранятся секреты и для чьих глаз… Но он все равно поднял листы, без умысла, просто рука потянулась. Обращение на них заставило его удивиться, последующие слова — прийти в недоумение и ужас. Если это письмо читал адресат, то Кальдмееру оставалось радоваться что Вальдес еще жив. За спиной открылась дверь, и в комнату вошел автор послания. Кальдмеер стоял посреди комнаты, и в руках его было давно забытое письмо. То самое, которое Альмейда в избытке чувств бросил на пол, а Вальдес яростно затолкал сапогом под диван, чтобы никогда не видеть. Очевидно, слуги считали, что листы он туда «положил», и не трогали. А Кальдмеер, наоборот... — Мне показалось, что это что-то важное и вы могли это потерять, — Он немного неуверенно протянул мятое письмо Вальдесу. Тот посмотрел на него и с вызовом спросил: — Вы все прочли, адмирал цур зее? — Бывший адмирал, — машинально поправил его Кальдмеер. — Пока я не узнаю о назначении кого-то нового, для меня адмирал Дриксен — вы, — пояснил свое упрямство Вальдес. — Вы уходите от темы, — поправил его Кальдмеер и продолжил: — Я не прочел всего, но взгляд зацепился за некоторые строки. Боюсь, я слишком быстро читаю, и память у меня слишком хорошая. Так что, даже не читая все, я представляю содержание достаточно четко. Вальдес поджал губы и зло посмотрел на бывшего пленника, который, хоть и был деликатен в некоторых спорных вопросах, казалось, не умел делать вид, что чего-то не заметил. — Вы готовы были поставить на кон свое звание и жизнь, только бы вытащить меня из тюрьмы, — продолжал он. — С одной стороны, я благодарен вам за все, что вы сделали, но я вас не понимаю. Скажу честно, не думаю, что смог бы поступить так же, оказавшись на вашем месте. Они замолчали. Вальдес смотрел на него и думал, что если Кальдмеера за то, что он остался сражаться, стоять до конца, свои лишили всего и пытались убить, то что случилось бы, вступись он за пленного врага? Надо сказать Альмейде спасибо, просто за то, что с ним можно договориться, что он поймет, если правильно объяснить... — Нет, это ложь. Боюсь, на вашем месте я не стал бы и пытаться. Самое большее, что я мог бы сделать — убить вас, чтобы прекратить мучения. Кальдмеер не умел утаивать правды. Наверное при дворе он все-таки молчал, но с военными, даже с врагами — нет. Или только Вальдесу так не повезло? — Вот и хорошо, что я не на вашем месте. — Он вырвал листы из рук адмирала цур зее и понял, что так и не прочел содержимого. И помнит только зачитанное Альмейдой. «Может быть, я влюбился в него? В кого-нибудь из них двоих?» Самое время хвататься за голову и стыдиться своих пьяных порывов. Он сложил листы, подошел к дивану и запихнул их обратно. — Я не помню, что там, — честно сказал он. — Точнее, только отрывками, но так и не перечитал, чтобы вспомнить все. Кальдмеер кивнул, принимая ответ. — Думаю, мне стоит извиниться за то что влез в чужие секреты. Прошу прощения. И еще раз спасибо за спасение жизни — моей и Руперта. — Вас спас Луиджи Джильди. Вот его и благодарите, — отмахнулся Вальдес и сел на диван. — Но вы ведь сюда пришли по какому-то делу, я прав? — Знаете, — Кальдмеер пожал плечами. — Это уже не важно. Я остаюсь. — А вы хотели уйти? Тот кивнул. — Хотел попрощаться и уйти. Не знаю, куда, просто чтобы не находиться в четырех стенах. — Кальдмеер как-то неуверенно, но мягко улыбнулся. — А теперь думаю остаться. Если, конечно вы не против, вице-адмирал Вальдес. — Ротгер. — Вальдес протянул руку. — Мы не пили на брудершафт, но, надеюсь, еще выпьем. И все равно зовите меня по имени. — Тогда и вы меня. — Кальдмеер сначала нерешительно, а потом увереннее пожал его руку. — Олаф. — Очень рад, Олаф. — И я тоже, Ротгер.