road:april-november

Placebo – Scene Of The Crime Тёмные, мутноватые картинки постепенно набирают цвет и резкость, искажаясь где-то в колодцах сознания. Они преследуют парня и во сне, и наяву, разрывая невидимые нити спокойствия и повиновения. Бьющие по психике воспоминания все ярче и ярче отпечатываются в темной радужке с внутренней стороны. И помимо колющей боли прошлого, есть еще и ОНО,- надменно глядящее из-под густых ресниц, страшно смеющееся проявление человеческой жалкости и многоликости. - Сэхун… - Сэхунаа… - Ты слабый. Ты жалкий. Ты одинокий… - Я - твоя единственная помощь. Я – единственное, что есть у тебя ... В любом кусочке стекла, в любой жидкостной глади, в любой тени и ахроматике сидит адовая натура, терзающая сильнее с каждой секундой тело, стоящее на перепутье. Несостоятельность, бессилие, ничтожность превращается в пыль и оседает угольным порошком во всех полостях хрупкого тела. Как это мерзко – молить о помощи, растворяя в эфемерном пространстве воздуха собственное величие, а затем смешивать любое проявление человечности извне с грязью собственной жизни. Как это гадко - любить чистого и искреннего такому ничтожно-грязному, потерянному, как О Сэхун. Можно ли изменить хотя бы что-то? Развернуть жизнь перпендикулярно плоскости Земли и покрутить её вокруг своей же оси, желая выбить все ненужное в одночасье. И стоит ли? Ради чего? Есть ли то, что заставит потом не возвратиться? Сидя на шелковых покрывалах, касаясь пальцами вечно прохладной глади, Сэхун погружался куда-то далеко в непроходимые лабиринты собственных размышлений и чувств. *** Placebo – Fuck U Холодные капли бьют по крышам и стекают с них непокорной ртутью, отравляя город ноябрьской смутой и наваждением, в лице дымчатого тумана. Поздняя осень порабощает своей бесцветностью и безликостью. Мокрый пыльный асфальт овевает улицы то ли тоской, то ли пепельно-черной безысходностью. -Тебе не надоело бегать от самого себя? Не наскучило откладывать неизбежное? – шипит серый силуэт, оставляя блондина сидеть в одиночестве. Весь день Сэ нетерпеливо ожидает прихода парня. Он надеется, что тот все же вернется за вещами. И тогда Сэхун обязательно будет молить о прощении и наверняка попросит мистера дорисовать его. Наверное, как-то глупо. Но единственное, чего действительно хочется, так это вернуть себе олицетворение жизни, стремления, совершенства. Это, видимо, сейчас единственное, что может облегчить 10 круг ада в лице назойливого двойника- разрушителя. И парень приходит. Он подходит к входу сэхуновской обители чуть позже девяти вечера, кидая хриплое: «Здравствуйте, мистер О ». Они проходят прямо в комнату Сэхуна, где бушует аромат цитруса. Но вряд ли парень с заложенным носом обратил на это какое-либо внимание. - Ваши вещи, мистер Пак,- мягко произносит Сэ, протягивая золотой рюкзак. Парень напротив заливается сильным кашлем. Со смольных волос стекают крупные капли холода. На рубашке, видневшейся из-под едва ли греющей кожаной куртки , показались разводы от дождя. Белок глаз извит яркими прожилками, будто бы молодой человек не спал несколько суток. - Вы живете один?- вдруг, абсолютно не смущаясь, спрашивает Сэхун. - Один,- слишком сипло тянет промокший насквозь гость. - Тогда я не выпущу вас отсюда сегодня, мистер Пак. Брюнет кидает на парня взгляд полный непонимания и заливается кашлем снова. - Вы простыли. Если вы сейчас пойдете под ливнем домой, я буду чувствовать себя виноватым. У меня есть чай, корица и аптечка. А дома о вас никто не позаботится. И еще… Я вчера поступил неосознанно, простите. -Ничего… И парень остался. Остался там, куда идти боялся. Остался, невзирая на то, что будет дальше. Остался лишь потому, что сегодня он слаб, и ему нужно немного чая и заботы. А О был счастлив, что оказался вовремя нужным. Знал бы он только, отчего этот мистер