Скованные одной цепью

POV Saske. Холодно. Настолько холодно, что ноги нервно вздрагивают вместе со мной, поджимаясь и безостановочно двигаясь. Приходится прижать прохладные кисти к груди, чтобы как-то их согреть, при этом непрерывно дрожа и облизывая сухие губы. Перед глазами всё плывёт из-за пелены жгучих слёз, что застилают их. Дёрнувшись от очередной вереницы мурашек, которые беспокойно проплясали вдоль позвоночника, утыкаюсь носом во что-то мягкое. Как приятно. Жарко. По всему телу проходит горячая волна, от которой невольно пригибаюсь в пояснице, пока каждая кость выворачивается в суставе с немыслимой болью, которая словно отдаётся в голове. Пытаясь скинуть с себя что-то тяжелое, лишь верчу головой на звук своего имени, а после шепчу что-то в ответ несвязанное, даже не предполагая, что это может быть. Лишь бы всё это прекратилось. Закончилось. Холодно. Снова холод сковывает движения. Снова замерзаю, будто бы изнутри. Конвульсивно дергаюсь в попытке согреться, на этот раз глаза даже не пытаюсь открыть. Жарко. Тело горит. Что-то колючее и тёплое впивается в шею. Инстинктивно пытаюсь убрать, но меня останавливают. Не знаю, кто это. Пусть он уйдет со своей колючей тряпкой, которая душит и режет кожу горла. Не знаю, сколько длилась эта пытка, и сколько я изнывал от этой ломки, но когда я смог разлепить веки, на голову всё ещё что-то давило, словно камнем сверху. Обводя потерянным взглядом комнату, эти премерзкие выцветшие обои вместе с блеклыми занавесками, за которыми была непроглядная тьма. Шевельнув рукой, я кое-как перевалился на бок, чтобы обозреть другую часть комнаты, где всё было так же, как и несколько недель назад: старый комод, два стула и телевизор, о который только пивные бутылки открывать. Хотя нет, кое-что поменялось. Кое-чего не хватало. Не то до безобразия знакомого лица, не то укоряющего взгляда. Его не было. Сам по себе нонсенс, как и то, что я вообще нахожусь в этой квартире, меня напрягало не меньше, чем сам факт моего плохого самочувствия. Мягко говоря, дерьмовое. Чувствовал я себя разбитым и полностью опустошенным, словно из меня пылесосом вытащили не только внутренности, но и душу. Впрочем, это не так удивительно с моим образом жизни, что организм всё же сдался. Конечно же, я, как и любой другой, до последнего надеялся, что меня обойдет хотя бы, блядь, это стороной, но таки нет. Всё и сразу. Неприятности поодиночке не приходят. Интересно, что у меня там врачи нашли? СПИД? Гепатит? Сифилис? Ха-х. Было бы забавно. Хоть не один подохну. Поведя плечом, прикусил губу, оглядываясь уже с большим интересом. Всё же тут, рядом со мной, как минимум, должны быть таблетки, кружка горячего чая и какие-никакие фрукты. Увы, весь ассортимент, который меня ждал, состоял из пачки парацетамола и стакана с водой. Какого хрена? Я хотел было уже возмутиться вслух, но замер, когда в голове вместе с новой порцией головной боли всплыли последние слова Итачи, который с таким фарсом кинул мне их в трубку, словно ему действительно на меня плевать. Ха-х. Ему. Плевать. На меня. «Быть того не может», - прошептал я про себя, попытавшись подняться, но тут же с хриплым стоном рухнул обратно на подушку, прикрывая глаза и выжидая торопливый топот ног со стороны кухни с волнительным: «Саске!». Вот сейчас. Да. Ещё немного. Я повернул голову в сторону дверного проёма и приоткрыл один глаз, а после уже удивленно второй. Никого не было. Он не пришёл? Может, его нет дома тогда? Это хотя бы объясняет то, что он не бежит по первому моему зову. По крайней мере, это единственное разумное объяснение. Ногой, несмотря на вялость и усталость во всём теле, что тяготила каждую мышцу, я спихнул с себя одеяло, а после, опираясь на диван, смог подняться. Ощущение было, что у меня тело атрофировалось, и, если бы нужда не давила на мочевой пузырь, я бы и вовсе решил, что боль эфемерна. Покачиваясь из стороны в сторону и всячески ища себе поддержку в виде книжной полки, стеллажа или стены, я вышел за пределы комнаты, озираясь уже в крошечном коридоре и добираясь таки до туалета, где, устроив себе передышку и справив нужду, отправился на этот раз в ванную. Там меня уже ждало что-то новенькое, кроме подавляющей слабости в организме. Например, моё отражение в зеркале над раковиной. Не скажи, что тогда у Суйгецу дома я был ещё тем красавчиком, но сейчас я походил на живого мертвеца с бледным лицом, впалыми глазами и чернеющими кругами под ними. Анорексия в моде, не? Как там поживают мои ярко выраженные ключицы и ребра, трущие об кожу? Ополоснув лицо тёплой водой, я подался из ванной на кухню, где в проходе столкнулся с Итачи, который беззаботно разговаривал по телефону, что-то записывая в блокноте, который держал в руке, при этом обратив на меня не больше внимания, чем на муху, что кружила над потолком. - … да, Тсукури Дейдара. Скорее всего. Опять всплывало это имя. Сдался ему этот пидр с начёсом. Я тут болею, а ему до фени вообще. - Эй, мне попрыгать, чтобы ты меня заметил, а? - начал я даже как-то неплохо, несмотря на то, что голос был сонный и хриплый, но после стал