Distress Call/Сигнал бедствия

      Ньюхолл.       Простой маленький городок в графстве Дербишир в самом центре Великобритании. Простой городок с простыми местными жителями.       На первый взгляд может показаться, что это один из буржуазных городков, населенных людьми с совершенно нормальной жизнью. Но это только иллюзия, просто маска. Никто не знает, чего стоит ждать дальше, когда впервые узнают об этом. Никто, даже сами жители.       Всё это вызывает полное отвращение. Этот образ сомнительного совершенства и обманчиво невинного спокойствия. Люди вокруг меня. И, в частности, всё это невежество. Невежество, которое ранит меня в самое сердце. Значит, это правда. Мир гораздо темнее, чем хочет казаться. Ни один человек не способен представить себе всю глубину его тайны.       Созерцая все эти жизни, что проносятся перед моими глазами через стекло автобуса, я чувствую себя свидетелем мимолётного мгновения, которое готово прекратить своё существование через секунду, минуту, час или день. Если бы они знали…       Как такое возможно? Как они могут не подозревать о странных вещах, происходящих в их городе?       Выхожу из автобуса. Продолжаю стоять на остановке, наблюдая за районом. Район, кажущийся столь тихим, что для меня это лишь притворство. Люди проживают жизнь мелкими обыденными заботами, не подозревая, что скрывается за этой картинкой прекрасной жизни.       Меня удивляет, что никто не замечает вещей, которые я считаю не такими уж нормальными, как думают они. Мне хочется закричать, сказать им, чтобы они проснулись. Для них всё как обычно. Кроме меня.       Когда автобус подъезжает к дому, я застываю на выходе. Моё сердце рвётся наружу, страх сковывает тело, когда я вижу свой дом. Что произойдёт, если я войду? Я буду один, и эта мысль вгоняет меня в дрожь. Рассудок покидает голову, улетая далеко-далеко, на другой конец света. А я стою здесь, скованный, внутренне содрогаясь. Что мне делать? Вне сомнения, мне придётся зайти внутрь.       Рассеянным взором обвожу окрестности, нервно поправляя лямку рюкзака на плече.       Когда мой взгляд падает на дом Гарри, я мрачнею. Он говорил, что мы увидимся на следующий день, но после той встречи на выходных мы так и не пересекались. Я до сих пор не понимаю, почему. Чувствую себя виноватым без причины или, может быть, из-за навязчивой мысли, что сама причина во мне. Этот взаимный поцелуй. Чёрт тебя подери. Я не хочу, чтобы он держался на расстоянии из-за этого.       Собравшись с духом, решительно направляюсь к его двери, в надежде, что он дома. Нажимаю на звонок и несколько раз стучу — это не будет лишним. И жду.       — Луи…       Когда я слышу этот голос, скрипучий и хрупкий одновременно, моё сердце пропускает удар, и я оборачиваюсь. А затем испытываю некоторый дискомфорт. Убираю руки в карманы брюк.       — Привет. Я всего лишь хотел увидеть тебя, — говорю тихим голосом.       Парень кивает, чуть склонив голову и сведя брови.       — Где ты был? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать. Тем не менее, продолжаю: — Я тебя не видел вчера и позавчера тоже.       В ответ следует долгое красноречивое молчание, я почти уверен, что что-то не так. Чувствую, что что-то тревожит его.       — Знаешь, всё в порядке, — пытаюсь его успокоить. — Я только хотел…       — Луи, — он резко прерывает меня холодным тоном. Его лицо безучастно, взгляд лишён каких-либо эмоций. Нехватка воздуха и дурное предчувствие охватывают меня, а сердце грозится выпрыгнуть из груди без всяких объяснений. Не отрываю своих глаз от его взгляда. — Я думаю, мы не должны больше видеться.       Полное замешательство. Я ожидал чего угодно, но только не этого.       — Что?       — Ты слышал.       И я не знаю. Я не знаю, что происходит, но ритм моего сердца выходит из-под контроля и начинает биться на пару тактов быстрее, а дыхание перехватывает. Похоже, что чем больше я хочу собраться, тем сильнее чувствую, как все внутренности скручиваются от боли. С трудом сглатываю поднимающуюся в горле желчь и нервозно озираюсь по сторонам. Это всё моя вина?       — Послушай… если это из-за поцелуя тем вечером, поверь мне, это не…       — Нет, это никак не связано с тобой, я уже говорил тебе, — продолжает он, быстро придвигаясь ко мне.       Но он не прикасается ко мне, как в прошлый раз, когда он меня успокаивал, когда я уже практически набросился на него в его доме. И, честно говоря, я не прочь повторить это, прямо здесь и прямо сейчас.       Парень вздыхает и откашливается. На его лице небольшая гримаса. Он кривится, будто находится на взводе и пытается не закричать, может быть, даже заплакать — эмоции на его лице невозможно прочесть.       — Проблема во мне, — раздражённо и хрипло шепчет Гарри. Я удивлённо приподнимаю брови. — Ты не можешь оставаться рядом со мной.       — Что происходит?       — Слушай, слишком много дерьма в моей жизни, понимаешь? — говорит он, не скрывая больше своего раздражения, и кажется, что оно обращено непосредственно на меня. Я не понимаю почему. — Я не хочу, чтобы ты или кто-либо стал частью моего существования, ты слишком… близко ко мне.       Паника подкатывает к горлу, и мне нужно несколько секунд, чтобы вдохнуть воздух и всё обдумать. Опасения картинками мелькают в моём подсознании, зарождая в душе тревогу и страх.       — Гарри… Я могу тебе помочь. Если ты скажешь мне, что случилось, мы найдём решение. Если это связано с моим домом, или чердаком, я выслушаю всё, что бы оно ни было. Я попробую понять.       — Нет, ты не можешь! — парень повышает голос. Снова ледяной тон и хриплый осевший голос, от которого по коже пробегают холодные мурашки. Я ни разу не видел это выражение лица. Я буквально шокирован. — Ты не понял бы, и никто не может мне помочь!       Острая боль пронзает моё сердце от этих слов и от его глаз, полных тревоги. Я напрягаюсь, не зная, как реагировать. Он нуждается в помощи, и я действительно хочу ему помочь, но… почему он не принимает её? Чувствую себя бесполезным, бессильным, хочу что-то сказать, чтобы успокоить его, но мне ничего не приходит на ум.        