болен на самом деле... Овевая комнату коричным дымом и духом чистого раскаяния, Сэхун несет поднос с небольшой чашкой и какими-то таблетками. Он ставит поднос на стеклянный стол, что стоит около черного кожаного дивана и отдаёт в руки брюнету сменную одежду. Человек, казавшийся ему богом, сейчас сидит, шмыгая носом и часто моргая красными глазами. Он кажется хрупким, ослабшим, немного сломленным. В его радужках цвета неграненых агатов чуть меньше силы и трепета, чуть больше осознанной боли и темноты. Вроде бы лишь на толику, но даже так невыносимо жутко. И приходится рвать барьеры и грузные цепи, ломать бетонные стены и рушить кирпичные перегородки. -Мистер Пак, прошу, выпейте то, что на подносе. Мне больно смотреть на вас,- еле слышно шепчет Сэ, смотря на брюнета мягко и умоляюще. Он садится на диван около парня. Тот смотрит как-то сквозь говорящего, сквозь стены и лишь изредка глотает горячую жидкость из чашки, не прикасаясь к таблеткам. Сэхуну больно. Очень больно. И до безумия страшно. Неужели простой холод и неистовые крупные капли погрузили яркое солнце в безжизненно- серые дымки облаков? Сэ берет пару таблеток, что-то от головной боли и от боли в горле, и просит сидящего рядом открыть рот. Тот, повернувшись к нему лицом, смотрит с непониманием, но все же расцепляет пухлые губы, позволяя тонким пальцам коснуться языка. - А теперь запейте. Пожалуйста. Сэхун готов броситься на колени, целуя ноги близ сидящему, лишь бы тот перестал хоть на миг дышать тяжело и хрипло, перестал смотреть сквозь и вновь улыбнулся бы. Улыбнулся ярко, сказочно, так, как делает только он. И тогда у Сэхуна перестало бы сердце биться рвано, сумасшедше, разбиваясь о стенки реберной сетки. А по тонким капиллярам разлилось бы тепло с ароматом рождественской ночи. Но тот, увы, все также попивает уже остывшую жидкость и смотрит внутрь себя. Сэхун слегка приобнимает его и поглаживает плечи, будто бы давая парню понять, что тот в безопасности. Он запускает свои изящные пальцы в чужие волосы, заставляя их растекаться смолой по белой, слегка бледноватой коже. Сэхун никогда ни о ком не заботился. Но сейчас ему плевать на все эти псевдо принципы, и он готов отдать остатки себя на съедение внутренним демонам брюнета, лишь бы они больше его не посещали. Почувствовав чужие пальцы, скользящие по собственным прядям, Пак неосознанно улыбнулся. Хотя, не сказать, что в нем стало хоть немного меньше отвращения к рядом сидящему персонажу. - Почему вы так аморальны, О Сэхун? Почему вы так противоестественны гармонии, миру, солнцу и даже этой жизни? -У всего есть две стороны, мистер Пак. - Чанёль. Моё имя – Чанёль,- кидает парень вслед уходящему блондину. А тот лишь, повернув слегка голову, одаривает парня целомудренной улыбкой, отчего у брюнета ломит, кажется, вся костная структура. А блондин произносит его имя, невесомо толкаясь языком о небо, и желает спокойной ночи. - Дверь в спальню прямо за вашей спиной,- кидает он напоследок, оставляя брюнета наедине с собственными мыслями, страхами и капелькой тепла. *** Он проснулся чуть позже одиннадцати. Приподнявшись с кровати, он заметил какие-то таблетки, стакан воды и бумажку с черными буквами на прикроватной тумбе. «Доброе утро, Чанёль! Примите, пожалуйста, лекарство.»