задыхаться от кашля, который драл горло, словно с кем-то в соревновании. Чувство словно мои многострадальные лёгкие нашли путь наружу и старательно намериваются вылезти. - Чай на столе, - бросил лишь мне мужчина, отвлёкшись от разговора, а после возвращаясь к нему и проходя мимо меня в комнату. Я так и остался стоять посреди кухни со спичечный коробок размером, потеряв дар речи и просто в ступоре глядя на кружку, где от тёмной насыщенной янтарной жидкости поднимался пар. Это всё? Это, блядь, всё? Может, я вселенной ошибся, пока валялся в лихорадке? Или как это понимать? Потерев немилосердно болевший затылок, я развернулся, глядя в спину уходящему в другую комнату копу, который даже не обернулся, продолжая строить из себя незаинтересованную личность в моём отношении. Я вас умоляю, с каких пор я стал пустым местом? Потянувшись к чашке с чаем, я в последний момент отдёрнул руку, словно обжёгшись, а после, усмехнувшись, легко толкнул её, в следующее мгновенье, наблюдая, как коричневая жижа растекается по полу со звоном расколовшейся чашки. Какой я неловкий. - Саске? - послышалось позади, и я с мрачным предвкушением ожидал несущегося Итачи с тряпкой, который бросится осматривать меня на наличие осколков, что могли ранить. - Возьми тряпку и убери за собой, - торопливо бросил мужчина, проходя через коридор и натягивая на себя пальто. - Что-что? - в какой раз решил я, что ослышался, хотя глаза не могли подводить, как уши, так как я видел отчётливо то, что парень уже скрывается за дверью. Простите, я что-то пропустил? С каких пор его брат, на которого он готов руки до костей стереть, дроча на его светлый лик, перестал быть приоритетным? Да что за бред! Кривая улыбка расползалась на губах, пока я, словно оглушенный, глядел на захлопнувшуюся дверь, чувствуя пальцами ноги что-то влажное и растекающееся всё дальше. Чай, да? Поведя ногой, я прикусил губу и выругался, когда один из осколков рассек кожу. - Да какого хера?! - моё возмущение просто кипело, ища выхода. Я просто не мог даже представить, как должен был перевернуться мир, чтобы Итачи на меня забил. Впрочем, ему и до этого было побарабану, но я находил своё успокоение в том, что мучил его, издевался. А теперь что? Ему плевать? На меня? Это... невозможно. Он же меня хочет. Он же, вашу мать, такой из себя заботливый. И куда всё это делось? Куда? Я, как-то покачиваясь, добрался до шкафчика под раковиной, выудил старую тряпку и неохотно кинул в лужу, даже не представляя, что делать дальше. Наверное, чай высохнет и можно будет убрать осколки. Как-то так. Вернувшись в ванную, я налепил пластырь на ногу из разворошенной аптечки, а после осмотрел себя в зеркале, возвращаясь к тому мнению, что сильно теряю форму. Вероятно, моя красота не так уж и впечатляет, когда от неё остались жалкие ошмётки. Тело было всё ещё слабо и едва слушалось, однако я всё же залез под тёплые капли душа, смывая с себя пот, вонь и остатки сна, который мучил меня, пока я вертелся на том диване, что давно должен на свалке бомжей радовать. Хотя я бы его вообще сжег нахрен. Присев на бортик ванны, я прошёлся мочалкой по шее, груди, слабо потёр плечо, спускаясь на локтевой изгиб, откуда шла одна из моих татуировок, которая была менее яркой, чем недавно наведённая, да ещё и такая глупая, с припадком сентиментальности. Зачем вообще я её наколол? Ах, да. Назло. Рука сильнее сжала мочалку, которая уже который раз проходилась по чернильному рисунку, словно надеясь его свести. Что-то я уже вообще… Привалившись на кафельную стену, потирая чешущуюся поясницу, я поморщился, вспомнив, что ещё и там у меня клеймо. А почему? Назло. Какая глупая отмазка для собственной никчёмности, да? Закутываясь в полотенце, я повертел лицом перед зеркалом, поражаясь, как становится несмешно от вида собственной рожи. Когда перестают с губ срываться слова о том, какой ты охрененный красавчик, дело пахнет тем, что скоро я тоже окажусь на свалке ненужных вещей. Впрочем, это не особо волнует, когда живешь сегодняшним днём, но этот гнилостный запах, просачивающийся, словно от одного твоего существования, всё же в какой-то переломный момент начинает смущать. Это мой предел? Я разве не могу сделать ещё хуже? Проколоть соски? Трахаться за коксовую дорожку? Унижаться ради сигареты? Чтобы в голове снова были пропитые мысли, а продрогшее тело шаталось на негнувшихся ногах, пока в горле застревает крик, а на губах усмешка над самим собой? Смешно, да? Смешно, же? Особенно, когда подобное мне уже знакомо. Ну, кроме проколотых сосков. Проведя рукой по розоватым горошинам на собственной груди, я с неприязнью дёрнул плечом. Нет. До этого моя крыша ещё не съехала. Хотя можно сделать ещё одну дырку в ухе и успокоиться на этом? Выдвинувшись из ванной, я прошёл в комнату, где ещё витал запах какой-то специфической вонючей мази, несмотря на приоткрытую форточку. Поморщив нос за неимением лучшего, я открыл шкаф, разглядывая вещи, сложенные педантичным строем на полках, пока мои вываливались огромным комом, стоило дверцу открыть. Тут у Итачи, конечно, было не густо, не говоря о том, как