road:april-november

POV Чанёль Взглянув на него впервые, я сразу выпал в осадок. Толстая пленка пустоты, безразличия и легкой апатии застилала стенки нежно-кофейных глаз. Я впервые увидел у живого человека глаза без единой толики блеска и жизни. Мертвые, покрытые 3 миллиметрами гибкой пластмассы, одновременно пугающие и манящие, обволакивающие и отталкивающие… Что с этим человеком? -Меня зовут О Сэхун. Так значит главный здесь… Весьма наблюдателен, умен, до одури привлекателен... Вот только … Он отходит. А перед глазами нет больше темно-вишневых стен и покрытых золотой росписью темных колонн. Только два стеклянных омута, что невероятно созвучны с томным мускусом, что окутал стены этого места и льющейся мелодией. Глаза - зеркало души. Наверняка душа этого парня- осколок граненого хрусталя, покрытый толстыми стенками засохшего желатина. А, может, я лишь просто хочу так думать? Может, мне хочется выдавать цемент за тонкое стекло? *** Max Richter-November Следующий день. Туманная призрачность ноября. Пелена смога, безмолвная уличная отрада. Меланхолично и безумно тепло где-то чуть ниже ключичных костей, оттого лишь, что я снова могу чувствовать жизнь в полной мере. И неважно насколько красные щеки, и насколько озябли кисти и пальцы. Прекрасно просто снова чувствовать, дышать полной грудью, внимать краски, пусть даже серые. Подхожу к зданию и снова вижу его. Длинные пальцы, изящные кисти, тонкий стан. Кольца сизого дыма, рассыпанный пепел, землисто- серые ветви берез. И он, с совершенным лицом и красивыми кофейными глазами. Пустыми глазами… При взгляде на них сжимается сердце. Я бы отдал ему часть собственной эйфории и половину тепла. Вот только я не могу. Да и он не просит. Я рисую. Серым грифелем прорисовываю всю философию, что сидит уже долгое время в чертогах черепной коробки. На местах, где красуются тонкие линии, сидит частичка собственного мира . Он спрашивает меня о картине. Я отвечаю сумбурно, не до конца обдуманно, слегка резко. Мне хочется отдать ему часть того собственного мира, поделиться мыслями и вытащить его… Но сейчас я слишком субъективен и немного груб. Он уходит, а мне хочется, чтобы он остался. Хочется обмакнуть кисть в белую акварель и закрасить ею весь мрак, которым он окружил себя. Хочется вытянуть из глаз всю аморфность и выкинуть ее возле ближайшего парка. *** И снова серость, дымчатость, эйфория. Выбегаю из квартиры утром, направляясь к тому месту. Ох… Утро ведь… Наверное придется простоять несколько часов, прежде, чем двери сия заведения будут открыты. Но… Он стоит у входа в неслишком плотном костюме, сжимая хрупкими, красными от мороза пальцами, источник дыма. В его глазах стало больше жизни, если меня не обманывают собственные. Пленка будто истончилась в несколько раз, но, увы, не треснула. Розовые от холода щеки, по-детски небольшие пухлые губы. Он кажется таким чистым, невинным, мягким, что невольно на несколько секунд забываешь, кто он на самом деле. Отрезвляет лишь взгляд в пустую бездну карамельных радужек. Не знаю, откуда эти мысли и почему. Но сейчас, я бы обнял его, спрятав тонкие пальцы под собственной курткой от резвого ноября. Положил бы его голову на собственное плечо, лишь щеки не пунцовели все сильней с каждой секундой, смазывая идеальную сливочную кожу. Мы заходим внутрь, и он сразу приносит мне чашку с пленяющим ароматом корицы. Где-то на дне глубоких омутов, вижу разливающееся тепло, и от этого вдруг появляется какая-то смутная надежда, что это обездушенное существо можно вытащить из сетей разврата и апатии. Только вот зачем мне помогать человеку, что разрушает собственными прихотями целые кипы судеб? Может просто для того, чтоб мир стал немного чище? Я снова рисую. Приятно вкладывать все прожитое в яркие крупные мазки красного и лилового. Как долго я не делал того, чего действительно хочется. Как долго я вообще ничего не хотел… Он говорит мало и немного напыщенно. Но зато в глазах появляется то, чего доныне не было. Там, внутри, уже под совсем тонким полиэтиленом, вижу трехслойную боль, подкреплённую чем-то жертвенным и мученическим. Я отвечаю, стараясь не задевать посторонние нити. Я пытаюсь вкладывать как можно больше тепла и рассудка в каждое слово. Он говорит, что я чистый. Но чист ли я? У меня снова есть шанс спасти человеческую жизнь. И я не хочу снова упустить его. *** Flashback. Два года назад я увидел его в первый раз. Наверняка каждый слышал истории, что переворачивали всю жизнь с ног на голову. И наверное эта история, если не перевернула мою жизнь, то изрядно ее потаскала и покоробила. Мне было двадцать. Я поступил в то время в Художественную академию. Там я и встретил одного человека. Красивый, незаурядный и до безумия странный. Я