Он вздыхает и делает шаг ко мне, и я буквально чувствую его ауру. От него веет холодом, и этот холод сковывает мою душу, несмотря на то, что парень не притрагивается ко мне. Это ощущение поражает и обескураживает одновременно. Как он это делает?       Гарри останавливается рядом со мной, его лицо в нескольких сантиметрах от моего, он смотрит на меня, приковывая мои глаза к своим изумрудным. И я понимаю, что есть что-то ещё, кроме смятения. Я вижу тень печали и сожаления, и, возможно, даже… чуть заметное страдание. Я знаю, что он хочет поговорить со мной, но что ему мешает?       Когда я думаю, что он собирается прикоснуться своими губами к моей щеке, парень сглатывает и отстраняется.       Наблюдаю за тем, как Гарри идет к двери дома. Он не оборачивается, не обращает напоследок на меня прощальный взгляд. Чувство, словно у меня что-то хладнокровно отобрали. То, чего я не хотел терять. Почему я так себя чувствую, почему обеспокоен таким положением?       Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как реагировать. Все мысли, чувства, эмоции — всё вперемешку.       Совершенно оглушённый, я перехожу через дорогу и сажусь на тротуар, обхватив голову руками. Чёрт побери, я чувствую, как голова идёт кругом. Всё ускользает между пальцами. Настоящий хаос. Гарри, похоже, самый сложный персонаж, и, я бы даже сказал, без какого-либо сходства с обычным подростком — а то и с человеком — и ещё этот дом позади меня, населённый не пойми чем, тем, чего не понимают мои родители и что изменило отношение ко мне моей матери. Похоже, что эта штука имеет бесконечное влияние на мою жизнь.       Теперь я думаю о просьбе, которой озадачил Найла — расспросить бывших хозяев дома. Чем больше я думаю о ней, тем яснее в моей голове вырисовываются догадки. Мне кажется, что с ним не просто случилось несчастье в этом доме, я подозреваю, что они сами являются причиной несчастья. Эта мысль заставляет меня содрогнуться от ужаса, и волосы на моём теле встают дыбом.       Нервно тереблю пальцами ключик на цепочке и оглядываюсь вокруг. Я не могу оставаться на улице до бесконечности. Но я уверен, что если я останусь в одиночестве внутри этого дома, случится что-то страшное.       Не хочу рисковать.       Бросаю быстрые взгляды по сторонам. Жители возвращаются домой, некоторые выходят на прогулку со своими собаками, вот парочка идёт в ресторан или ещё куда, не знаю. Всё кажется таким нормальным, в отличие от того, что происходит в моей голове. По другую сторону улицы, на пороге двери у одного из домов я вижу молодую женщину, которая выносит коробки, оставляя их во дворике. На одной из них замечаю красного цвета надпись: «Хрупкое». Кажется, она хочет избавиться от них, потому что нет никаких оснований предполагать, что она намерена переезжать. Женщина ещё раза три выходит из дома с такими же коробками. Затем она выносит ясли.       Рождественские ясли, большую поделку из картона, которые, безусловно, имеют большое значение. Почему она хочет с ними расстаться? Это действительно прискорбно. Немногие люди могут позволить себе подобные вещи. А может, она уже готовится украшать своей дом к Рождеству? Рождество…       Безумное, но правдоподобное решение тотчас приходит ко мне в голову.

Dave Baxter — Whispers

      Никогда бы не поверил, что однажды переступлю порог церкви. Никогда прежде не ходил в церковь, тем более, я не верующий. По крайней мере, в отличие от моей матери, я не приверженец такой идеологии, и в прошлом не придавал этому большего значения. До сегодняшнего дня я считал, что так оно и продолжится. Но из того, что мне известно, и того, чему научила меня мать, обращение к вере может стать полезным и эффективным способом, чтобы разобраться с самим собой. Но как мне быть, если я не знаю, что искать. Лишь поддавшись инстинкту я оказываюсь здесь.       А также просто потому, что тебе это нужно.       Когда я вхожу в церковь, то поражаюсь освещению и красоте этого места. Оно не очень большое, но восхитительное. Можно подумать, что ты оказался в другом мире. Свечи, расставленные вдоль стен, освещают различные уголки, кабинки для исповедей и молитв, от которых исходят блики золотистых оттенков. Потолок украшен двумя изящными хрустальными люстрами, озаряющими всю церковь. Я иду между двумя большими рядами скамей, не уверенный в том, что иду туда, куда надо. Может быть, к алтарю?       Теперь я понимаю, почему мама всегда хорошо себя чувствует, когда возвращается из церкви. Она чувствует себя в безопасности и спокойствии. Только в моём случае я на полпути к этому. Подхожу к алтарному возвышению и поднимаюсь с одной ступеньки на небольшую площадку, усеянную лампадками и тонкими свечами в подставках. Большое впечатление производит на меня крест с распятым Христом. В этот момент я действительно не знаю, что чувствую. Практически все тревоги покидают мой разум, оставляя место для спокойствия, меланхолии и гармонии. Это странное и необъяснимое чувство, но настолько приятное.       Инстинктивно опускаюсь на скамью первого ряда, не спуская глаз со статуи.       Не знаю, сколько времени я сижу здесь в одиночестве, восхищаясь ею. Я хотел бы поговорить. Помолиться. Может быть, Он меня услышит? Но не решаюсь, я без понятия, что нужно делать. Я даже не уверен… могу ли я себе это позволить?       — Добрый вечер, — хриплый и приятный голос заставляет меня слегка вздрогнуть.       Поворачиваю голову к говорящему и вижу ангельское, дружелюбное лицо мужчины, одетого в чёрную накидку, и с крестом на шее. Полагаю, это священник церкви. Немного сконфуженный, я робко улыбаюсь.       — Добрый вечер, отче, — мягко и тихим голосом приветствую его.       — Не возражаешь?       — Конечно, нет.       Я подвигаюсь в сторону, чтобы мужчина мог сесть. Он садится, крестится и целует свой крестик. Чувствуя себя уязвимым или даже бесполезным, я сглатываю и опускаю взгляд на переплетённые пальцы рук. Молчание заставляет меня нервничать и… Ох, почему я здесь?       — Я тебя никогда прежде не встречал здесь, — раздаётся низкий гортанный голос священника, прервавший повисшую тишину.       