этот убогий одевался, но опять же идти в собственную квартиру ради парочки приличных шмоток как-то не впечатляло, тем более, меня, как всегда, скорее всего, заперли, ведь так? Странно закидывать самого себя вопросами, на которые есть ответ, но даже губы как-то подрагивают, от того, каким до мерзости честным он будет. Натянув на себя какие-то завалявшиеся тёмные шорты и футболку с надписью, скорее ещё с тех времён, когда я позволял себе тут ночевать, сбегая наутро. Они стали мне большие. Следующим пунктом стал мой телефон, найденный рядом с диваном на столике. Ничего необычного я не нашёл, учитывая то, что он был выключен, а в данном месте я бы вряд ли нашёл зарядку для андроида, разве что шнур для «кирпича», который братец гордо именовал телефоном. Задержав палец на боковой кнопке, я лишь пронаблюдал меркнувший и тут же выключившийся экран. Круто. Даже телефон сдох. До одури захотелось курить, не смотря на туманный осадок, что словно скручивался и бродил подобно пьяной вишне на дне моего желудка, который выживал, наверное, на одних надеждах и разбитых мечтах, хотя даже к врачу обращаться не стоит, и так ясно, что там язва и не одна. Обострения пока не происходили по той причине, что я не ел, а когда чувствовал боль, то заливал в себя алкоголь. Помогало, да ведь? Доктор из меня так себе, знаю. Сев на табурет, я подпёр щеку рукой, косясь на уже остывший чайник, который щелкнул, нажав я на кнопку, а после свёл ладони вместе, облизывая сухие губы и невольно отводя взгляд от собственных голубых проступавших вен, которые извитыми узорами разукрасили руки. Плечи дёрнулись, словно от крупной дрожи из неоткуда. Отчего-то стало жутко от самого себя. Пальцы были холодные и бледные, по ним только кровь не струилась до полноты картины, хотя я сомневаюсь, что при таком раскладе она там вообще есть. Чёрт, что я несу? Блядь. Поднеся руки ко рту, выдыхаю, пока тело вновь холодеет, словно от из неоткуда поступающей тьмы. Да что со мной такое? Нервно подскакиваю и иду в комнату. Там был парацетамол. Это ведь всё из-за душа, ведь. Да, он меня разморил, вот я и подобно вареной макаронине слоняюсь, вот и эти мысли гнетут, словно действительно уже шагнул в бездну. Что за бред… Залпом закинув в себя таблетку вместе с водой, которая стояла рядом в стакане, я присел на край дивана. Стараюсь дышать глубже, чтобы успокоить дыхание и дрожь, что атаковала, будто я уже одной ногой в могиле. Упав на расстеленный диван, зарываюсь в одеяло, так, чтобы на меня не упал ни один блик серого неба за окном. Я просто хочу домой. Хочу всё это забыть. Хочу домой. Мне жарко. - Мама, - на глаза наворачиваются жгучие слёз, которые я тут же растираю. - Господи, как же мне херово. Саске, чёрт тебя подери, тебе сколько лет-то? Ты мужик или нет? Пора бы давно понять, что рассчитывать в этой жизни ты можешь только на себя. Только на себя. Никто не поможет. Никто не подскажет. Всем важна только выгода. А ничем не лучше других. Поэтому взял себя в руки. Давай же. Давай. Я прикусил губу и уткнулся в прохладную гладь подушки, шумно вдыхая и перекатываясь на бок. Скоро всё пройдёт. Я просто устал. Я… устал. Глаза разомкнулись уже по ощущению спустя не пару мгновений, а часов. По крайней мере, за окном были сумерки, темнота сгущалась и в комнате, но я не придал этому значение, всё же я никуда не тороплюсь, никто меня и не ждёт, собственно, а такие мелочи, как школа, приятели и семейный очаг меня не беспокоят уже долгое время. Сейчас имеют значение только деньги… Итачи? Глаза заметили движение со стороны коридора, от чего я резко сел на диване, тут же пошатнувшись от налетевших из неоткуда тёмных пятен и головокружения, но преодолев их, я, запинаясь об собственные ноги, добрался до двери, а после ворвался в узкое помещение, глазами выискивая того подонка, который теперь интересуется каким-то белобрысым парнем, нежели своей ненаглядной любовью. Не так что ли? - Ты… - прохрипел я, придерживаясь за стену и фокусируя взгляд на фигуре копа, который даже не посмотрел в мою сторону, по-прежнему сидя табурете за столом, что-то на нём рассматривая. – Ты… Ему плевать. - Ты… как там тебя, - севшим, словно сорванным, полушепотом проговорил я, оказавшись уже в дверях кухни, уцепившись за косяк и едва не оседая на пол из-за навалившейся слабости. - Ты… Итачи. Итачи! - позвал я, когда мужчина, постукивая карандашом по столу, игнорировал меня, а после моего возгласа оторвался от бумаг, наконец-то вспомнив о моём существовании. - Пей таблетки, чай и ложись спать. У тебя грипп, - бросил парень, возвращаясь к своим делам, пока я, переживая что-то среднее между тем, как ломит кости и давит виски, опустился на соседний стул, тут же сложив голову на руки, утыкаясь горячим лбом в скатерть. Прям на какую-то прожжённую дырку. Она тут давно? - Ты меня больше не любишь, да? Таким ты меня не любишь, да, ублюдок? - шепчу в руки, обращаясь всё к той же дырке, которая со своими обугленными краями была представлена мне. - У тебя жар, - знакомая рука легла сверху на мою голову, словно припечатав всем грузом ответственности