Distress Call/Сигнал бедствия

      Боже мой. Он в моих руках, и я изумлённо таращусь на него.       Дневник. Маленький дневник, тяжёлый, и очень старый. В коричневом кожаном переплёте, перетянутый замшевым шнурком и закреплён замком. Всё это время он был там. Я не знаю, что с этим делать, кроме как пристально смотреть на него. Его словно бы оставили здесь намеренно. Спрятанным. В безопасном месте.       На обложке чёрной ручкой написано несколько строк:       One and only. Тот, единственный.       Set me free. Освободи меня.       Let me live. Позволь мне жить.       I beg you. Я тебя умоляю.       Хмурю брови, тщательно провожу взглядом по едва различимым надписям, и дрожь проходит по позвоночнику от каждого предложения. Это страшно, даже жутко. Каждая строка отличается, но несёт в себе тот же смысл.       Потерянно касаюсь шнура, а затем ключа на подвеске. Я даже не мог представить, что в тот самый долгожданный момент, когда ко мне в руки попадёт дневник, мне будет так трудно его открыть. В груди колотится сердце, меня сражает страшная нерешительность. Имею ли я право?       Нет… нет, я не могу этого сделать. Дневник — это слишком личное, даже, скорее, интимное. Если бы он принадлежал мне, я бы отказался читать. Но внутренний голос не перестает твердить, что я отыскал его неспроста. Поскольку то место, что скрывалось за образовавшейся гигантской трещиной позади меня, было, несомненно, тайником.       Я встаю и, пошатываясь, направляюсь к кровати, по дороге подбирая валяющий на полу матрас и расстилая его. Сажусь и по-прежнему изучаю внешний вид дневника — по-прежнему нерешительно. До сих пор в голове не укладывается, что он действительно был там всё это время.       Что я теперь должен делать? Все возможности в моих руках. Открывать и читать? Или ждать? Или никогда не открывать его и поместить его в безопасное место, где никто его не найдёт?       Я не знаю. Я разрываюсь между моим инстинктом и моей совестью.       Рассеянно дотрагиваюсь до шнура дневника. Я мог бы стянуть его. Это легко. Затем вставить ключ в замок, повернуть, и, наконец, дневник откроется. Лишь от одной мысли по коже тянется холодок, и я инстинктивно поднимаю голову, нервно озираясь вокруг.       Я не знаю, что это за неприятное ощущение, что так резко окружает меня, но чувствую себя неважно. В моей комнате… Чёрт, это впервые, когда я не чувствую себя в безопасности в этой комнате, единственном месте, где я ощущал покой. И чем дольше я смотрю на дверь моей комнаты, тем отчётливей чувствую… чувствую себя под прицелом. Как будто кто-то стоит за дверью и наблюдает за мной.       Делаю глубокий вдох и хватаю лежащий рядом айфон. И я совершенно не знаю, кому хочу позвонить. Думаю, Найлу. Но тотчас же передумываю, учитывая то, о чём я его попросил. Я не должен злоупотреблять им. Затем на ум приходит очередная идея.       Зейн.       Я набираю его номер телефона, даже не зная почему. Может быть, потому, что он тот, кто рассказал мне об отце Найла? Мне неизвестно, но я точно знаю, что могу рассчитывать на него.       — Алло? — доносится из телефона голос Зейна.       — Привет, Зейн, — отвечаю после небольшой заминки. — Хм… Извини, что беспокою тебя и… Я знаю, мы не так уж и часто пересекались, кроме того раза в школе, но… могу ли я попросить тебя о маленькой услуге?