Я трясу головой.       — Нет. Скажем так, это первый раз, когда я переступаю порог церкви.       — М-м… — Он смотрит на меня своими незамутнёнными, ясными глазами, ласково улыбается, но в воздухе витает подозрительность. Похоже, он пытается меня проанализировать, и я заливаюсь румянцем. — Что побудило тебя сделать первый шаг?       Пойманный врасплох вопросом, я не хочу отвечать на него, растерянно оглядываясь. Смешно получается, ведь этот мужчина — верующий, и он должен быть открытым, его долг выслушать меня и постараться помочь. А я до сих пор боюсь остаться неуслышанным, безумцем, не представляю, как мне говорить с ним о моих проблемах. Особенно после ссоры с отцом на эту тему. Хотя я уверен, что в данной ситуации всё пройдёт по-другому.       Опускаю глаза, пожимаю плечами.       — Вы должны знать: я не верю в Бога. Во всяком случае… я не знаю, существует ли некая Высшая Сила или есть жизнь после смерти. Но я понял, что когда человек чувствует себя потерянным, непонятым, находится на краю бездны или не может найти выход, ему надо хоть раз в жизни во что-то поверить, чтобы выдержать.       Не могу поверить, что эти слова прозвучали из моих уст. Моих, Луи Томлинсона. От нахлынувшегося чувства вины, от того, что произнёс их, прикрываю глаза.       Слишком много всего внезапно приходит на ум. Не то, что происходит вне этой церкви, а… заглушенные воспоминания моей жизни, которые я поклялся уничтожить. Мне становится плохо. Желудок скручивается, а в груди разгорается раздражение. Мне здесь не место, я не заслуживаю этого.       — Если ты хочешь довериться и признаться, не стесняйся. Признаваться в своих ошибках всегда болезненно, так же, как и сознаваться, что у тебя на сердце, но после всего тебе существенно полегчает. Ты освободишься. Я обещаю.       — Нет, — резко говорю, покачивая головой. — Это не для меня. Я пока к этому не готов, и мне кажется, что у меня нет права находиться здесь. Извините, мне не следовало сюда приходить.       — Дитя моё, подожди. — Он аккуратно удерживает меня за руку, прежде чем я успеваю уйти.       Слегка опускаю голову и прячу свои глаза от его настойчивого взгляда, садясь обратно на место. Священник медленно вздыхает, что-то обдумывает, а затем обращается ко мне:       — Церковь не отвергает людей, которые обращаются к ней, верующие они или нет. Потому что с момента, когда кто-то решает войти в Дом Божий, даже впервые… — мужчина делает ударение на последнее слово и выразительно смотрит на меня, давая понять, что оно относится непосредственно ко мне, — …это означает, что люди обращаются к Нему, потому что им это нужно. Независимо от наших ошибок прошлого. Никогда не чувствуй себя недостойным приходить в церковь, когда тебе это поистине необходимо. Бог всегда прощает. Достаточно иметь веру в то, что думаешь, и быть правдивым с самим собой.       — Даже если мы действительно думаем, что мы этого не заслужили? — спрашиваю я, немного растерянный и озадаченный.       — Дитя моё, не существует совершенных людей на этой Земле. Мы все думаем, что мы святые, но мы все грешны. Иногда грешим сознательно, но в большинстве случаев это происходит безотчётно. Ты пока даже не понимаешь. И поверь мне, я знаю, о чём говорю, — усмехается он. — Прежде чем стать священником, я был трудным ребёнком. До сегодняшнего дня ничего не изменилось. Например, несмотря на то, что я больше не живу в старой квартире, я по-прежнему не выношу свою мачеху каждый раз, когда она звонит мне и я слышу её голос.       Мужчина смеётся и я слабо улыбаюсь.       — Знаешь ли ты, что не существует греха, за который нам нельзя хотеть просить прощения. Потому что вера гораздо сильнее, чем мы думаем. Какая, на твой взгляд, сила подтолкнула тебя войти сюда, хотя ты думал, что не заслуживаешь этого?       Страх и… желание быть услышанным без осуждения.       — Вы, конечно, правы, — спокойно произношу, вновь опуская взгляд к сцепленным пальцам на коленях. Глубоко вдыхаю и, в конце концов, нахожу в себе мужество поднять голову, взглянув в глаза священника.       — Но я не думаю, что готов для этого. Для исповеди. — Он кивает, давая понять, что понимает меня. — Тем не менее, я хотел бы…        Сердце рвётся наружу, поэтому делаю очередной глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Давай, ты можешь это сделать.       — Я хотел бы поговорить с вами о чём-то довольно деликатном… Может быть, вы меня поймёте.       Мужчина проявляет невероятное спокойствие, обнадёживающее улыбаясь, благодаря чему я чувствую, что он сможет всё выслушать, даже то, что для моих собственных ушей звучит весьма безумно.       — Я тебя слушаю.       Я стараюсь стереть все опасения и страхи в моем сознании.       — Я не знаю, приходилось ли вам слышать такого рода признания, но… Вот уже три месяца как моя семья живёт здесь, на Двенадцатой улице от Уокер-Авеню.       При названии улицы его брови поднимаются.       — На Двенадцатой улице, — эхом повторяет священник. — А, теперь ясно. Значит, это ты, — бормочет он почти неслышно.       А? Что значит «это ты»?       — Что?       Священник прочищает горло и несколько раз моргает.       — Я хочу сказать: получается, это твоя семья переехала туда?       — Да. И насколько я понял, все наслышаны об этом месте.       — Теперь, когда ты сказал это, ты напомнил мне о мальчике, который жил там с отцом.       Мгновенно напрягаюсь, будучи шокирован. Боже мой! Наконец-то кто-то знает! Вбив себе в голову, что все мои надежды напрасны, я не ожидал такого поворота.       — Вы… вы знали, кто жил там раньше?       — Да. — Священник улыбается. — Это был очень хороший мальчик, примерно твоего возраста. Он часто приходил сюда, чтобы молиться и исповедоваться. И, как правило, чтобы быть в гармонии с самим собой. Он был как ты. На самом деле он не был верующим, но у него была не самая лёгкая жизнь, поэтому ему приходилось прятаться здесь.       — Вы знаете его имя?       Мужчина качает головой и вздыхает, извиняясь.       — Он приходил раз в неделю. Но никогда не говорил мне, как его зовут. А затем в одночасье перестал приходить, — говорит он, угрюмо приподнимая брови,       И я не знаю почему, но то, как он произнёс последнюю фразу, озадачивает меня. Однако я решаю проигнорировать это чувство, и продолжаю: — Так вот, насчет переезда. Уже некоторое время я… Я чувствую, что что-то странное происходит в доме.       — В смысле? — Священник вопросительно смотрит на меня. Сглатываю и нервно облизываю губы.       — Ну… скажем так: я думаю, что есть какая-то… сущность, или привидение… я… я не знаю, как это назвать… которая бродит по дому.       Его лицо на секунду меняется, но затем становится абсолютно непроницаемым.       — Этот выходной был самым страшным в моей жизни… Это случилось поздно вечером. Всё вознеслось в воздух и полетело прямо в меня. Мебель, вещи — абсолютно всё. Эта штука казалась… очень разъярённой, словно она хотела вышвырнуть меня из дома.       Мой голос дрожит при воспоминании о том вечере, и меня пробирает дрожь.       И, к своему удивлению, я вижу не ту реакцию, которую ожидал. Священник оставался спокойным и кивал, внимательно воспринимая всю информацию. Я был поражён. Он проявил понимание и открытый разум, что звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но это не должно меня удивлять, ведь ему уже доводилось слышать это в своей жизни, не так ли?       — Ты говорил с родителями?       — Нет. Они думают, что я схожу с ума, — бормочу, опустив взгляд на руки, складываю их на колени и тереблю пальцами рукав кофты.       — То есть, ты думаешь, что что-то блуждает по твоему дому? — спрашивает рассеянно.       — Да, и я считаю, что… что это объясняет исчезновение того мальчика, про которого вы говорили. И его отца. Я считаю, что они никуда не переехали, и… между ними что-то произошло. Отче, я действительно очень боюсь того, что меня может постичь та же участь.       Нетерпеливо смотрю на священника, будто чего-то ожидая. А он как-то бесстрастно взирает на меня своими изумрудными глазами, проникая глубоко в душу, чтобы успокоить меня. И… я сплю? Мне кажется, что я замечаю тень улыбки, что проскальзывает на его лице. Не ухмылка, или насмешка по отношению к моему бедственному положению, а улыбка, чуть сдержанная и полностью безобидная.       — Ты уверен в своих теориях? — смиренно интересуется мужчина.       — Да, — киваю после секундного колебания.       Утверждать я не могу, ведь у меня нет доказательств, но, похоже, он не сильно удивлён. Это странно. Он что, знал про эти слухи? Он уже знал уже, что это было на самом деле?       — Вы поможете мне?       Он извиняюще закусывает губу.       — Я смогу, но у меня нет специальной подготовки для этого.       — Для чего?       — Экзорцизма.       А?       — Экзорцизма? Но… я думал, что его проводят только для людей?       Священник качает головой.       — Он проводится для субъектов, что стали главным приоритетом сущности, к которым она привязана или постоянно контролирует, если только не вмешается экзорцист. Но это не значит, что я ничего не могу сделать для тебя. Следуй за мной.       Мужчина встаёт и я послушно следую за ним. Он проходит ряд скамеек, и пока есть время, я оглядываюсь, приметив несколько человек, которые здесь находятся. Молчание — действительно золото, едва ли тревожное. Но это всё же лучше и приятней, чем агрессивность внешнего мира. Я спокоен от того, что священник не отверг мои слова и готов помочь мне.       Мы входим в следующую комнату, без двери, но изолированную от главного зала. Большая статуя Христа, одетого в прекрасную тунику бело-золотого цвета, голову которого украшает тернистый венок, занимает почти все пространство. У его ног столик черного цвета с расставленными на нем свечами.       Священник вытаскивает из кармана своей рясы перстень, на котором висят несколько разномерных ключей. Должно быть, от многих мест в храме. Он останавливается рядом с деревянным ящиком и открывает дверцу. Внутри небольшие флаконы, рассортированные по размеру. Мужчина достаёт средний и закрывает ящик. Что он собирается с этим делать?       — Существуют другие, примитивные средства, может быть, не такие эффективные, как экзорцизм, но их можно было бы использовать. Как ладан, травы, либо святая вода, — договорив, он указывает на небольшой фонтан на другой стороне комнаты. — Она поможет очистить твой дом.       Священник откручивает пробку и погружает флакон в святую воду фонтана. Затем закрывает и протягивает мне.       — Разлей эту воду по всем комнатам дома, особенно там, где активность чувствуется сильнее.       — Вы действительно думаете, что это сработает? — беспокоясь, задаю вопрос.       — Как я уже сказал, это лишь средство первой помощи. Вполне возможно, что это не сработает, если эта сущность гораздо сильнее, чем предполагается. Но ты никогда не узнаешь, если не попытаешься.       Чувствую, как меня охватывает страх, а сердце сжимается. Я нерешительно киваю и осторожно принимаю из его рук флакон.       — Спасибо.       — И самое главное — успокойся. Они чувствуют страх и им же питаются.       — Конечно… — мои мысли с трудом пробиваются в мой разум. — Спасибо.       Медленно разворачиваюсь, аккуратно сжимая флакон в своих руках.       — Луи. — Я оборачиваюсь и священник останавливается передо мной, глядя с едва скрываемым беспокойством. — Будь осторожен. Если ситуация ухудшится, немедленно приходи ко мне.       Я киваю, а потом отворачиваюсь и выхожу в главный зал.       Когда я выхожу из церкви, щемящее чувство неуверенности вперемешку с опасением, немного болезненное и тягучее, зарождается в груди. Сработает ли это? Уйдёт ли страх? Блин, я и подумать не мог, что однажды дойдёт до этого. Я, который никогда не верил в существование загробной жизни, я, который всю жизнь был скептиком и исключительно приземлённым человеком. Но за последние дни мой мир практически перевернулся вверх дном.       Вдруг напрягаюсь, вспоминая слова священника. «Луи.» «Луи.» Но… откуда он знает моё имя? Не припомню, чтобы я его называл. Обескураженный, я качаю головой и жду автобуса.