к столу. Но прикосновение было мягким, лёгким. А я хотел спихнуть эту ладонь. Чтобы она не трогала меня. Не марала. Или не маралась об меня? - Вот, выпей. Если хочешь, то есть бульон. - Хочу, - бормочу в треклятую скатерть, прикрывая веки и всё ещё ощущая ладонь у себя на голове. Отчего-то в голову и без того гудящую лезли неприятные картины прошлого. Моего прошлого. Нашего. А потом… а потом он взял и всё испортил. Я мотнул головой, но зря. Итачи уже встал с места. Это я понял по звону посуды позади себя, а после пошёл запах. Приятный. Тёплый. Вкусный. Желудок сделал сальто, вспомнив о своих главных функциях, а не о том, что он должен выть, как волк на луну, и я поддался желанию набить его, несмотря на то, что есть и не особо хотелось. - Грипп - это серьёзно, да? - я кое-как оторвался от стола, закинув чугунную голову назад и прищурив глаза от яркого света лампы, взял в руку предоставленную ложку, пододвигая к себе попутно тарелку с поставленным бульоном. - Да, - просто кивнул парень, потирая свой лоб. - Но не настолько, чтобы обращать на меня внимание? - я сказал это не так, как планировал, но то ли одна ложка питательно жидкости подействовала так благотворно, согревая изнутри и возвращая мне жизненные соки, раз очаг злости и ненависти снова забурлил от одной мысли, что он так пыжится, что я ему дорог, а на деле, я при смерти, а он шатается где-то. Вот он - пример «внеземной любви», мать вашу. - Тебе нужен был сон, а я был занят, - всё тем же равнодушным тоном отвечал Учиха, который бесил меня больше всего. Словно он самый умный. Самый святой среди блядей. Божий одуванчик, ёпт. - Ты вечно занят, у тебя всегда дела на первом месте, тебе ведь плевать, - прошипел я, с силой сжав ложку и отправив в рот ещё одну порцию, прищурив глаза. - На отца, на маму… - Саске, хватит, - спокойствие Итачи дало трещину, и я тут же ей воспользовался, продолжая как ни в чём не бывало, с каждым словом опорожняя тарелку. - На меня. А что? Убил бы всех сразу. Никто бы тебе не отвлекал от твоих праведных погонь за преступностью, - флегматично заметил я, отодвигая пустую тарелку вместе с тем, как мужчина поднялся с места, проходя мимо меня. - А, что не так? Итачи! Я поднялся следом, ощущая, как в животе непривычно тяжело и горячо, словно кирпич проглотил, а не полтарелки куриной жижи. Но, несмотря на это, на меня будто подуло ледяным ветром, когда брат вышел из кухни. - Итачи, стой! – окликнул я уже заворачивающего в комнату Учиху, который и не думал останавливаться, пока я его не нагнал, схватив за руку. - Всё, что не высказал, можешь написать на бумаге, - отмахнулся тот, но я всё же задержал его, откинувшись на стену и слабо усмехнувшись. - Какой ты нервный, а. Совсем работа доконала, а? - это бред конечно, ведь так неимоверно сложно перекладывать бумажки с места на место, пить кофе, философствуя на пару с Хатаке, глядя вдаль, и отлавливать шлюх по ночам. Воистину рабская должность. - Тебе ведь даже расслабиться некогда, да? – моя ухмылка уступила место томной улыбке. Всё же, почему бы и нет? Да, признавать то, что у Итачи член что надо, достаточно неприятно, как и то, что управлять им этот болван умеет. А мне как раз настолько скверно, что я даже в подобном состоянии хочу даже не секса или удовольствия, о котором с большинством партнёров можно только грезить, а просто тепла. Банального. Вязкого и влажного тепла. - Что ты опять придумал? – легавый нахмурил брови, от чего проявилась морщина на лбу, одновременно высвобождая руку. Рано как-то, рано. - Поможешь мне? – я неплохой актёр, когда нужно, но сейчас сил хватало только на то, чтобы вымученно улыбнуться, а после снять с себя этот фарс, поведя плечами и опуститься на колени, тут же ухватываясь за пижамные штаны брата. Попался. Я уже не смотрю в лицо легавого, понимая, что ничего хорошего я там не увижу. Хотя, может быть, сейчас эта маска равнодушия треснет и наружу снова полезет слепое обожание, с которым он кидался на меня. Почти что уверенно я цепляюсь дрожащими пальцами за мягкую ткань, проклиная собственную физическую слабость, потому что ощущения не из лучших: в меня как будто доверху налили серную кислоту; она обжигает, плавит органы, превращая все в кровавый суп из ошметков, что когда-то были моим сердцем, например. Итачи опомнился, пожалуй, слишком поздно – его руки потянулись к моим, пытаясь отцепить от себя, возможно, оттолкнуть грубо на пол, чтобы я, в конец униженный окончательно, не пачкал его. Да нет. Бред, конечно. Разве этого ублюдка испачкаешь больше, чем кровью родителей. Правильно. Правильно, нии-сан. Просто смотри и не тянись ко мне своими граблями. А как бы хотелось. Как раньше. Блядь. У меня просто едет крыша. - Саске, - усталым тоном выдавливает Учиха из себя. – Хватит ломать комедию и поднимайся на ноги. Иди спать. У тебя жар. - Заткнись, а, - смешок получается нервным и сухим. Я судорожно сглатываю и облизываю сухие губы горячим языком, в надежде, что я не выгляжу слишком потрепанным для братца. Но куда уж больше после таких-то приключений. – Давай… Давай тогда поможем друг