Sanders Bohlke — The Weight of Us

      Не может быть и речи о том, чтобы остаться на ночь в своём доме. Меня тревожит, что мои родители останутся одни, но… каждый раз, когда я смотрю на рассечённое шрамом предплечье, я понимаю, что этой чертовщине нужен именно я. Я и никто другой. Не представляю, почему, несмотря на все усилия узнать первопричину. Поэтому я решаю пробить стену. Я беру кошелёк и небольшой рюкзак, запихиваю в него некоторые необходимые вещи, в том числе дневник, и отправляюсь к Зейну, который согласился пустить меня переночевать.       С неба льёт дождь, и я, пройдя один километр по городу, оказываюсь на пороге его дома, промокший насквозь и дрожащий от холода, теребящий куртку. Дверь наконец открывается, и я могу видеть его тёплый и дружеский взгляд. Сжимаю губы, улыбаясь.       — Привет, — произношу дрожащим голосом.       — Привет. Заходи, не стой на пороге, — он приглашает меня в дом и я вытираю ноги о коврик и вхожу.       Ух ты… Едва оказывшись на первом этаже, я уже чувствую себя гораздо лучше. Градус повышается, я впечатлён тёплой атмосферой, приветливым и успокаивающим домом. Что так отличается от моего дома, пропитанного враждебностью.       — Иди за мной. Слишком не шуми, мои родители и сёстры уже спят, — говорит Зейн, проходя мимо меня.       Послушно поднимаюсь по лестнице, идущей прямо от входной двери. На стене по мою сторону замечаю несколько снимков — разумеется, семейные фотографии. Вот, кажется, свадебные его родителей, и еще, его младшие сестры. Их сходство с братом бросается в глаза так, что захватывает дух. Оливковая кожа, чёрные волосы и пронизывающий взгляд — такие красивые глаза.       Мы идем по широкому коридору, освещённому миниатюрными торшерами, расположенными на столиках, что расставлены на одинаковом расстоянии. Под ногами длинный бархатный ковер бежевого цвета под цвет стен.       На меня вдруг накатывает чувство меланхолии, и я слабо улыбаюсь самому себе. Впервые за несколько месяцев я нахожусь в нормальном доме. Сердце колет, когда мыслями возвращаюсь к бывшему дому, который немного походит на этот. Большой. Полный жизни и красок. Я тут же часто моргаю и трясу головой, пытаясь вытряхнуть эти ностальгические мысли, которые отдаются спазмами в желудке.       Прочищаю горло.       — Извини, что вот так заявился к тебе в столь поздний час, — произношу низким голосом.       — О, не беспокойся. Я не собирался оставлять друга в беде. Так я бы отказался, не намеренно, из-за моих родителей. Но если бы ты слышал свой растерянный и нервный голос по телефону!       — Да, это правда. В любом случае, это мило с твоей стороны.       — Не проблема. Вот гостевая комната.       Дойдя до конца коридора, он открывает дверь и включает свет. Я вижу просторную светлую комнату. Чувствую себя здесь так чертовски спокойно, но я не осмеливаюсь поторопиться. Неторопливо шагаю к кровати в центре комнаты, довольно широкой, чтобы на ней поместилось двое человек. Кладу рюкзак у подножья.       — Чувствуй себя как дома. Я принесу полотенца. Нельзя тебя отпускать в таком состоянии, отдохни немного — говорит брюнет, на что благодарно киваю и он уходит.       Бесшумно сажусь на кровать и, сделав глубокий вдох, смутно оглядываю гостевую комнату. Безупречно-белый потолок и бежевые стены, дополненные белоснежным ковром. Всё чисто. Всё в полном порядке. Всё кристально чисто и уютно. Покрывало кровати мягкое и, кажется, тёплое. Ласкаю его кончиками пальцев, прежде чем сжать кулак.       Мир Зейна. Мир, которым живёт Зейн и окружающие его люди. Без каких-либо недостатков, за исключением того, что он лишь преклоняет колени, не более. В то время как мой собственный дом — сущий ад.       Всё погружается во мрак и холод. Опасный, потускневший мир. И… леденящий кровь. У меня мутит в животе от осознания резкого контраста их жизни и моей. Даже думаю, что сейчас разревусь. Но Зейн возвращается с полотенцами, поэтому я моментально отвожу глаза, сглатывая поднявшуюся в горле горькую желчь.       — Держи. — Он кладёт возле меня полотенца.       — Спасибо. — Кое-как концентрирую своё внимания на них.       Скольжу по ним пальцами, а затем беру одно и провожу им по лицу и волосам. Оно мягкое, как хлопок. Я будто физически здесь, но разум мой в совершенно другом месте. Я не могу перестать думать. Такое ощущение, словно все эти странные вещи, которые случились со мной в последние недели, всего лишь дурные воспоминания, и я вновь предаюсь простым радостям жизни. В конце концов, сегодня я испытал близость смерти. Надеюсь, это был первый и последний раз. Потому что я понял, насколько я хочу жить.       