почувствовал дикое притяжение к его персоне. Нет, в тот момент я еще не был одержим им. Но он стал для меня своего рода музой. Я смотрел на него снизу вверх, как простолюдин смотрит на Бога, как раб - на хозяина. Я не смел подходить к нему. Но я и не нуждался в этом . Но длилось это недолго. Он подошел ко мне сам на втором же месяце обучения. Он предложил мне убежать с ним с последних пар. Якобы для того, чтобы вдохнуть, наконец, нормального воздуха. И мы сбежали. И гуляли по городским улочкам до самого позднего вечера. Я ни разу не увидел его искренней улыбки, не услышал настоящего смеха. Он говорил четко и резко, но очень мало. И по этим обрывкам можно было сделать вывод, что это не романтик, живущий каждым днем. Прожженный прагматик, уставший от жизни, даже не вкусив ее полностью. Один из лучших студентов вуза, талантливый художник, приятный, на первый взгляд, собеседник, стремящийся выпасть на берег необитаемого острова. Парень, плывущий по реке, что плавно стекает в порывистый водопад. Он притягивает и отталкивает, завлекает и отбрасывает одновременно… И теперь, я чувствую, что скоро упаду с того же склона, что и он когда-то. И мне страшно. Но одновременно хочется. Ведь тогда я смогу держаться подле него, а это стало тогда много значить. Я рисую его, пока он сидит в моей квартире, пытаясь передать все противоречие его натуры. Но выходят лишь плоские ,ничего не несущие каракули. Однако он почему-то забирает эти плоские второсортные портретики с наигранной натяжкой губ. Через несколько месяцев он переезжает ко мне. Тут то и начинается моя дикая, не человеческая одержимость. Я чувствую везде его запах, ощущаю его кожу на кончиках пальцев, слышу его шаги и нежный голос. Я схожу с ума и падаю с высоченной многоэтажки прямо вниз, в объятия рыхлого асфальта. Я перестал рисовать, ибо теперь это ничего не значило. Теперь все заполнил он. Он и его пропасть… Через полгода я обнаружил в его вещах пакет с таблетками. Я кинул их перед ним, прося объяснений. А он лишь просмеялся мне в лицо. Дико… Заливисто… Измученно… Я упал на колени, прося его выкинуть эту дрянь из этой итак никчемной жизни. Я бы попросил его перестать удушать меня собственным присутствием, но не посмел бы этого сделать. Поэтому я прошу его бросить лишь затею с легкими наркотиками. Он поднял меня на ноги и сказал, что кислота в пакете - единственная краска жизни. И что он скорей предпочтет жизнь в одиночестве, чем без этой «спасительницы». И я перестал бороться. Я смирился… Видя, как он глотает белое колесо, я сжимал кулаки и глотал обиду и боль. Это был новый шаг к той же реке, в которой он уже стал постоянным обитателем. С каждым днём я становился все более одержимым. Я не знал, что делать, находясь в разлуке с ним более часа. Ревность, страх, уныние били по оголенным нервам, как крупные молотки. И вот однажды он вновь принимает при мне какую-то мерзость. И во мне проснулось стремление к борьбе. Я умолял его бросить, кричал, рвал горло в бессильных стонах … Я швырял эти чертовы пакеты с сомнительным содержимым по всем углам. А он просто выбежал на улицу, на дорогу… И, видя эйфорические яркие картинки, не заметил грузовика, смешавшись с асфальтом и резиной колес. И, знаете, он улыбался искренне, смотря уже неживыми глазами в небо. И, кажется, сейчас, потеряв жизнь, он действительно нашёл своё счастье. Его смерть лишь усилила мою одержимость и ненормальность. Дни напролет я рисовал его, пытаясь возродить все детали, столь въевшегося лица. Я почти не ел, почти не спал, почти не выходил из дома. Я разрушил любую возможную связь с внешним миром, ведь тогда он перестал казаться значимым, ценным, необходимым. Лишь разбросанные его фото вокруг, холсты с его лицом и кипельно - белые колеса, умело оставленные им в тумбочке в последний его день. И вот, я погряз в том, что его убило. И сидел в этой дьявольской топи дни, недели, месяца… Я видел его во сне, на глянцевых картинках и на собственных рисунках… Я погряз в нем, не имея его… Но как-то, выйдя на улицу, я вдохнул немного воздуха в узкие легкие. И впервые за долгое время я почувствовал… Я осознал, что нужно срочно искать спасательную шлюпку или хотя бы резиновый круг. Иначе эта трясина затянет уже без возможности выхода. И я начал хвататься за любые нити, тянущие вверх уже почти бездыханное тело. Я шаг за шагом возвращался к тому, что люди зовут нормальным. Я вернулся в институт и начал все заново… *** Этот парень, стоящий сейчас так близко, нуждается в спасательном круге, как когда-то нуждался он или я. И если нужно, я стану спасительным канатом, что вытянет его на свет. Только бы не упустить шанс… Доделав картину, бросаю вслед уходящему что-то вроде «…Я хочу нарисовать вас…», как