другу? Ты такой напряженный. Совсем никто не дает? У вас же с этим Хатаке каждый вечер полно шлюх. Уж взял бы какую-нибудь, а то мне теперь трудиться. Смотри-смотри, я о тебе забочусь. Мой голос сочился ядом. Сочился той серной кислотой, которая меня переполнила и, казалось, ядом просачивалась теперь и в Итачи. Я не хочу, чтобы мне было так хреново. Я не хочу, чувствовать эту усталость, эту ломоту во всем теле и дрожь, нехватку чего-то очень важного, что кислинкой разливается по кончику языка, даря чистое наслаждение где-то в мире собственных фантазий. Где родители еще живы. Пальцы аккуратно так и медленно, чтобы не выдать дрожь, приподнимают старую футболку, чтобы пробежаться по кромке кожи над резинкой домашних штанов. По коже, как по поверхности воды, побежали мурашки. Ну, уж прости, что они такие холодные, по сравнению с тем, что творится внутри. Такое ощущение, что вся кровь сосредоточилась в голове, и от этого на стенки мозга отчаянно что-то давит. Незавершенные дела, наверное. Зато вот братец теплый и такой хороший, что аж снова тянет блевать. Но это после, все после, а сейчас я лишь хочу… Забыться? Да. Даже если это будет Итачи. Ведь, если припомнить с трудом все, что урывками получалось ему урвать, когда я был пьяный до такой степени или обдолбаный, то я получал то, что хотел где-то в своем гребаном и прогнившем подсознании. И эта слабость, эта низость сейчас брали надо мной вверх, что бы я сейчас не сделал, я хочу этой теплоты до одурения. Что-нибудь, что сможет согреть уже мои холодные пальцы. Проще простого забыться. Я даже уже отвращения не чувствую. И ненависть вся куда-то ушла, затихла, захлебнулась. Я поднял голову, чтобы увидеть, как он внимательно на меня смотрит, встречается с моим взглядом. Надо быть совсем слепым, чтобы не видеть, как внутри него сейчас идет какая-то очень важная борьба. Как я мог пропустить это мимо себя? Когда этот чертов коп так устал от меня, что даже эта глупая и извращенная любовь к младшему брату уступит место холодной голове? Что я еще пропустил, пока валялся в грязи? - Встань, - на выдохе повторил он, прикрывая глаза, чтобы, наверное, я не смог что-то увидеть. Бинго. Кто-то уже не сможет полноценно сопротивляться. - Ну, Итачи… - вместо сладкого голоска почти хрипящие нотки. Я слабо подталкиваю его к стене – клише всевозможных минетов – и кладу ладони на бедра, чтобы через секунду вместе с бельем приспустить вниз. Он еще пытается поймать мои руки, но я почти что с немым раздражением отталкиваю его пальцы. Во мне просыпается какое-то любопытство. Он не возбужден. Вот хоть капельку. Но разве сейчас это должно казаться для меня такой уж проблемой, когда я нацелен получить то, что хочу? Легкое отвращение, что я вообще беру снова чей-то член в рот, проскальзывает тонкой пеленой, но тут же улетучивается, когда я под гремучим коктейлем своего состояния, обхватываю вялый ствол прохладными пальцами, вызывая где-то наверху судорожный вздох. Ох, ну прости, что я их для тебя не погрел. Ничего, потерпишь. Я пытаюсь не заржать издевательски в голос, глотая несказанные грубые слова по привычке. Братец никогда не сможет удержать свое тело рядом со мной. Пусть, он теперь верует, что любить такое нельзя, тело-то черт с два будет этому подчиняться. Поэтому-то гордо поднятый член почти что обжигает пальцы через пару тягучих движений руки. Я презрительно фыркаю, словно выражаю все, что думаю о нем, только вот я не лучше теперь, когда тянусь губами к набухшей головке, дабы показать копу, что значит настоящий минет и как его делают. А то вдруг в жизни так ничего и не обломится, а тут я, собственной потрёпанной персоной. Необходимость. Я называю сейчас это необходимостью. Когда мои губы смыкаются на головке, я морщусь, но не подаю вида, приходясь кончиком языка по солоноватой чувствительной коже. На плече с силой смыкаются пальцы брата, словно хотели оттолкнуть, но через секунду передумали. Я кидаю короткий взгляд наверх и натыкаюсь на почти что почерневший чужой взгляд, который неотрывно следит за мной. Внутри поднимается что-то странное, что впервые смущает меня своей нелепостью, и я поспешно возвращаюсь к своему занятию. Щелкаю на тумблер мозга в состояние «Выкл», чтобы уже ни о чем не думать, а действовать старыми добрыми инстинктами и желаниями. Не хочу осмыслять, куда они могут меня занести. Ведь я так хочу этого тепла. Этого гребаного тепла. Я хочу помучить его, поэтому язык обводит крупную голову и скользит по стволу вниз, обводя каждую выступающую венку. Необходимость делать это подталкивает меня почти что к настоящей нежной ласке, смотря как мои пальцы аккуратно сжимают основание. Внутри меня при этом ощущается горький вкус, будто полынь проросла, но стоит только закрыть глаза, как желание возвращается. Это маленькая плата, способ заставить, и я заставляю. Вот только кого? Я увлекаюсь, когда обхватываю его член губами чуть больше, чем следовало. Хотя какая разница? Солоноватый привкус смазки на языке стирает грань, где ощущается горечь, а где плавиться мое сознание от высокой гриппозной температуры. Меня, кажется, ведет, ведь