- гласит записка. Парень кладет таблетку на язык, распространяя ее горечь по всей ротовой полости. Сегодня он не ощущал головной боли и рези в гортани. И хотя бы от этого становится как-то тепло и уютно на наркотически мягкой чужой постели. Поддавшись чувствам, он побрел сюда вчера вовсе не за рюкзаком, не за изрисованным холстом, не за кистями. Бунтарский порыв во имя справедливости привел его в комнату с песочными стенами. Он хотел объясниться, желал показать, что он не марионетка для отвязного, нахального кукольника. Но холодные капли, казалось, выбили из черепной коробки все порывы бушующей наивности и заставили остановиться на пороге. Он стоял около десяти минут, позволяя жидкости бить по ослабшему телу вновь и вновь. Он думал, что делать и куда идти, пока искуситель в аспидно - черном костюме не показался в дверях. Чанёль не чувствовал его запаха, не видел за влагой четких контуров лица и тела, но почему-то от этого не свербило меньше где-то под покровами кожи и мышц, и не било слабее по костям и суставам. Мешанина надуманной ненависти, отвращения, брезгливости стояла теперь между мокнущими телами. Вот только вчера хотелось ломать вдребезги, крушить в мелкую гальку. А сегодня хочется благодарить, падая в ноги. Тот, кто в один миг стал объектом низости и разрушения, преобразовался в глазах его, в спасителя от собственных предрассудков. Комочки безрассудства и мнимого гнева рассосались вместе с хрипом и насморком, оставляя на своем месте пряные ноты амбры и апельсина. И, может, Чанёль слишком наивен, но он готов снова поверить в лучшие перемены. И,может, он слишком доверяет тому, кто меняет собственный лик каждое мгновение. Он не слаб и не бесхребетен. Но сейчас он шлет к черту все свои принципы, надеясь вновь стать спасительным канатом для того, кто вчера смотрел с нежностью и раскаянием, теребя пряди хрупкими пальцами. Он прошёл в соседнюю комнату, затем обошел все остальные, в поисках Сэ. Не найдя парня, он сел на кожаную поверхность, скользя по ней пальцами. Интересно, где и когда совершил ошибку парень, которого боготворят обитатели этого логова. В какой момент его жизнь оборвалась, оставляя после себя лишь обхоженные тысячами пути иллюзорного существования и кислое послевкусье своего былого нахождения? Что разрушает стенки реальности, Чанёль знал по собственному опыту и просто надеялся, что этот парень избрал ложный путь лишь по глупости. Принято считать, что все, что не делается, то крепит человеческий характер. Отчего-то принято опускать тот факт, что тончайшая структура человеческой психики подвластна любым вмешательствам извне. Так тонкая оболочка счастливой жизни лопается от любого неожиданного толчка, наваливая неподъемный груз на хрупкие плечи. Если ты не способен разгрести жизненный мусор, свалившийся со святых светлых небес на чистые руки, то ты слаб. А каково это молить о помощи, сбивая колени о черствые камни , привыкшему считать себя вечным источником силы и энергии? Каково терять лицо перед теми, кто считает тебя примером стойкости? Сэхун опускает ручку, тянет дверь на себя и ступает внутрь комнаты. Его внешний вид, как и всегда, совершенен. Тонкая белая рубашка, застегнутая до самой шеи, покрывает хрупкие плечи и изящную тонкую талию. Узкие черные кожаные брюки обтягивают длинные, стройные ноги. Светлые пряди убраны назад, обнажая белую прозрачную кожу лба. Взглянув на него, вы бы вряд ли подумали, что этот идеальный парень не спит уже несколько ночей, боясь собственных снов. Никто никогда не увидел бы дьявольских отметин в глазах цвета темного меда. Никто не догадался бы, что парень этот расколол себя надвое, и пытается теперь призвать к жизни хотя бы одну свою половину. Он садится на край дивана, подавляя ухмылкой желание упасть навзничь . -Выспались, Чанёль? -Да, спасибо, Сэхун,- отвечает парень, улыбаясь уголками пухлых губ. -Вам стало легче? - Да, разумеется. Спасибо вам. Простите, что был груб с вами. - Наверное, я единственный здесь, кто должен извиняться, Чанёль. Я ничуть не обижен, вы ведь правы. Я и правда низок и жалок. - Каждый имеет шанс протянуть руки утреннему солнцу. -Но сейчас ноябрь,- слегка с насмешкой произносит О. Они сидят несколько минут в полной тишине. Отчего выходит так, что каждый желает открыться другому, но в итоге лишь бросает двусмысленные нелепые фразы, скатываясь в еще большее непонимание. А, может, они