***

      Просто не верится, что я собираюсь сделать это. Стоя на лестничной площадке у двери, нащупываю флакон со святой водой в кармане жилета, пока моё сердце вырывается наружу. Внутри что-то не даёт покоя. Не решаюсь переступить этот порог.       Медленно оборачиваюсь, бросая взгляд через плечо на пустую улицу, укутанную прозрачной дымкой тумана. Затем взору открывается дом Гарри. Сердце начинает биться чаще, страх сковывает стучащее сердце. Надо избавиться от этого ощущения, в противном случае я буду чувствовать, что к нормальной жизни не будет возврата.       Сделав глубокий вдох, дёргаю дверную ручку, и дверь со скрипом открывается. Оказавшись в прихожей, быстро закрываю её за собой. Стук сердца эхом отдаётся в ушах, слегка вздрагиваю от пробегающего по коже озноба. Атмосфера внутри кажется гораздо хуже внешней.       Враждебная.       Дыхание перехватывает, трудно дышать. Осторожно дохожу до гостиной, подбегаю к обеденному столу, снимаю рюкзак и достаю флакон со святой водой. Дрожу как осиновый лист от нарастающего напряжения и тяжёлой атмосферы. Слова священника всплывают в голове: «Успокойся. Они чувствуют страх и им же питаются».       Ладно. Дыши. Всё будет хорошо. Ты справишься.       Я решил, что лучше начать со второго этажа. Там, где менее чувствуются «паранормальные» явления или вообще отсутствуют. Но никогда не знаешь наверняка. Лучше лишний раз подстраховаться. Миную гостиную, дохожу до коридора на втором этаже. Поочерёдно обрызгиваю водой из фляжки все углы. Быстрым шагом захожу в свою комнату, туда, где я чувствую себя лучше всего, а после спущусь к гостиной. Воспоминания о «кошмаре наяву» Джени и крики Кейси вспышками проносятся перед моим мысленным взором. Когда я, чуть шатаясь, выхожу из комнаты, чувствую лёгкое головокружение.       Так. Я не знаю как, но… странный холодок скользит по позвоночнику, а взгляд становится размытым.       Зажмуриваюсь, после часто моргаю, пытаясь восстановить зрение. Когда мне это удаётся, направляюсь к ванной. Брызгая каплями в каждом углу, снова и снова, чувствую, будто электрический ток проходит сквозь меня. Перед глазами всплывают картинки случая в душе с занавеской, свалившейся на меня, как глухой удар ножом в спину.       Зрение становится мутным, в глазах снова всё плывёт и потолок надо мной начинает медленно вращаться. Дышать становится всё сложнее, и я едва не спотыкаюсь, но успеваю ухватиться за умывальник. Чёрт возьми! С трудом выпрямляюсь и делаю разворот, бегом покидая ванную.       Я спускаюсь по лестнице и обрызгиваю святой водой гостиную, а затем кухню. На лице на секунду проступает гримаса негодования от отвратительного запаха. Я начинаю верить, что это не совпадение. Что-то в этом, очевидно, есть.       Но затем сердце болезненно сжимается, а дыхание сбивается, когда я оказываюсь лицом к двери, которую я страшусь больше всего. Тот чердак. Проклятие. Я помню, как первый раз переступил порог чердака. Эта враждебная и устрашающая темнота. И… то рычание. Всё это скрывается внутри чердака. Всё ещё скрывается. И я опасаюсь момента, когда мне вновь предстоит переступить порог.       Но у меня нет выбора. Если я хочу убедиться, что святая вода поможет, я должен обойти место, где проявляется самый высокий уровень паранормальной активности.       Со страхом, который создаёт узел в животе, берусь за ручку и поворачиваю её. Раздаётся щелчок, дверь бесшумно открывается.       Темнота настолько глубокая, что я чувствую, как она меня проглатывает. Сразу нащупываю выключатель на стене с моей стороны. Загорается свет, слабый и тусклый, но достаточный, чтобы осветить часть помещения.       Я, крадучись, поднимаюсь по ступенькам, практически не дышу, словно меня затягивает в небытие. В который раз внутренне содрогаюсь, но изо всех сил стараюсь проявить сдержанность и, наконец, добираюсь, напряженно вглядываясь в пустое пространство комнаты. Выливаю немного воды в руку и брызгаю в один из углов чердака. Как только вода касается пола, тот… дымится?       За считанные секунды пар начинает непривычно распространяться в воздухе. Насупившись, приседаю на корточки, чтобы рассмотреть это поближе. И, похоже… похоже, что святая вода действует сейчас как кислота. Пол разъедается. Как такое могло случиться? Интуитивно касаюсь его рукой. Пол холоден и… что это за материал? Пол жёсткий. Действительно жесткий.       Как будто он из бетона — или же из камня — который был покрыт прекрасным паркетом для приукрашивания. Провожу рукой, легонько ударяю по нему. Костяшки пальцев обжигает болью. А я-то думал, что все полы в доме были исключительно паркетными… Почему же этот отличается?       Температура пола под ладонью резко поднимается. Паркет становится тёплым, прежде чем успевает обжечь мою руку.       — Ой… — быстро отдёргиваю конечность, прижимаю её к себе.       Дерьмо. Как такое могло случиться?       Не желая знать, я трясу головой и решаюсь покончить с этим раз и навсегда. Но когда встаю на ноги, то сильно удивляюсь и холодею от тяжести позади, которая не позволяет мне двинуться. Кровь леденеет в жилах в буквальном смысле, а сердце готово выскочить из груди. Я парализован, я не могу пошевелиться. Словно застрял между двумя бетонными стенами. Я знаю, что за моей спиной что-то есть. Атмосфера становится гнетущей и… и есть ещё кое-что позади. Нечто существующее, что имеет власть надо мной.       