я бы просто так не уплывал из собственного сознания, самозабвенно лаская член братца, ловя при этом за хвост чувство «вошел во вкус». И мне, кажется, действительно хорошо и уже почти не тошно от самого себя чисто по инерции. По глухому коридору разносятся лишь влажные сосущие звуки моего рта с языком и тяжелое дыхание Итачи, которое он пытается скрыть. Его рука мягко ложится на мои волосы, потому что так удобнее. И ему, и мне. Я, подгоняемый больным жаром, который принялся распространяться еще привычно внизу живота, вытесняя боль, принялся работать губами и языком еще усерднее, не обращая внимания, как по подбородку из уголков губ стекают капельки слюны вперемешку со смазкой. Пальцы чуть сжимают мои волосы, давая понять, что еще совсем немножко, но я не отстраняюсь. Я хочу с упорством доделать все до конца, получая чуть ли не моральное удовлетворение. Поэтому я жмурюсь, когда в горло ударяет вязкая сперма. Приходиться отстраниться, подавляя рвотный позыв и кашель, сглатывая еще более горькое, чем смазка, семя. Я ухмыляюсь при этом, ловя затуманенный взгляд Итачи. Плевать, что я сам возбужден от этого. Мне падать ниже уже некуда. Ниже только земля с червями. И то, навряд ли. Для меня припасена уже более изощренная смерть, чем спокойная старость в кресле-качалке. - О, еще не стал импотентом, а, нии-сан? – хрипловато говорю я, то ли чтобы поддеть, то ли чтобы разозлить этого тяжело дышащего и непробиваемого копа. – Смотри, как много из тебя вышло. Я высовываю язык, специально не сглатывая все, чтобы остались белые подтеки вместе со слюной. Это отвратительно. Это мерзко. Но самое интересное, мне это сейчас необходимо. Я вижу, как раздуваются ноздри, когда Итачи слишком глубоко вздыхает, будто злится, будто приходит в бешенство от моих выходок. Неужели теперь тебя так легко вывести из себя, нии-сан? Я пропускаю момент, когда меня рывком поднимают на ноги и впиваются в губы настоящим, грубым поцелуем. Запоздало приходит мысль, что он - последний с кем я буду так целоваться и вообще целоваться в губы, но сильные руки мягко прижимают к себе, не дают упасть обратно на пол. Он не может измениться за один день. Поцелуй превращается лишь в ласковое прикосновение, будто какой-то морок спадает с него. Он начинает действовать осторожно, привычно касаясь меня так, как будто все время для меня тот самый «первый раз». Я не против. Это то, что я хотел, словно залечивая, как бы странно это не казалось, меня изнутри. Ведь никто и никогда так не касается, кроме него. Убийца моей матери. Убийца отца. Убийца всей моей семьи, который спихивает все на то, что банально не хватило времени. Полное ничтожество. Ничтожество. Единственный, кто ко мне так нежно прикасается. Я снова зажмуриваюсь, чтобы не дать таким мыслям атаковать меня снова и снова. Цепляюсь пальцами за ткань футболки на его плечах, отвечаю на поцелуй, требую что-то большее, потому что не могу не потереться возбужденным пахом о его бедра, зная, что сейчас все получу сполна. У кого-то просто слетели все защитные предохранители в голове, а я злорадно этому радуюсь, понимая, что сейчас мой черед получать удовольствие. Удовольствие, которое подобное теплому молоку прокатывается по языку в бархатное горло. Или паутиной окутывает сознание в сладких судорогах. Это почти как наркотик, которого мне не хватает до ломки, до выламывающего суставы желания, когда особенно тяжело. Я нуждаюсь в этом, чтобы потом выкинуть мысли об этом на помойку, потому что так хреново, как сейчас, мне уже не будет. Будет только хуже. И я боюсь уже мысли об этом. На этот раз к стене придавливают уже меня. Оставив в покое горящие от поцелуев губы, Итачи спускается на шею, чуть прикусывая кожу, где бьется жилка. Ловлю себя на том, что мне сносит от этого крышу. Я прикусываю губу и мотаю головой. Это не может быть правдой. Все мои чувства сейчас это обман, иллюзия, которая следующим утром просто растворится. Да, теперь так гораздо лучше. Чужие пальцы сжимают талию, а колено вклинивается между моих ног. О, господи, да, так еще лучше. Я тут же вжимаюсь бедрами, потому что возбуждение пожирает меня, а я так хочу от него избавиться. Быстрее-быстрее, чтобы не чувствовать более ничего. - Ну же… - шепчу я, как больной, впрочем, им я и являюсь. – Ты же знаешь, как мне приятно. Или забыл уже все, лишь дроча на мой светлый лик, запираясь в ванной? - Помолчи. Саске, пожалуйста, помолчи. Я удивлен. Я не хочу слышать этот голос, когда в нем столько всего. Я не верю так, что хочу просто заткнуть уши, отчаянно пытаясь не цепляться за удовольствие. За теплое удовольствие, что волнами проникает в меня, задевая каждую клеточку. Но я хочу. Хочу это удовольствие. Рука Итачи проникает в шорты сразу же сжимая влажный и возбужденный член, принимаясь дрочить томительно медленно, нежно сжимая пальцами от основания до головки, где большой палец с нажимом растирает очередную выступившую мутную каплю. Я уже закусываю губу чуть ли не до боли, чтобы ни один звук не смел вырваться наружу, но я понимаю, что это бесполезно. Мои шумные вздохи, чуть