Возводя руины

Гокудера патологически нуждался в вере. Собственно, это устраивало как окружающих, так и его. Когда ты ребенок семи-восьми лет, окружающий мир кажется до невозможного простым. Ты не понимаешь слез людей, что периодически посещают особняк, не понимаешь усталых глаз отца, который отмахивается от тебя и велит поиграть где-нибудь в другом месте. Ты не замечаешь дрожащих рук матери, глотающей очередную таблетку успокоительного и не видишь заботу со стороны старшей сестры, которая кажется демоном во плоти. А ещё веришь. Веришь каждому слову, проглатываешь прописанные обществом истины и стараешься свято им следовать. Они тебя увлекают и приподнимают занавес другой, более замысловатой картинки, которую распутать гораздо сложнее. Ты с открытым ртом слушаешь россказни отца о клане, семье и поддержке друг друга, но когда пропадает синьор Родари, и ты пытаешься разузнать, почему лучший друг папы перестал посещать особняк, на тебя только шикают и грубо затыкают рот ладонью. Ты посещаешь мессы и чувствуешь, как по твоему телу пробегает холодок, стоит падре Франциску упомянуть о судном дне и первой книге Нового Завета и совсем уж теряешься, случайно услышав, как многоуважаемый падре сквернословит похлеще тяжело раненных киллеров. И все равно продолжаешь верить и в семью, и в Бога, не считая происходящее вокруг показателем. Когда ты ребенок, взрослые, которые только и могут, что играть в веру, кажутся невероятными дураками. Потому что сам ты веришь всем сердцем.

***

Когда ты подросток двенадцати лет без дома и семьи, жизнь кажется одной большой несправедливостью. И остается только диву даваться, как ты умудрился не растерять веру семилетнего мальчишки, который проводил в церкви большую часть дня. Только видеть все это ты стал совсем по-другому. Только теперь слово «семья» для тебя пустой звук, как и вера в неё. Только если Бог действительно есть, ты бы с большим удовольствием его пнул хорошенько, а дальше – куда угодно. Хоть в тот же Ад. Теперь твоя вера приняла совсем другой, противоположный оттенок и, наверное, лучше бы было верить в себя самого, но ты не можешь. Потому что патологически нуждаешься в опоре. Потому что ты, черт возьми, ребенок двенадцати лет и единственное, о что ты можешь опереться – это дрянные амулетики на удачу и шаманские приговоры. Теперь тебе смешно, когда ты наблюдаешь со стороны за праведными речами священника. Потому что ты знаешь, что вечером он будет зажимать в подворотне очередную шлюху, заливая свою веру выпивкой. Ты же будешь до боли сжимать в руке языческий оберег, принимая очередной заказ и верить, что и в этот раз пронесет. Потому что не поскупился и купил амулет подороже. Потому что утром черная кошка дорогу не перебежала, а пустые ведра ты старательно обходил. Когда ты подросток и у тебя за спиной пугающая пустота, хочется верить в то, что не превратилось в шутовство и одну большую ролевую игру.

***

Когда тебе семнадцать, ты сталкиваешься с семилетним собой, который с упоением слушал россказни о семье. Ты трясешь головой, материшься и бьешься головой о стену, чтобы прогнать несносную мелочь, но не получаешься. Потому что любишь свою новую семью до идиотского фанатизма, до помутнения рассудка. Потому что всячески это отрицаешь и клянешься в любви одному единственному человеку и все равно, украдкой, смотришь на идиотов, к которым, кажется, совсем ничего не испытываешь и за которых глотку кому угодно перегрызешь. Потому что ты, Гокудера, зависим от этой дурацкой семейки, как от никотина. Как слепой от единственного друга – собаки-поводыря. И все это кажется таким странным и идеалистически-сопливым, что ты блевать готов, но сдерживаешься, опасаясь, что блеванешь радугой. Потому что ты, черт возьми, в кой то веке счастлив.

***

В двадцать пять жизнь дерьмо. Потому что Ямамото больше не бейсбольный придурок, а Рехей не голова-трава. И Ламбо больше не тупая корова. Даже Хана перестала быть ведьмой, а Хару придурошной девкой. Просто времени стало как-то меньше и та уверенность в себе, о которой мечтал в двенадцать лет, объявилась на горизонте. Но только тебя это не радует. Тебе бы ту слепую веру в семью, которая была несколько лет назад. Да вот только… нет её. Исчезла, растворилась, провалилась под землю, и от осознания, что её не вернуть, становится до такой степени тошно, что ты швыряешься книгой в Такеши, который показался в дверном проеме с двумя чашками кофе. - Эй! Давненько ты не буянил, Хаято! - Повода не было. Да и… не с кем было буянить. Ямамото кусает нижнюю губу и неловко мнется у входа. При этом вид у него настолько потерянный, что Гокудера просто возвращается к документации, которой за последнее время накопилось слишком много и которую нужно было разобрать ещё два дня назад. - Ну же, Хаято. Мы сто лет не виделись, а ты в свои бумажки уткнулся, - Ямамото безмятежно растягивает гласные и устраивается в кресле, закидывая ноги на кофейный столик напротив. Гокудера замирает лишь на секунду и продолжает упрямо перебирать документы. - Когда уезжаешь? - Денька через два. - Куда? - Калифорния. Мистер Остин опять воду мутит. Надеюсь, управлюсь за месяц. Ямамото болтает ещё очень долго. Обо всем. О поставках, делах, оружии и курьезных случаях. А Гокудера считает, как давно он не видел остальных хранителей и босса, с которым последний раз пересекался более двух месяцев назад. С каждым годом дел становилось все больше и больше, ровно как и перелетов. А вот совместные посиделки, прогулки и мелкие стычки забывались, словно и не было их никогда. И это, в общем-то, нормально. Но только Гокудеру эта нормальность разрывала на части. Потому что опора пропала. Потому что одиночество – его самый большой кошмар. А хранители его никогда не поймут. Потому что раньше одиночества никогда не испытывали.