Я наконец-то выдыхаю, всё моё тело пробирает крупная дрожь. С усилием поворачиваю голову в сторону, отвлекаясь от ощущения движения в темноте, в глубине комнаты. И я слышу их. Я всё ещё слышу их. Это шипение. Эти голоса, которые сбивают с толку.       Температура вдруг делает то же самое. Меня бросает то в жар, то в холод. Серьёзно, это очень, очень странно. Все мои чувства притупляются, а весь мир застывает. Нет больше того страха, который преследовал меня, но всё же присутствует что-то неописуемое. И, похоже, что это «что-то» пытается захватить контроль надо мной, но у него ничего не получается...       Внезапно дверь чердака громко захлопывается, и в это же мгновенье флакон со святой водой вырывается с рук, отлетая и разбиваясь об стенку рядом со мной. Меня отталкивает назад и я чувствую тяжесть в животе. В комнате сквозняком пролетает шипение:       — Убирайс-ся!       Бля! Но не успеваю я среагировать, как меня яростно швыряет в стенку позади. Проклятие! Больно приземляюсь на пол, но мгновенно вскакиваю на ноги и бросаюсь к лестнице. Вышибаю двери и останавливаюсь посреди гостиной, запыхавшийся и совершенно ошеломлённый, и дрожащий от ужаса перед тем чердаком.       Но моё бегство и испуг вскоре сменяются тревогой и гневом. Чувство, порождающее адреналин, который необходимо выплеснуть.       — Чего ты хочешь?! — кричу что есть силы.       Дуновение ветерка развевает мои волосы, но не успеваю я понять, откуда он, как меня бросает на кухонные полки. Слышится оглушительный звон бьющегося стекла и металла. И я не понимаю, что происходит.       Поднимаю голову и пытаюсь подняться, но ноги тут же подкашиваются. О нет… Что это? Скованный страхом, обессиленнный, я, не в силах как-то защититься, шарю правой рукой по полу и прочно хватаюсь за кухонный нож, который упал в нескольких сантиметрах от меня. Нет… Ветер поднимает меня и несёт к обеденному столу, прижимает руку к его поверхности. Нет! Несмотря на все мои усилия сопротивляться этой невидимой силе, нож, зажатый в трясущейся правой руке, заносится над левой...       Нет, нет, нет, нет! Секунду спустя лезвие ножа давит на кожу, а затем слегка впивается в неё. Чёрт… Пытаюсь отдёрнуть руку в сторону и, на удивление, мне это удаётся. Постепенно контроль над моим телом спадает, и ощущение такое, словно с меня спали оковы. Но кровь застывает в жилах, когда до меня доходит смысл кровавого следа на моём предплечье.       «Ты.»       Ты.       Меня что-то толкает, и спотыкаясь, я больно ударяюсь головой о паркет. Аргх... моя голова. Опасливо провожу рукой по больному месту, после чего пальцы окрашиваются в бордовый цвет. Это неправда.       Внезапно распахивается дверь, за ней стоит мрачный Гарри, но выглядит он обеспокоенным, почти испуганным. Что он здесь делает, чёрт возьми? Должно быть, он услышал шум… дома. Он неподвижно наблюдает за мной, полностью бессильным и в весьма плачевном состоянии. Когда он замечает рану на руке, его глаза, в которых плескается неприкрытое раздражение, стремительно темнеют.       И когда я думаю, что он приближается ко мне, чтобы помочь, он стремительно пересекает комнату и останавливается перед открытым чердаком. Напряжённые мышцы, сжатые кулаки.       — Хватит! — неистово кричит он, его голос, резонирующий по всему дому, полон неразборчивым гневом, почти неприличным и устрашающим. Одновременно левой рукой он бьет по стене, отчего, мне кажется, дом начинает трясти.       Поток холодного воздуха проникает в дом и развевает занавески, а стулья и небольшие предметы несёт в сторону Гарри. И парень вдруг отступает от чердака, у которого резко захлопывается дверь.

***

      Тишина…       Снова тихо, как будто всего этого никогда не было. Та враждебная, чужая атмосфера испарилась — скрылась в глубине чердака. Я знаю. Потому что Гарри причастен к этому. Я видел. Мне ничего из этого не почудилось. Он здесь, стоит перед закрытой дверью. Он не шевелится. И я чувствую.       Я чувствую его страх.       Его встревоженный взгляд встречается с моим. Потому что я тоже боюсь. Сердце отбивает бешеный ритм, а дыхание учащается. Рукутянет болью, голова раскалывается. Чувствую, как капли крови медленно стекает по лбу, и понятия не имею, как я ещё не рухнул на пол в обмороке. Адреналин? Ужас?       Гарри, склонив голову набок, краем глаза наблюдает за мной, но я, повинуясь инстинкту, срываюсь с места, сбегаю из дома. Мне нужно побыть вдали от всего.       Останавливаюсь посреди беседки и вдыхаю свежий воздух, который внезапно стал для меня жизненно необходимым — как если бы я на грани, вот-вот развалюсь на части, чтобы больше никогда не проснуться. До сих пор не могу осознать, что только что произошло.       Боже Мой. Я словно живу в кошмаре.       — Луи.       От его голоса я мгновенно оборачиваюсь, но отступаю на шаг. Парень спускается по ступенькам, расставив руки и осмотрительно и настороженно глядя на меня, как будто он приближается к дикому животному. Потому что такой я и есть. Дикий изнутри.       Я не знаю, что чувствую. Я хочу кричать. Плакать. Убежать отсюда и никогда не возвращаться. Всё крушить. Вырывать на себе волосы. Мои эмоции настолько запутались и переплелись, что я дрожу всем телом, а в висках пульсирует кровь.       — Всё будет хорошо…       — Не подходи ко мне! — кричу почти срывающимся голосом.       