ли не всхлипы, когда Итачи двигает рукой особенно чувственно. Мне больно от этого, кажется, еще больнее, чем было, но я не позволяю себе отстраниться. Я ведь не терплю эту пытку – я откровенно наслаждаюсь ею, потому что это лучше, чем скулить в углу, медленно подыхая от болезни и ломки. Заменить это на удовольствие гораздо проще. Пусть ты не узнаешь об этом. Я прикрою это чем-нибудь, чтобы защититься. Он оставляет новый след на шее, а я крупно вздрагиваю всем телом и давлюсь воздухом. Практически задыхаюсь, потому что внутри я затоплен возбуждением и прочими чувствами, которые просто не могут найти выход. Я не удивлюсь, если они разорвут меня. Сделав попытку слепо оттолкнуть Итачи, я замечаю, что он останавливается, будто бы давая мне такое право – взять сейчас и уйти, ничего не соображающему и истекающему смазкой, как последняя блядь. Что же ты такой правильный, а? Прямо хороший коп, который несет справедливость и правильность. Сделай же ты уже что-нибудь со всем этим. Кажется, я сказал это вслух, потому как меня взяли на руки. Нет, не как принцессу. Просто подняли аккуратно над полом и так же аккуратно положили на расправленный и остывший диван. Теперь Итачи не смотрел мне в глаза, а я и не хотел этого. Словно бы что-то случилось, если бы это произошло. Я бы ушел. Я бы сразу бы ушел, как только это случилось, потому что невыносимо будет еще и смотреть в глаза этому ублюдку. Он бы увидел все. Он бы точно увидел, что со мной сейчас происходит, а этого не должно было случиться. Поэтому я прикрываю глаза и откидываю голову, вжимаясь затылком в мягкую поверхность дивана, чтобы изогнуться, чтобы приподняться бедра и самостоятельно стащить все эти мешающиеся тряпки. Меня, кажется, лихорадит, как под кайфом. Я делаю все почти что на автомате, даже призывно раздвигаю ноги, потому что слепо следую за телом, которое привыкло делать так, как надо. Как надо для хорошего траха, чтобы доставить клиенту удовольствие, несмотря на то, что меня выворачивало наизнанку от отвращения. Ведь в конечном итоге деньги – это все, а в конце всегда хорошо платили за хорошую работу телом. Итачи мотает головой, морщится, словно сам не хочет все это делать, но кого он обманывает? Себя? Меня? Я и так не верю ему. Он всегда хочет меня трахнуть. Трахнуть своего маленького младшего братика. Так что ему меня не удастся обмануть. Но братец игнорирует призывно раздвинутые колени. Вместо этого он стягивает рывком футболку с себя и прижимает своим весом к дивану. Тепло, очень тепло, что даже жарко. Я не понимаю, что он собирается делать. Трахнуть и все, делов-то сейчас для него, но нет. Он как будто издевается надо мной, снова целуя мягко, но глубоко, словно языком хочет достать до гланд, давая себе волю хотя бы в этом. Где только… где только этому научился? Словно, это не я, а он спал со столькими девками или парнями, что одно это дает ему право настолько хорошо целоваться. За одно только это Итачи уже можно ненавидеть настолько сильно, насколько моему телу сейчас хорошо. Да и моей голове тоже, где мыслей уже практически не осталось. Я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но не могу. Сквозь зубы прорывается один единственный стон, когда мужчина опускается губами ниже, оставляя на груди укусы настолько слабы, что они тут же проходят. Соски чувствительные. К ним приливает кровь, когда он сжимает один пальцами, а второй – зубами. Аккуратно выкручивает, тянет наверх так, что мне приходиться подаваться грудью навстречу. Ненавижу. Как же я ненавижу этого ублюдка. - Блядь, да хватит уже! – я не выдерживаю, когда его ласки переходят все границы, что терпеть дальше мне вряд ли удастся, как бы хорошо не было. Он выводит меня. Нельзя это делать так хорошо, что мозги плавятся под натиском горячего возбуждения. И когда Итачи берет у меня в рот, то кажется, что мой сдавленный хриплый стон слишком долгий. У меня во рту самая настоящая пустыня, но я все равно облизываю сухие губы, вцепляясь пальцами уже в его темные волосы, задавая темп такой, который хочу я, такой, который бы позволил мне кончить сильно, как я хочу. Я хочу, чтобы меня опустошило, вырубило на пару часов, и когда этого копа не будет дома, я просто уйду, чтобы никогда не видеть это ненавистное лицо. Но забыть это вряд ли мне позволит услужливая память. Хорошо до боли. Я теперь понимаю смысл этого слова, когда такой горячий и влажный рот обволакивают член чуть ли не целиком. В голове настоящая вата, а мне хочется кричать, но я упорно стискиваю зубы и зажмуриваю глаза до цветных кругов под веками. Так хорошо, что даже больно. И я не могу понять, что лучше – это удовольствие или ломка напополам с болезнью. Разве не это есть настоящая болезнь? - Потерпи, - я слышу над ухом не менее хриплый голос Итачи. – Саске… Мне плевать. Я не могу сказать это, потому что уже мечусь в горячем бреду под ним. Сука. Какая же он сука, когда его пальцы пережали основания моего члена, чтобы я не кончил раньше времени. Чтобы я сейчас совсем не кончил, а подождал, пока его длинные пальцы войдут в меня на всю длину. Сразу два. Порывисто, а