Но я осознаю, что никогда не обрету нормальную жизнь, если не найду способ избавиться от чертовщины в этом проклятом доме. Поэтому я считаю, что должен открыть дневник. К сожалению, я всё ещё не определился. Но что, если всё, написанное в дневнике, всего лишь история жизни бывшего владельца, без единого намёка на какие-либо решения моей проблемы?       — Ты в порядке? — Обеспокоенный голос Зейна вырывает меня из размышлений.       Бросаю короткий взгляд на парня, а после смотрю на полотенце, которым вытираю руки.       — Да. Мне просто надо отоспаться, — бормочу.       — Хочешь, я приготовлю для тебя горячий чай?       — Нет, спасибо.       По комнате разносится рингтон моего телефона. Вытаскиваю его из внутреннего кармана куртки и, как я ожидал, на экране высвечивается номер телефона мамы.       — Ты не ответишь? — спрашивает меня Зейн.       Смотрю на него некоторое время, а затем мотаю головой, пряча телефон в кармане. Нет, я не хочу отвечать. Если я отвечу, она будет ругаться, и наша бессмысленная ссора ни к чему не приведёт. Она не поймёт.       Мелодия звонка затихает, уступая место тишине, но Зейн тут же её нарушает.       — Можно задать тебе личный вопрос?       — Конечно.       Догадываюсь, о чём пойдёт речь.       — Почему ты не ночуешь у себя дома?       Я это предчувствовал. Но я не хочу вовлекать его во всё это. Мне достаточно и того, что уже впутал Найла.       — Извини, это не моё дело, — смутившись, говорит он спустя несколько секунд.       — Не волнуйся, всё нормально. Я… просто поссорился с родителями. В последнее время мы переживаем период полного недопонимания.       — Хм. Я тоже через это прошёл. Но, если это тебя успокоит, то всё пройдёт очень быстро. Ты и глазом моргнуть не успеешь.       Я благодарно улыбаюсь ему. Если бы так и было, я бы понял. Но это что-то другое. Тем не менее, я не могу винить его. Он ничего не знает.       Теперь я понимаю, почему связался как раз с Зейном, а не Лиамом. Лиам — отражение того, кем я был раньше. Я не смогу взглянуть ему прямо в глаза, тем более, сомненеваюсь в том, согласился бы он принять меня. А вот Зейн — полная его противоположность. Мне нужен был кто-то, кто поймёт моё смятение.       Я делаю глубокий вдох и пытаюсь собраться с мыслями. После наклоняюсь, чтобы открыть рюкзак, и первое, на что натыкаюсь — дневник. Мгновение колеблюсь, но потом решаю достать его.       — Ладно. Если тебе что-нибудь понадобится, я в соседней комнате. Ванная в другом конце коридора, если тебе нужно.       — Зейн?       Парень у выхода оборачивается, устремив на меня внимательный взгляд. Вначале я не могу найти подходящих слов. Честно говоря, я не знаю, как сформулировать то, что я собираюсь ему сказать. Мне нужен чей-то совет. Я не хочу винить себя, если совершу ошибку, прочитав тот дневник. Но с другой стороны, я знаю, что пожалею, если не сделаю этого. Что же мне делать?       Я открываю рот, но в горле встает ком, когда я вспоминаю слова Гарри: «доверься своим инстинктам». Что это значит? Что произойдет, если я не доверюсь?       <i>Ничего не изменится. Ты всегда будешь в плену своего смятения.</i>       Я по-прежнему молчу, в то время как Зейн не спускает с меня глаз, ожидающе приподняв брови. Спустя долгое время говорю:       — Ты не против, если я останусь… на один или два дня? Ты меня и не заметишь.       Мне неловко спрашивать об этом, так как я понимаю, что он знает меня через Найла, и что мы лишь несколько раз пересекались в коридоре школы, но мне больше некуда идти. Он готовится ответить, но потом закрывает рот, выглядит он нерешительным. Но если мне не показалось, то в его взгляде мелькает искорка сочувствия. Он слабо усмехается, закрыв ненадолго глаза.       — Конечно, — немного погодя отвечает парень.       — Спасибо, — выдыхаю с облегчением.       Зейн желает мне спокойной ночи и покидает комнату, закрыв за собой дверь.       Ситуация ухудшается, и я закончу, вероятно, шизофреником… или буду убит этой сущностью. Это «ты», выгравированное на моей коже, пугает меня до смерти. В действительности я не нуждаюсь в чужом совете. Пожалуй, следовать своим инстинктам — лучшее, что можно сделать. Я прочту дневник. Но мне кажется, что я не совсем готов к этому. Подумать об этом время будет, сейчас же есть кое-что, что я должен сделать.       «Я в порядке. Ночую у друга. Извините.»       SMS-сообщение отправлено.