Он послушно останавливается.       — Ч-что это было?! Что… Как… — не могу подобрать слов, я едва могу сосредоточиться, что-либо сказать. Сжимаю свою раненую руку так сильно, что мне больно.       — У тебя идёт кровь, — хмурится Гарри.       — Мне плевать на это!       Он меряет меня сердитым взглядом. Между нами нависает короткое молчание.       — Что это было? Ответь мне! Ты… Ты знаешь, что происходит в этом грёбаном доме! Я тебя видел!       — Пожалуйста, успокойся.       — Нет! Нет, я не успокоюсь! Я устал от твоей лжи и твоего, блять, безразличия! Ты собираешься ответить мне? Что это было?!       А потом его лицо кривится и что-то меняется в его взгляде. Глаза блестят, и мне кажется, что слезы готовы брызнуть в любой момент. Поэтому я хочу поговорить с ним накоротке. Замечаю, как он сглатывает, опустошённо смотря перед собой.       Гарри открывает рот, и когда я думаю, что он собирается, наконец, рассказать мне обо всём, он морщится, сгибаясь в коленях и стискивая рубашку, как от боли в животе. Его губы что-то безмолвно шепчут. Да что, черт возьми, с тобой такое?       — Я не могу, — произносит он на одном дыхании.       — Что? — запинаясь, пропитанным отчаянием голосом. — Как это ты не можешь?       Он пытается ответить, но… по-прежнему ничего. Он передумывает и закрывает рот, тяжело сглатывая. Мотает головой, извиняюще пожимая плечами.       Сейчас уже нет того гнева и страха, что я ощущал ранее. Они сменяются беспокойством. Теперь я догадываюсь, что его проблема связана с тем, что происходит в этом доме. Подхожу к нему.       — Скажи мне, почему? — спрашиваю более мягким голосом.       Гарри вновь трясёт головой, не отводя с меня свои изумрудные глаза. Почему мне кажется, что они кричать внутренне. Не знаю, откуда такое ощущение, но… я в этом уверен. Сердце сжимается без каких-либо объяснений, а в животе образовывается тугой узел. — Гарри, скажи мне, почему, — произношу серьезней и настойчивей.       Парень закрывает глаза и опускает голову.       А после этого странно хихикает, прежде чем снова поднять на меня глаза.       Я в недоумении от неразборчивых эмоций, которые вспышкой проходят по его лицу. Чёрт. Он выглядит слабым и… совершенно измотанным. Если бы он не умел сохранять самообладание, свалился бы без сознания. Гарри в который раз качает головой, но всё-таки подаёт голос:       — Я дал обещание.       Что? Он приближается ближе, его лицо лишь в нескольких сантиметрах от моего. Выдыхает, а затем продолжает:       — Здесь я бессилен. Поверь, я хочу помочь тебе до такой степени, что для меня это становится пыткой.       В замешательстве хлопаю ресницами.       — А что насчёт меня? Что мне делать со всем этим? — шёпотом спрашиваю.       Он смотрит на меня с тревогой и печалью, кроме того, мне видятся очертания едва уловимой беспокойной улыбки на его лице.       — Доверься своим инстинктам.       Моим инстинктам? Я рискую жизнью и семьёй, и я должен следовать своим инстинктам? Но как? Я не смогу сделать это один.       — Я буду рядом. Я буду присматривать за тобой, — произносит Гарри, мягко и успокаивающе выдыхая слова мне в ухо, и я чувствую, как его дыхание обдаёт кожу.       Тыльной стороной ладони он проводит по моей щеке. Движение, которое посылает озноб по телу, а сердце пропускает удар, но его холодная аура резко исчезает, как только он отступает.       Мне никогда не удастся описать, что я чувствую, когда он рядом со мной. Но чёрт, как он это делает? Я уже начинаю думать, что он владеет экстрасенсорикой или чем-то в этом роде. Рядом с ним я чувствую себя спокойным, отдохнувшим и умиротворённым, когда я вне себя. Вот как сейчас.       Я не боюсь того, что меня ожидает, когда я переступлю порог дома. Боюсь реакции моих родителей. Надо любой ценой убедить их в том, что я не сумасшедший.

***

      — Это всего лишь несколько царапин, и порезы не столь глубоки. К счастью, сухожилия не были задеты, иначе кровопотеря была бы больше и вмешательство было бы сложнее. Он должен только менять повязки каждые два часа.       — Поняла, доктор.       — Я хотел бы задать вам несколько вопросов о вашем сыне. Ясно видно, что порезы сделаны специально. Причиной может быть авария, но в данном случае это маловероятно. Есть какие-либо проблемы, которые могли бы подтолкнуть к такому поступку?       Что это за вопрос? Сидя на больничной койке, в палате, в нескольких метрах от двери, за которой мои родители разговаривают с врачом, настораживаю уши, боясь пропустить что-то важное из разговора. Касаюсь пальцами бинта на руке.       — Ну, скажем так, мы недавно переехали в этот город, было трудно смириться с переездом, — говорит отец.       — Год назад произошёл несчастный случай, который в какой-то степени переменил нашу жизнь, — продолжает мама. — Мы пережили глубокое потрясение. Так что мы решили оставить всё позади и начать новую жизнь.       Чувство вины сковывает моё сердце. Не могу поверить, что эта ситуация поспособствовала возрождению этих воспоминаний. Всё, что я хочу, это выскочить из этой палаты и попросить доктора заткнуться.       — Я понимаю, — отвечает врач. — Есть несколько причин для порезов. Поэтому я советую вам приглядывать за сыном.       Закрываю глаза от легкой боли в голове и провожу пальцем по повязке. Я пытаюсь придумать объяснение всему происшедшему, даже заранее зная, что это безнадёжное дело.

