Ангел Музыки или Как всё начиналось

Шесть лет в душе Кристины Даае росла такая боль, с которой, обычно, долго не живут. Рано или поздно, она должна была вырваться наружу. Возможно, это событие отсрочил Ангел Музыки, может, доброта мадам Жири. Но в семнадцатую годовщину смерти Густава Даае боль юной балерины перешла все мыслимые и немыслимые границы. Кристина уехала на поминки в Перрос-Гирек к мадам Валериус. Зима была в самом разгаре (или лучше сказать, обледенении), а обитатели Гранд Опера уже жили грядущей весенней премьерой "Волшебной флейты". Никто не обращал внимания на странное, еще более, чем обычно замкнутое поведение хористки Даае. Даже её незримый Учитель был слишком погружен в свои проблемы, связанные с очередной размолвкой с Луизой Жири. А после стало поздно. Кристина Даае села в крытую повозку, последний раз кинула взор на Оперу, прощаясь, и резко задернула штору на окне. Ей не было больно оставлять за спиной громадное здание и людей, работающих в нем. Да, прощаться с Ангелом было сложно, горько, но... Она смогла это сделать. Оставить позади все, что держало её в этом мире и уйти. Спустя много часов тряски, повозка, наконец, остановилась у небольшого опрятного домика, в котором проживал престарелый профессор музыкальной консерватории и его жена. - Кристина! Дорогая, как я рада тебя видеть! - воскликнула мадам Валериус, стоило только девушке переступить порог. - И я рада вас видеть, матушка, - тихо ответила Кристина, несмело отвечая на объятия женщины. Полная, седовласая француженка очень пристально оглядела свою подопечную и неодобрительно поджала губы. - Дитя, неужели ты совсем не ешь? Тебе семнадцатый год минул , а выглядишь от силы на тринадцать... Ни один жених на такие кости не позарится. Кристина улыбнулась уголками рта. "Скоро только кости и останутся," - подумала она, давая мадам Валериус какие-то бессмысленные обещания о том, что будет больше есть и следить за своей внешностью. Тем же вечером, когда к женщинам присоединился профессор Валериус, они помянули почившего Густава Даае и отправились спать. Все, кроме Кристины. Девушка же, накинула на плечи темный плащ, взяла заранее приготовленные розы, тонкое лезвие бритвы, украденное у профессора, и выскользнула из дома. Кладбище Перрос-Гирека отличалось особой скорбной красотой. Изящные и гнетущие каменные изваяния, холодным кольцом опоясывающие аллею, резные склепы и поэтичные надгробные надписи заставляли сердце замирать. Кристина шла, низко опустив голову и вслушиваясь в свои гулкие шаги. Тук. Тук. Тук... Каждый шаг равнялся одному удару сердца. Тук. Тук. Тук... Часы на одном из склепов, словно насмехаясь над вечностью забвения, пробили полночь. Бум. Бум. Бум... Кристина опустилась на колени перед могилой отца, и дрожащими руками положила на нее букет белых роз. - Папа, - прошептала девушка. - Я так тебя люблю. Мне так тебя не хватает! Папа... Папочка... Слезы замерзали на щеках Кристины, но она, казалось, этого не замечала. Петь на кладбище - грех. Но в тот миг девушке это было неважно. И она запела. Тихо, но болезненно прекрасно. ЛУЧШИЙ ДРУГ, ОТЕЦ, НАСТАВНИК, МУДРЫЙ МОЙ УЧИТЕЛЬ... РУХНУЛ МИР! О, КАК НУЖДАЮСЬ Я В ТВОЕЙ ЗАЩИТЕ! Я ХОЧУ, ЧТОБ ВНОВЬ ТЫ БЫЛ СО МНОЙ, Я ХОЧУ, ЧТОБ СТИХЛА БОЛЬ. ВЕРИТСЯ МНЕ - В РАДУЖНОМ СНЕ ВСТРЕТИМСЯ МЫ С ТОБОЙ. Холодное блестящие лезвие неестественно сверкало в руке Кристины. СЛЫШАТЬ ВНОВЬ ХОЧУ Я ГОЛОС ТВОЙ, ЧТО ТАК НЕЖЕН БЫЛ И ТИХ. ГОДЫ ЛЕТЯТ, НО ГОРЕЧЬ УТРАТ НЕ РАСТВОРИЛАСЬ В НИХ. Она вспоминала вечера, когда её отец играл ей на скрипке. Пел для нее. Лезвие нежно прикоснулось к белоснежной, почти прозрачной коже, на запястье Кристины. ЩЕДРО ВСЕМ ВОКРУГ ДАРИВШИЙ СВЕТ НЕОБЫЧАЙНЫЙ, СПИШЬ ТЕПЕРЬ СРЕДИ НАДГРОБИЙ ТЫ ПОД ЗВОН ПЕЧАЛЬНЫЙ. ПРЕЖНИЕ СНЫ СТАЛИ ГРУСТНЫ, КАК ЖЕ МНЕ БЫТЬ ОДНОЙ?!* На белый снег, покрывающий могилу упали первые капли крови. Фарфоровая кожа разбита. Сердце расплавлено. Жизнь потеряна. Кристина смотрела на яркие звезды, выглянувшие из-за темного облака. Она считала удары своего сердце. Замедляющиеся. Последние. Тук-тук-тук-тук... Тук-тук-тук... Тук-тук... Тук...