Audiomachine — Judge and Jury

      Я не могу уснуть. Слишком много всего скопилось в голове и пульсирует, отчего голова адски болит. Моя агрессия. Гарри и наш довольно странный разговор. Спор с родителями. Разгром моей комнаты, а затем… обнаружение дневника. Вдруг всё то, что я пережил, сегодня и с тех пор, как мы переехали в новый дом, возвращается ко мне тяжёлой саднящей оплеухой. И мой череп не выдерживает. Я резко открываю глаза, но тут же с трудом смыкаю их, ослеплённый лучами Луны, пробивающие сквозь окно мне в лицо.       Подавив ворчание, встаю с кровати и направляюсь к двери спальни. Прохожу длинный и широкий коридор, поглощённый темнотой, но обнадёживающий. Слишком обнадёживающий. Должно быть, это всё мой разум, который не привык к спокойствию. Наконец вхожу в ванную комнату, подхожу к зеркальному шкафчику над умывальником, который я сразу открываю в надежде найти аспирин, обезболивающее — в конце концов, хоть что-то против головной боли. Но нахожу только всякие мази, седативные средства, бинты, сироп от кашля и ингаляторы.       Проклятье, здесь нет ничего от боли?       Я даже обнаруживаю аптечку. Набор для диабетиков. И никакого аспирина? Аллилуйя, я выискиваю снотворное. Хорошо, это, конечно, не избавит от боли, но поможет уснуть. По крайней мере, я надеюсь.       Беру флакон в руки и закрываю дверцу, а после вытряхиваю на ладонь две таблетки. Открываю кран, и, наклонившись и прополоскав лицо водой, выпрямляюсь. Настолько тихо, что я могу слышать по всей ванной звук врезающихся в друг друга таблеток. Затем машинально замираю и поворачиваю голову в сторону. Думаю, я что-то услышал. Скрип или или треск, не знаю. Или это только моё воображение. В коридоре слишком тихо, и эта тяжёлая тишина настораживает меня. Мне кажется, это травмирует меня на всю оставшуюся жизнь, и я буду сторониться всяких тихих мест. Всё в порядке, всё хорошо, ты у Зейна. Ты в безопасности. Всё будет хорошо. Делаю глубокий вдох и возвращаюсь к своим таблеткам. Забрасываю их в рот и, открыв кран, запиваю водой. Моя паранойя снова разыгрывается, когда я выпрямляюсь и фокусирую взгляд на коридоре в отражении зеркала. Сердце без веских причин начинает отчаянно стучать, и я не могу вообразить себе, как пройду по коридору, чтобы вернуться в гостевую комнату.       Там ничего нет, Луи.       Я знаю, что там ничего нет. Но чувство неуверенности продолжает терзать меня с новой силой. По-моему, оно преследует меня. Почему?       Глубоко вдыхаю и перевожу глаза на таблетки. И озадаченно хмурюсь, приоткрыв рот… видя пустую ладонь. Что…? Где снотворное? Я был уверен, что высыпал их на ладонь. Я их уронил? Склоняюсь над сливом умывальника, но сейчас слишком темно, чтобы рассмотреть что-либо. Обшариваю взглядом поверхность мебели, смотрю под ноги. Мне начинает казаться, что мне это приснилось. Резко стряхиваю головой и, выдохнув, вытаскиваю ещё две таблетки, которые сразу закидываю в рот. Включаю тёплую воду, наклоняюсь, чтобы проглотить лекарство. После этого закручиваю кран и смотрю на зеркало, за которым прячу снотворное.       Сердце перестаёт биться в тот миг, когда я отступаю от шкафчика, и на запотевшем зеркале появляется надпись: «Попрощайся с ними».       Что это?       Молниеносно дрожь пронзает моё тело и мне некогда бояться или думать. Единственное, что вдруг приходит на ум, это мысль: «мои родители». Нет! Пульс нещадно бьётся в висках, пока я вбегаю в гостевую и в спешке хватаю свою куртку, надеваю ботинки, и вылетаю из дома.       Дождь безжалостно бьёт по голове и щекам, сопровосопровождаемый усиливающейся грозой. Замечаю у тротуара старый велосипед. Не знаю, кому он принадлежит, но я бегу к нему, сажусь, и еду на юг.       Проезжаю тёмные и пустынные улицы. Ночное небо — и лишь тяжесть над моей головой и хлёсткие струи дождя. Всё серо, тускло, безжизненно. Как будто всё население было уничтожено.       Я продолжаю крутить педали, без понятия, сколько прошло времени, но еду достаточно быстро, чтобы наконец-то доехать до моего района. Тревога и страх охватывают меня изнутри сильным огнем. Вот я уже возле дома, я спускаюсь с велосипеда, который бросаю позади себя, и бегу к входной двери, ломясь внутрь.       Это не холодный душ, направленный в лицо. Это даже не поражающая молния, это… это не имеет никакого имени. Это просто… ужас, который обрушивается перед моими глазами. Всё разрушено. Абсолютно всё. Стены. Мебель, телевизор, трубы протекают, затапливая дом. Ощущение, словно здесь прошлась буря необъяснимой мощи. Чёрт побери! Что, твою мать, случилось?!       