***

      — Папа, ты должен мне поверить! Папа, ты меня слышишь?       Мы входим в дом и отец бросает своё пальто и ключи от машины на стол.       На протяжении всего пути от больницы до дома он оставался глухим. Он не хотел слушать, что я хотел сказать. Но я настойчиво продолжал пытаться достучаться до него.       Отец смятенно чешет затылок и поворачивается ко мне, разводя руки и хмуро приподняв брови. Лицо озадаченно.       — Хорошо, Луи. Хватит. Прекращай с этим, — говорит он, всеми силами пытаясь сохранять спокойствие. — Ты не думаешь, что доставил достаточно проблем?       — Послушай меня. На меня напала…       — Нет, это ты послушай! — повышает он голос, и я замираю, совершенно беспомощный. — Почти все наши сбережения ушли на этот дом. Тебе придётся с этим смириться, потому что мы не может вернуться назад, и именно по этой причине мы перебрались сюда, сбежав от всего дерьма, что нам пришлось пережить в нашей прежней жизни! Сейчас мы здесь, ты слышишь?       В этот момент я понимаю, что он подразумевает, и это действует как удар под дых.       — Ты… Ты думаешь, что я могу навредить себе, да?       — Я не знаю, на что ты способен, — сухо отрезает отец.       Я по-прежнему стою совершенно неподвижно, затронутый за живое.       Смотрю на маму, стоящую спиной к столу и безучастно смотрящую в пустоту. Почему она не вмешивается? Разве она не может попытаться понять меня? Или она это делает нарочно? Её равнодушие выводит меня из себя. Я не понимаю отсутствия её реакции.       — Мама? — беспокойно обращаюсь к ней.       И получаю от неё лишь безнадёжный взгляд, которым она окидывает меня, прежде чем закрыть глаза, проходя рукой по своим волосам. Я не могу определить эмоции, которые отражаются на её лице — но, похоже, она готова расплакаться.       — Нет, Луи. Не стоит, я прошу тебя, — выдыхает она, поворачиваясь ко мне спиной.       По её тону я почувствовал кое-что другое. Непохоже, чтобы она полагалась на слова отца, хоть так и может показаться.       — Поднимайся в свою комнату, Луи, — приказывает папа. — И отдохни. Тебе бы не помешало.       Я не могу поверить. Мне кажется, что я сейчас лишусь рассудка. Но я знал, что этим все и обернётся. Чувствуя, как во мне закипает гнев, повинуюсь, прежде чем взорвусь окончательно. Немедленно поднимаюсь по лестнице и вхожу в комнату, хлопнув на прощание дверью.       Да что же такое!       Застываю посреди комнаты, сняв жилет, бросаю его на кровать, и яростно разматываю бинт с руки, который швыряю на пол. Моя рана едва зажила, но мне всё равно. Делаю сто шагов по комнате. Кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Голова раскалывается, блин. Такое ощущение, что она сейчас взорвётся. Глубоко вдыхаю и собираюсь с силами, сохраняя самообладание, но я знаю, что я могу сорваться.       Шаги всё быстрее и быстрее, левая нога начинает болеть. Стараюсь дышать равномерно, зарываюсь пальцами в волосы, чтобы снять невыносимое напряжение. Прикрыв глаза, мысленно считаю. Но ничего не помогает. Становится только хуже. В голове мутит, мысли с невероятной скоростью сменяют друг друга.       Считаю до десяти, чтобы дойти до сотни. Я плавно схожу с ума. Перед глазами всплывают моменты, когда я пытался очистить дом. Я понимаю, что я чуть не умер сегодня днём. Невольно возвращаюсь к словам Гарри: «доверься своим инстинктам».       И выхожу из себя.       В эмоциональном порыве сметаю всё со столика, и оно летит на пол. Со полки у двери скидываю все вещи. Всё сметается на пол. Абсолютно всё. Мой компьютер. Моя тумбочка. Мой рабочий стол. Выплёскиваю все эмоции, которые я подавлял уже несколько недель, на всём, что попадается под руку. Но я не кричу. Я не могу. Моя несдержанность говорит сама за себя.       Берусь за края стола, швыряю его об стену, втайне надеясь проломить её. Слышится глухой звук наподобие взрыва, пока всё не затихает.       Ладно, ладно, достаточно… Достаточно.       Полностью вымотанный, хватаюсь руками за голову, хрипло дыша, дрожу. Даю себе несколько секунд передышки и на эти секунды прикрываю глаза. Какого чёрта я только что натворил? Моя комната превратилась в поле битвы.       Я в полнейшем потрясении. Одеревеневший. Раньше со мной таких припадков не случалось, я никогда не был вспыльчивым. Мне это не свойственно. Но давление было чрезвычайно сильным. А сейчас я чувствую себя намного лучше. То есть… почти. Бесстрастно обвожу взглядом разгром, который я устроил. Я слишком истощён, чтобы как-то реагировать, и тем более привести всё в порядок. После взгляд падает на стену напротив. Хмурю брови, когда замечаю трещину в нескольких сантиметрах от пола, которую проделал стулом. Но не это удивило меня больше всего. Это… щель сбоку. Едва заметная, но которая кончается в определённом месте.       Подхожу к стене и немного наклоняюсь. Из любопытства провожу пальцем по щели. Интуитивно веду по ней, пока не чувствую пересечение. Другая трещина идёт влево. Что это? И я понимаю, что это похоже на… дверь?       Выпрямляюсь и быстро иду в ванную, обыскиваю все шкафчики. Я не совсем уверен, что мне искать, но что-то твердое. Очень тяжелое. И каким-то чудом нахожу ящик с инструментами в тумбочке умывальника. Натыкаюсь на гаечный ключ около двадцати сантиметров в длину. Надеюсь, его будет достаточно. Прихватив его с собой, возвращаюсь в комнату, где снова запираюсь.       Сжимаю тяжёлый инструмент в руке и ударяю им по стене. Щель расширяется, образовывая одну большую вертикальную трещину. В удивлении подмечаю, что стена сделана из гипсокартона. Замахиваюсь и бью ещё раз, и несколько кусков рушатся. Обломки падают на пол, и в этот миг я вижу большой разлом в стене из неизведанной темноты. Странное ощущение, но это словно какой-то тайник.       Отважившись, делаю несколько шагов вглубь темноты, но... ничего не вижу. Сплошная темнота. Однако мне хватает включенного фонарика на айфоне.       Ничего себе…       Небольшое пространство, но достаточное, чтобы просунуться. Что это вообще такое? Как же здесь пыльно. Обследую каждый уголок, и тут что-то привлекает моё внимание. Что-то, скрытое под обломками на полу. Стряхиваю куски штукатурки, и когда предмет всё-таки оказывается у меня в руках, сердце пропускает несколько ударов, а дыхание замирает.       Я изумлен.       Не могу поверить.       Я был уверен.       Я знал, что он всегда был рядом.       Я наконец-то нашёл его. И нет необходимости даже открывать его, чтобы узнать, что это. Моя рука на автомате поспешно хватается на ключик на шее. Остаюсь сидеть на полу с дневником на коленях.       Дневник.