единственно возможную связующую нить. И он откликается, разливая своим согласием теплоту по всей кровеносной магистрали. Он сорвет эту стеклянную пластину с пленительно - темных глаз. Или я сам распылю этот чертов хрусталь. *** Я иду по окутанной туманной дымкой улице. Шагаю в сторону дома, кое-как волоча не послушные ноги. Совершенно не хочется сейчас возвращаться в бетонные стены. Легкий бесцветный ветер, густое затишье сейчас роднее белых потолков и полов со светлым линолеумом. Отчего-то сознание решительно не отпускает образ О Сэхуна, его плавную, но четкую походку, мягкие, но до безумия ясные движения. Перед глазами белые, словно мел, волосы, спадающие на молочную кожу, бледно-брусничные губы, приоткрытые в немом вопросе и то и дело снующий по ним кончик языка. Тонкие длинные ноги, обтянутые дорогой черной тканью, очерчивающей каждую мышцу, широкие, но невероятно хрупкие плечи…Он слишком хрупкий… Он словно фарфор, обрамленный золотой росписью. Он не способен противостоять миру сам. И я должен укрыть его собственными ладонями от мрака и черного одиночества. Глаза, с толикой света и частичкой мольбы, слишком ярко впечатались в тонкие ткани нервных узлов и окончаний. *** Снова светлые стены, шёлковые простыни и опьяняющий развратом сандал. Он сидит на кровати, развязно касаясь пуговиц на рубашке. Мне не нужно твое тело, О Сэхун. Сейчас я нуждаюсь в твоём лице… В его глазницах все больше и больше мученической боли, что теперь уже переливается за пределы полиэтиленового вакуума. Я никогда не видел столько страданий в глазах столь молодого человека. Мне больно смотреть на него, страшно и нестерпимо странно .При изначальном полном отрицании этого места и его обитателей, сейчас нестерпимо давит где-то под ребрами от одного лишь взгляда на беззащитное существо со страдальческим взглядом. Что со мной происходит? Сотня топоров колотит по сердечной мышце тыльной стороной от одной лишь встречи взглядов. Я не хочу влюбляться снова. Мне нельзя любить . Он подходит, просовывая под мягкую ткань футболки холодные пальцы, проходясь по крайне чувствительной коже. Он обдает горячим дыханием уши и шею, от чего хочется упасть на месте, бъясь в истерических конвульсиях. И, кажется, что что-то вопит сейчас внутри от этого тактильного контакта, прося одновременно и укрытия и продолжения. Я откидываю его руки, надевая в спешке куртку и совсем забывая о рюкзаке. *** Apocalyptica – Not Strong Enough Почему? Почему ты просишь помощи и пытаешься оттолкнуть меня одним махом? Зачем ты делаешь это со мной? Я бегу по тёмным улицам, пытаясь затеряться где-то в туманной глуши. Я ведь действительно тяну к тебе душу. Так почему ты, нуждаясь в ней, просишь лишь моего тела? Как и он тогда… Ты затягиваешь меня туда, откуда я вылез, раздирая в пути кожу до самой кости. Я не хочу вновь оказаться в болоте. Не хочу чувствовать то, что сейчас начинаю чувствую. Я не хочу любить тебя, О Сэхун… Кожа горит в тех местах, где блуждали твои ледяные пальцы, шея сохраняет жар твоего слегка хриплого голоса. Я хочу остыть сейчас…Охладить тело и разум… Вижу тёмную гладь с лунными бликами. Срываюсь на бег, царапая подошвы золотистой россыпью песка и серой галькой. Наотмашь кидаю куртку и кеды. Кто наградил меня этой чувственностью? Кто дал мне возможность влюбляться, любить? -Эй, ты, небесное существо. Если ты есть, то сделай меня, пожалуйста, роботом. Я не хочу проходить это снова. Я не желаю быть узником собственных чувств и эмоций. Кто ты, жалкий человечьишко, назвавший любовь лучшим чувством? Вбегаю в бушующие от сильного ветряного дыхания волны. Стою в ноябрьский холод по пояс в воде и кричу, с силой вбивая ладони в сизо-черничную жидкость. Почему ты заставляешь меня ощущать это? Почему тело снова горит от чужих прикосновений? Так еще и чьих? Того, кто развращает толпы. Того, кто ломает судьбы. Того, кто хочет лишь телесной близости. Того, кто просит помощи и ломает все пути к спасению. Его, чьё сердце – крепкий алмаз, душа - ледяная пыль… А глаза - медовые омуты , хранящие ядреную смесь невозвращения и упадка. Смыть горечь и жар от прикосновений. Охладить бушующее сердце от паршивых образов притягательного мальчишки. Заставить тело содрогаться не от чудовищных мук одержимости и безвозвратности, а от подмерзшей воды и промозглого ветра. А потом брести по улицам, для которых ты лишь один из подобных тебе миллиардов. Один из таких же влюбленных миллионов. Один из таких же тысяч одержимых. Один из двоих, чья жизнь кардинально изменится. А каково это дробить на куски то, что только недавно склеено; добровольно отдавать себя в лапы бушующих чувств уже во второй раз? Кто-то сказал, что любовь - прекрасна. И я, видимо, больше в это не поверю.