Кромешная темнота, и лишь лунный свет пробивается через шторки кухни, освещая помещение. Я задыхаюсь, когда безумный липкий страх обволакивает меня с ног до головы.       — Мама? Папа?       Никто не отвечает. Обхожу гостиную, а под ногами хрустят обломки мебели, стекло. Смотрю по сторонам. На мгновение мне кажется, будто этого места на самом деле никогда не существовало.       — Папа! — вновь зову, но очевидно, что ничего не изменилось, и ответом мне служит тишина.       Подлетаю к двери, ведущей на задний двор, в надежде найти кого-то в саду. Однако она не поддаётся моей попытке открыть. Инстинктивно оборачиваюсь… и меня настигает полнейший шок, когда внезапная вспышка молнии на секунду озаряет беседку.       В кухонном окне я вижу своих родителей, привязанных к стульям и с тряпками во рту, что не даёт им возможности докричаться до меня.       Это неправда…       Сердце пропускает несколько коротких испуганных ударов и срывается вниз, а я бросаюсь к входной двери — вот только она не открывается. Какого чёрта?! Тяну ручку на себя, дёргаю со всей силы, но всё безрезультатно. Паника и адреналин бушуют в моей крови.       Ни за что! Только не они! Их никто не тронет!       Пытаюсь быстро что-то предпринять, и когда идея приходит в голову, осматриваю пустой дом. Совершенно опустевший. Блять, это кошмар! Возвращаюсь на кухню. Ужас читается в глазах моих родителей, а слезы, смешанные с дождём, стекают по маминым щекам, размазывая тушь. Чёрт! Открываю тумбу под раковиной, надеясь отыскать ящик с инструментами отца. Но под руку попадают лёгкие предметы либо бесполезный мусор. Ничего полезного, чтобы разбить это проклятое окно!       В то время как я пытаюсь сохранить самообладание, мои ладони начинают потеть и я чувствую, как по дому разносится странный запах. Меня сейчас вырвет, этот запах проникает в ноздри и давит на виски, раскалывая череп. О, нет… Нет, Нет, нет, нет!       Медленно выпрямляюсь с чувством глубокой тревоги. Кровь мгновенно леденеет, когда я понимаю, что на плите сам собой зажегся газ и вспыхивает пламя, которое тут же устремляется в мою сторону.       Дерьмо.       Я не могу пошевелиться, полностью парализован, ощущение, словно меня держат насильно.       У меня едва есть время на то, чтобы сделать последний вдох, как моё тело воспламеняется, и барабанные перепонки взрываются перед тем как я проваливаюсь в чёрную бездну.       — Нет! — выкрикиваю я… и вскакиваю, с широко открытыми глазами и с застывшим в горле криком боли.       Испуганно смотрю по сторонам, отрывисто дыша. Где я? Что… что…       Мне хватает несколько секунд, чтобы прийти в себя. Когда я могу более-менее нормально соображать и сфокусировать свой взгляд, страх сменяется облегчением при виде комнаты, в которой заснул. Да, верно. Комната друга. Зейна.       Ух… это был плохой сон. Снова.       Тяжело вздыхаю и падаю обратно на подушку, уставившись в потолок, освещённым бледным светом луны. Кладу ладонь на лоб и закрываю веки, считая, что это поможет восстановиться сбывшееся дыхание. Заттем поворачиваю голову набок и вглядываюсь в ночное небо за окном. На городок обрушивается проливной дождь. Сердце пропускает болезненный удар, когда внезапно испытываю чувство дежавю. Невольно подскакиваю, ныряю за айфоном в карман куртки и срочно набираю домашний номер.       Ответьте, прошу вас! В животе образовывается неприятный узел, и с каждым гудком он становится туже. Ну же, давайте…       — Алло?       Мне становится намного спокойнее, когда в телефоне слышится голос матери. Боже, спасибо!       — Мама, — произношу на выдохе.       — Луи? — Её голос слегка приободряется. — Два часа ночи.       — Да, мама, не волнуйся. Я позвонил, чтобы увериться, что всё хорошо.       — Разумеется. Мы просто были обеспокоены, когда ты исчез, не сказав ни слова.       Прикусив губу, мрачнею, сожалея, что побеспокоил её таким образом. Между нами воцаряется почти неловкое безмолвие. Помнится, прошло довольно много времени, когда мы вот так, как сейчас, разговаривали по телефону. В последний раз это было, когда мне было одиннадцать лет, когда я уезжал в летний лагерь. Я имел обыкновение носить с собой небольшой телефон, который позволял мне по вечерам звонить маме и желать ей спокойной ночи. Это был наш маленький секрет. Сердце сжимается от нахлынувших воспоминаний.       — Луи… — мама мягко продолжает: — Слушай, я прошу прощения за того, что произошло сегодня.       — Почему ты ничего не сказала? — Вопрос срывается с моего языка, неожиданно, на тон выше, и мне это чертовски не нравится.       