затем медленно снова внутрь и наружу. Да я уже и так растрахан, как мог. Что ты со мной нянчишься, как с девственником. Видимо, это я тоже говорю вслух, потому что из-под ресниц замечаю, как он недовольно хмурится, но сдерживается, чтобы не засадить мне сразу. Просто так, из вредности и моего чересчур болтливого гадкого рта даже в такой момент. Вместо этого его пальцы просто начинают мучить меня, проворачиваясь внутри так, что пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. А если еще глубже, то там та самая точка, и он прекрасно об этом знает, потому что в следующее мгновение я с трудом успеваю подавить самый настоящий крик, когда он задевает этот гребаный комок нервов, от которого я схожу с ума. Я говорю ему все, что о нем думаю: тварь, ублюдок, придурок с недотрахом и что он должен быть благодарен мне за это. Меня не слушают и продолжают, от чего все мои ругательства сошли на нет, то есть на еле слышный стон – единственное, что я могу сейчас себе позволить. Но еще немного и весь дом будет слышать мои маты и стоны. Итачи сейчас на это тоже откровенно плевать, потому что он методично убивает меня. Что я хотел, то и получил. Через секунду я не думаю ни о чем. И как я его ненавижу – тоже. Это самый отвратительно нежный секс, который когда-либо может быть. Я кончил сразу же, даже несмотря на то, что его пальцы все так же сжимали основания члена. Стало проще. Стало гораздо проще и легче воспринимать все, как должное, как средство забыть о реальности, убежать в себя или в свои инстинкты, которые хотели только хорошо потрахаться. Мне было не просто тепло – мне было катастрофически жарко от того, как он двигался внутри – неторопливо медленно, осторожно, ведь заботливый братец боялся меня поранить, боялся, что мне станет больно. Он сам-то в это верил? Удовольствие снова приобрело вкус полыни, который я теперь буду дико ненавидеть до конца жизни. Это был не секс. Это было что-то другое, ведь страсть становилась все более отвратительной вещью, даже не потому, что это был Итачи. Но теперь я не хотел, чтобы это быстро закончилось. Пусть длиться, пусть заменяет одно на другое. Быть может, я смогу испачкать его в собственной грязи, заразить чем-нибудь, чтобы каждое оскорбление добивало цель со стопроцентным поражением. Он приподнимал меня за талию так, чтобы мне было удобно, чтобы это было еще глубже. Я не мог вздохнуть, крупно вздрагивая от каждого толчка всем телом, хватаясь пальцами за обивку, за подушку, которая так кстати попалась под руки. Я не сдерживал стонов, зная… Да ничего не зная. Сейчас я был просто не в состоянии. Пальцы Итачи сжимали бедра совсем не сильно, даже не пытаясь оставить синяки, которых и так было в избытке на моем теле. Все было слишком нежно, слишком сопливо, но глубоко и сильно, что я возбудился снова, даже не замечая этого. Он снова ласкал мой член пальцами, а я утопал в этом отвратительном удовольствии, как способ заглушить все, что взрывалось внутри с оглушительным криком о полной капитуляции. На секунду забыть, что я его ненавижу. Никто не протягивал мне руку, чтобы выбраться из этого топкого болота. Даже наоборот, Итачи делал все, чтобы сердце феерически прорвало грудную клетку от бешеного биения. Пожалуй, это и называют оргазмом, когда в голове разворачивается целая глубокая пропасть с цветом алого марева и все сознание просто буквально засасывает внутрь. Я ждал этого. С той бессильной злобой, с которой кидался на так называемого старшего брата, что с усердием трахал меня сейчас. Нет ничего. Только звенящая пустота внутри, во всем теле, в сердце. Где-то на полпути в бездну я просто отрубился. Оргазм прокатился по всему телу обжигающей волной. Я смог только понять, что это было действительно то самое, чего мне не хватало. Кажется, нормальный секс заканчивается именно этим – когда кончаешь от удовольствия, превращенное в некое острое и болезненное удовлетворение. Почувствовав, как пальцы Итачи таки с силой сжались на моих бедрах, я обессиленно рухнул на диван. Не удержался. Все-таки эта сволочь тоже не удержалась. Закрыв глаза, мир поблек и успокоился. Я проснулся рано, со стоном переворачиваясь на бок и прикрывая глаза рукой от солнечного света. Всё тело ломило, а голова трещала, как после клубной ночи, но, позволив себе такую вольность, как приподняться на локте, я двинул бёдрами и тут же поморщился. Замечательно, Саске. Ты снова плюнул сам себе в рожу. Класс. Теперь надо сваливать, прежде чем этот нищий проснётся и опять начнёт смотреть на меня глазами преданной болонки, разве что хвостом не виляя на то, что хозяин снова бросил ей кость. Фу, бля. Фу, нахрен. Меня передёрнуло, и я потянулся к шортам, лежащим на полу, попутно обернувшись, чтобы удостовериться, что коп спит и видит, как я всё ещё с ним. А вот никогда. Никогда этого не будет… Постойте-ка. Мысли оборвались, когда среди помятых простыней я не застал брата. Он ушёл. Ушёл раньше, чем я. Опустившись обратно на диван, я похолодел, несмотря на жар, расползающийся по коже вместе с заражающими мурашками. Этого не может быть. Он никогда… он никогда…