уж слишком разные, чтобы понять друг друга? Может, притяжение душ слишком призрачно и эфемерно? - Я могу дорисовать вас, Сэхун? -Разумеется. Чанёль водит карандашом, марая гладкую поверхность серыми штрихами. Сэхун же сидит, практически не двигаясь уже несколько часов, смотря куда-то внутрь, не ощущая времени и пространства. Что-то колит внутри и кричит нечеловеческим голосом: « Ты затягиваешь в трясину своей мерзости невинного парня. Отпусти, пока не поздно. Оставь его. Он не сможет помочь тебе. Ты лишь убьешь в нем человека.» Он слушает, слушает, слушает… А хочет ли отпускать? Хочет ли терять единственный, пусть даже слегка иллюзорный шанс на жизнь, на счастье… Все, что Сэхун имел - он терял. Все, что попадало ему в руки – он ломал. Все, что заседало в мыслях – усложняло до невозможности даже мелкие проблемы, полностью меняя их облик. В первый раз он хочет шагнуть вверх хотя бы на одну ступеньку. Но трясина из собственного неверия и вечных стеклянных бликов держит и не даёт ни единого шанса освободить ноги. Но он чувствует, что в этот раз он готов бороться. Он ощущает, что в силах осушать болотные жижи, заливая глубокие ямы гудроном и цементируя мелкие впадины. Он готов разбивать хрупкими костяшками толстые стены, готов голыми ногами мять острые стекла вперемешку с прочными алмазами, превращая их в мелкую пыль. И плевать, что тело ослаблено бессонными ночами и дневными истязаниями души. Он готов рассыпаться для того, чтобы заново собрать из собственных останков новый пазл. Раз… Два… Три… И уже нет дороги назад. Теперь лишь прямиком навстречу солнечным лучам сквозь серо-зеленые толщи и брега, обремененные илом и тиной… *** Парень откладывает карандаши, улыбаясь, благодарит парня и начинает спешно собираться. - Спасибо, Сэхун. Мне пора. - До свидания, мистер Пак. Я надеюсь увидеть вас еще. - Да, конечно. И Пак уходит, вновь забывая рюкзак на чужом диване. А Сэхун идет в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. -Сэээ,- шипит двойник, заключенный в зазеркалье,- Он ушел. И больше он не придет. Все эти «конечно» - тупые любезности для ведомых. Ты думал, что, налив чашку чая, ты заставишь его лежать у своих ног, застилая собственным телом твое доморощенное болото? Он не вернется больше. И скоро станет лишь одним из множества воспоминаний, что скоблят ребра. А ты, беспомощный и жалкий, без моей помощи, сляжешь пластом и отдашься позорному течению, что будет нести твое почти бездыханное тело вечно. Со мной же у тебя есть жаркие тела, смазливые лица и домик в стиле мопассановской писанины. Ты не нужен ему. И твоя нужда в нем высосана из пальца. Если ты и сделаешься ему нужным, то он лишь будет задушен собственными эмоциями, как и десятки других… А ты останешься ни с чем. Ты – жалкая марионетка жизни, Сэ. И я думал,ты уже принял это и сошел с не своей дорожки благоденствия, на которой каждый будет пинать тебя. Ты - никто без меня. Никто…Никто… Заливистый смех… Удар… Хруст… Звон… Брызги… Кровь… Шум воды… *** Broken Iris – Where Butterflies Never Die Чанёль, уже выйдя на улицу, заметил, что снова не взял того, зачем приходил вчера. Он зашел обратно в комнату, взял рюкзак, и хотел было выйти. Но… Громкий, страшный, какой-то нечеловеческий смех раздался из ванной комнаты. А затем - резкий звон и шум воды. Пак кинул вещи и побежал к душевой. Открыв дверь, он увидел жуткую, уродливую картину человеческого разрушения. Куски битого стекла плавали в алой воде. В ванне сидел Сэхун со стеклянными глазами и сбитыми костяшками пальцев. На него лились бешеные струи воды, а он лишь сидел в этой чертовой идеальной рубашке, застегнутой на все пуговицы и в этих чертовых кожаных брюках, в воде, что с каждой секундой все сильнее насыщалась красным. Мокрые пряди падали на слишком тонкую, бледную кожу, которая теперь едва ли скрывала результаты недосыпаний. Кипельно- белый окрашивался в нежно -розовый , а молочный в ало-бардовый. -Где аптечка?