Чувствую себя униженным. Надеюсь, её это не обидит. Но, к моему удивлению, она просто вздыхает, словно молча упрекает саму себя. Затем я решаю сбросить это тягостное напряжение, продолжив более спокойно:       — Я хотел сказать… Я знаю, что ты и папа не верите мне, но… мне кажется, что ты на самом деле не равнодушна к тому, что я говорю. Я видел твою реакцию сегодня днём. — Она молчит, не реагирует, и я продолжаю: — Ты была бледной, как будто увидела призрака. Это было отнюдь не близко к реакции папы.       В телефоне слышится усталый вздох. Между нами вновь повисает молчание.       — Это был просто шок, Луи.       — Я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь. — Делаю небольшую паузу. — В последнее время ты себя странно ведёшь. Всё время выглядишь чем-то обеспокоенной.       — Это работа. Моя смена кончается поздно вечером, я за день выматываюсь, вот и всё, — говорит она, после чего шумно сглатывает.       Недовольно морщу лоб, сжимаю губы. Почему она так поступает? Почему она не откровенна со мной? Я знаю, что она лжёт. Я знаю, что она чувствует негативные волны дома, так почему отрицает это? Я старательно подавлю вздох и сглатываю желчь разочарования.       — Послушай, Луи. Ты ведь знаешь… если у тебя проблемы, их можно решить, — нерешительно говорит мама.       Хмуро сдвигаю брови.       — О чём ты говоришь?       — Я имею в виду, что если тебе нужно с кем-то поговорить прямо сейчас, кроме нас, если ты чувствуешь себя непонятым — можно обратиться к специалисту.       Нет, я не псих, и я не потерплю, чтобы на меня повесили этот ярлык. Я должен сохранять спокойствие, чтобы не сорваться. Не хочу повторения ссоры с отцом. Медленно дышу, не торопясь с ответом.       — Послушай, мама. Я не знаю, почему всё это свалилось на меня. Я не знаю, почему я чувствую все эти вещи, почему я — жертва чертовщины, происходящей в этом доме, которую ты не чувствуешь. Но то, что я подвёргся нападению и не по своей воле порезал предплечье — это чистая правда. Я не страдаю от галлюцинаций. «Галлюцинация» равнозначно «бреду». Но я не сумасшедший.       После следует долгое красноречивое молчание. С большим ужасом я ожидаю ответа мамы. Нервно провожу рукой по волосам и прижимаю лоб к коленям. Я не уверен, хочу ли я продолжать разговор с ней. Хочу повесить трубку, но не могу. Проходят секунды, и я начинаю терять надежду, что она проявит хоть минимум открытости.       — Я знаю, — слышу тихий голос в телефоне. Удивленный, поднимаю голову.       — Что?       Раздаётся судорожный вздох.       — Я знаю, что ты не спятил.       — Но тогда… почему ты мне не веришь?       — Потому что… — она на секунду зачем-то прерывается и вздыхает. — Может быть, всё это безумие какое-то… но ты не сумасшедший, Луи. Мой сын не чокнутый.       Это совсем не то, чего я ожидал. Я надеялся, что она одумается и приложит минимум усилий, чтобы поверить мне, но вместо этого она защищает меня морально. Я, тем не менее, благодарен ей за то, что она успокаивает меня. Сейчас я даже не знаю, что сказать. Я не хочу продолжать разговор, прежде чем он обострится.       — Ты завтра придешь домой?       Рассеянно разглядываю предметы в комнате.       — Я не знаю.       Нет, я не хочу возвращаться. До того пор, пока не встречусь с Найлом.       — Хорошо. Я всё же надеюсь, что ты передумаешь.       Вяло улыбаюсь, опустив голову. Я не хочу, чтобы она думала, что я не хочу возвращаться из-за неё и папы. Поэтому я лишь выдыхаю:       — Спокойной ночи, мама.       — Спокойной ночи, — с тонким разочарованием шепчет она спустя несколько секунд.       Отключаюсь и упираюсь немигающим взглядом в пустую точку на стенке, прожигая её. Этот чёртов кошмар действительно нанёс мне сокрушительный удар. Более того, поскольку это не первый раз, когда мне снится огонь, мне кажется, что всё становится только хуже. Если так будет продолжаться, то однажды я засну, чтобы больше никогда не проснуться. Это пугает меня. Бесспорно, это связано с пожаром в доме, но… я не понимаю, в чем его смысл.       Я инстинктивно поворачивает голову к подушке, под которую запрятал дневник — это смешно, но я без понятия, зачем держу его при себе… будто он принадлежит мне. Осторожно запускаю руку под подушку и вытаскиваю дневник. Меня и впрямь тянет открыть его. Но, не имея ни малейшего понятия, что происходит снаружи, я не вправе вторгаться в его жизнь. Потому что практически в этом вся суть. Я собираюсь проникнуть на запрещённую территорию.       И чтобы не поддаться искушению, поднимаюсь с кровати, запихиваю тетрадь в дальнее отделение рюкзака и медленно закрываю его, чтобы быть уверенным, что проснувшись, я буду помнить, куда положил дневник.