- удивительно сухо спрашивает Пак. - В прикроватной тумбе,- отвечает Сэ, пробуя подушечками пальцев собственную кровь и улыбаясь. Он по-прежнему сидит в ванне, наполненной водой вкуса человеческой крови, и смотрит на стекающие с гладкой поверхности брюк капли. - Вылазьте оттуда, О,- произносит Пак, уже дрожащим голосом, теребя в руках коробочку. Но Сэ продолжает сидеть там, будто буравя молотками собственную душу. И тогда Пак сам вытаскивает это тело из воды цвета закатных небес. Он ставит его на ноги, слегка прижимая к стене, чтобы дать парню хоть какую-то опору. - Сэхун, протяните руки вперед,- нервно улыбаясь, просит Чанёль,- Пожалуйста. И Сэхун покорно вытягивает руки, прижимаясь к холодной лиловой плитке все сильнее. Пак кладет тонкую, истерзанную руку на собственную ладонь и проходит ватой по ее тыльной стороне от кисти до кончика среднего пальца. Удивительно и пугающе, насколько спокойно лицо парня, по чьим рукам проходит обеззараживающая жидкость. Он не издал ни звука, ни разу не скривился, ничуть не дрогнул. Хотя руки, стертые в мясо наверняка пищали от боли. Пак умело оборачивает руки бинтами, предварительно обработав их несколько раз. Он старается лишний раз не касаться чужих, слишком сейчас уязвимых конечностей, накладывая повязки очень аккуратно и нежно. У самого же сердце наворачивает какие-то немыслимые кульбиты и, кажется, ритм его ускоряется в несколько сотен раз. - Вот и все, Сэхун. Пойдемте в гостиную. Он держит под руку парня, чьи глаза по-прежнему - стекло с патиной. Он сажает его на диван и легонько гладит забинтованные руки. - Я помогу вам переодеться, и поедем к врачу,- шепчет Пак, не переставая касаться чужих ладоней. - Я не хочу в больницу, Чанёль. Пожалуйста… Я не хочу,- кричит Сэхун, раскалывая стеклянные толщи,- Я не могу сейчас. Останьтесь со мной сегодня. Пожалуйста. А завтра я схожу к врачу…Обязательно схожу… Только останьтесь… -Хорошо, хорошо, О. Не переживайте . Я здесь. Я с вами. Я побуду с вами до утра. Где сменная одежда? И Сэ указывает место, где находится шкаф. Чанёль быстро вытягивает оттуда какую-то майку, спортивные штаны, сменное белье и несется обратно, к парню. - Переоденьтесь. Я отвернусь. И Сэхун лениво стягивает прилипшие брюки и испорченную рубашку. Он садится на диван, обхватывая колени измученными ладонями. -Принесите, пожалуйста, полотенце, Чанёль. И Чанёль уже бежит с полотенцем к этому беззащитному комочку. Дико больно смотреть на хрупкое, белокожее создание, столь сейчас разбитое и подавленное, истерзанное и отчаявшееся. Пак накрывает его острые плечи махровой мягкой тканью, а сам падает на колени подле дивана и невесомо целует сэхуновы руки, прикасаясь губами к каждой изодранной костяшке, к каждому пальчику. Он аккуратно гладит еще мокрые колени и смотрит на парня с диким непониманием. Сэхун впивается ногтями в чужие тонкие кисти, боясь, что его вновь оставят. Он касается пальцами чужого лица, чужих плеч, волос. - Пойдемте спать, Чанёль. Вы поспите со мной? Мне страшно. Мне, черт возьми , страшно. - Одевайтесь, Сэхун, и пойдемте. *** Чанёль лежит, направляя взгляд вверх. Голова парня ложится на его плечо, а его рука падает на талию. Пак аккуратно водит пальцами по голове Сэ. Волосы Сэхуна - мел, кипельно-белый, рассыпчатый, оставляющий на чужих руках память о себе. Пак случайно касается пальцами его лица. Кожа Сэхуна- шелк, гладкий, скользящий, манящий, дурманящий. Чанёль гладит парня еще около часа. Сэхун засыпает на чужом плече. Он спит спокойно и ему снится бескрайнее море и соленый ветер. Ему снится песочный берег и звонкий смех. Сэхун засыпает спустя несколько бессонных ночей. Сэхун спит спокойно в первый раз за последние несколько лет.