***

Digital Daggers — Bad Intentions

      «Демонология: Выдающаяся карьера Эда и Лоррейн Уорренов.» «Реальная История Семьи Смерл.» «Ужас Амитивилля.» «Привидение в Коннектикуте.»       Это фантастика, это самые странные названия книг, которая содержит библиотека. И самое невероятное то, что это библиотека средней школы. В ней есть отдельная секция, посвященная паранормальному. Даже моя предыдущая школа не могла похвастаться такой коллекцией. В ожидании прихода Найла я прогуливаюсь вдоль полок, проводя пальцами по корешкам каждой книги, одновременно поражаясь и пугаясь, когда обнаруживаю знакомые книги. Все эти истории… отчасти я их знаю.       Эд и Лоррейн Уоррены, известная американская пара, исследователи паранормальных явлений, демонологи. Я помню, как по телевизору смотрел документальный фильм про них.       Ужас Амитивилля, реальная история, которую адаптировали в кино несколько лет назад: старший сын из крупнокалиберного ружья расстрелял всю свою семью, а после ареста сообщил, что на такой поступок его подтолкнул дьявол, вселившийся в него.       Привидение из Коннектикута. Реальная история больного раком подростка, который был одержим духом. Дух терроризировал дом, в который он переехал вместе со своей семьей. После того, как они переехали, началась ремиссия и рак отступил.       Все эти истории… я никогда в них не верил. Потому что в те времена я был безрассудным и невежественным глупцом, который только и мог, что посмеиваться над глупыми ужастиками, которые, как считалось, были правдивыми.       Безусловно, мы все скептики, даже те, кто это отрицает. Потому что мы всегда хотим найти разумное объяснение тем противоестественным вещам, которые могут случиться с нами. Но никто из нас не сможет понять страдания и страх жертв паранормального, не испытав это на себе.       И сегодня я пришёл к тому, что я бы понял их. Никому бы такого не пожелал.       Будьте осторожны на местности, когда впервые ступаете на неё. Всё не то, чем кажется. Потому что достаточно одной детали, чтобы всю оставшуюся жизнь вы провёли во мраке — в безжалостной буре, погружающую вас в небытие. Это как потухшие вулканы. Ты думаешь, что они спят, что они никогда не пробудятся, но на самом деле они только и ждут подходящего момента, чтобы распространить ужас.       Остановившись в середине секции, замечаю книгу, которая разожгла особое любопытство, и беру её в руки. «Блуждающие духи. Они среди нас ». Может быть, я раскопаю больше информации об этом.       — Эй!       Вздрагиваю, и книга падает из рук, Найл застаёт меня врасплох, появляясь с другой стороны полки. Моё сердце начинает усиленно биться, а дыхание прерывается.       — Чёрт, Найл! — шепотом выругиваюсь, а затем поднимаю с пола книгу, возвращая её не место.       Парень широким шагом обходит стеллаж и оказывается рядом со мной.       — Извини. Я уже было подумал, что никогда не найду тебя, — говорит запыхавшийся Найл.       Он бежал?       — Блин! — вдруг восклицает он, широко распахнув глаза, когда замечает шрам на моей руке.       Чёрт. Подавляю недовольный вздох и одёргиваю закатанный рукав рубашки. Я не хотел, чтобы он увидел его, но мне стало слишком жарко в библиотеке.       — Твоя голова… — поражённо добавляет он, заметив мою повязку на лбу. — Что с тобой случилось?       Отвожу глаза и пытаюсь собраться с мыслями. Если я отвечу, он вновь будет на меня таращиться, как в прошлый раз, а я не хочу этого. Для меня уже достаточно глубоких потрясений последней недели.       — Ты правда хочешь знать? — Слова слетают с языка легко и бесстрастно, не скрывая моего сарказма.       Он мгновенно замолкает, безмолвно раскрывает рот, но ничего не произносит. Опускает голову, словно стыдясь самого себя.       — Я понял, — говорит он в пустоту, после чего направляется в читательский зал библиотеки. — Слушай, мне удалось добыть информацию, о которой ты меня просил. И я выяснил кое-что занимательное, ты ни за что не поверишь!       Парень достаёт из рюкзака, который тут же скидывает на стол, забитую до упора папку. Мы садимся на стулья, и когда он открывает её, я изумляюсь количеству бумажек. Надо же, не прошло и два дня, а он успел всё это раздобыть? Мне нужны были только имена, не файлы.       — Что это всё такое? — недоуменно спрашиваю.       — Это архивы, которые я нашёл в кабинете отца, и материал, который удалось разыскать в Интернете. Меня последние два дня не было на занятиях, так что ты должен мне рассказать всё, что я пропустил.       — Ты можешь рассчитывать на меня.       Он разкладывает бумаги на столе, вытаскивает из кучи один лист и протягивает его мне.       — Взгляни на это. Дом, в котором ты живёшь, был собственностью семьи, которая построила его двумя поколениями ранее — пятьдесят лет назад. Дом стал семейным наследием, которое унаследовала семья Риверс.       — Риверс?       — Это их фамилия. Их внук был единственным членом в семье, который унаследовал дом после смерти бабушки и дедушки.       — Его имя?       Он начинает рыться в бумагах.       — Чтобы найти его имя, мне пришлось ехать в городской архив, который находится на границе города, и выдавать себя за члена семьи, желающего узнать свои корни, — рассказывает он, пожимая плечами.       Что?       — И они тебе поверили? — оживлённо спрашиваю, слегка тревожась.       — Конечно, нет, — хохочет Найл. — Но у меня есть хорошие связи для подобных ситуаций. Я знаю парня, который может сделать фальшивые удостоверения за пару часов.       Ничего себе. У меня абсолютно нет слов, я восхищённо таращусь на парня. Он меня поразил, я и ожидать от него такого не мог.       — Это удобно, когда ты хочешь пойти в бар или клуб, поэтому если тебе захочется потусоваться, не стесняйся.       Он подмигивает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я только улыбаюсь, раздражённо качая головой. Но меня начинает терзать чувство вины, чувствую себя паршиво.       — Мне так жаль, что я втянул тебя в это, правда. Если бы знал, что ты должен был ехать туда…       — Нет-нет, не беспокойся. Напротив, оно того стоило. Потому что обнаружив фамилию Риверс, я был уверен, что где-то уже слышал её прежде.       Правда?       — Ах, вот оно, — бормочет парень, найдя, наконец, нужную бумажку.       — Тоби Риверс. Внук, получивший в наследство дом, он был последним жильцом до того, как твоя семья въехала.       Моё сердце замирает, и часть меня чувствует облегчение, узнав имя владельца этого проклятого дома.       — Ты говорил, что где-то уже слышал эту фамилию?       Найл на секунду закрывает глаза и, выдохнув, отвечает:       — Почти два года назад, 14 февраля 2013 года, один житель Ньюхолла пропал без вести. Об этом говорили в новостях, тогда я и услышал эту фамилию. После одиннадцати месяцев поисков они объявили его умершим.       — Да уж. А я живу в доме пропавшего, о котором по-прежнему неизвестно, жив он или нет… — бубню себе под нос.       — И это не самое удивительное.       Я, навострив уши, внимательно слушаю Найла. Тот жмурится, потирая пальцами переносицу, а после вдыхает и произносит:       — Пожар в твоём доме случился год назад, почти день в день с исчезновением Риверса. А значит, жил он не один.       Какое совпадение…       — Ты же сам говорил, что это не был несчастный случай, — подмечает парень.       — Но, возможно, это был… посторонний или грабитель, который устроил пожар.       — Такая версия не исключена. Я также думал об этом, но есть детали, которые я вспомнил, и которые опровергают теорию о совпадении.       — Я не понимаю, — хмурюсь.       Найл сглатывает, а затем притягивает ко мне другой лист, на котором напечатаны несколько фотографий.       — Я нашёл эти фотографии в деле по данному расследованию и ксерокопировал их. Материал, который не появлялся в прессе. Эти вещи были обнаружены на месте преступления, и они, без сомнения, были использованы для поджога дома.       Несколько пустых бутылок из-под спиртного, сухие ветки, сожженые спички и зажигалка — всё это сфотографировано в различных углах по всему дому.       — Согласно докладу экспертов, при анализе выяснилось, что пожар начался на втором этаже. А второй поджог случился в гостиной, возле кухни. Дорожка спирта тянулась с чердака, где они нашли эту зажигалку, до первого этажа.       Он указывает пальцем на фото зажигалки, найденной в одном из углов чердака. Рассматриваю стену позади зажигалки и кое-как признаю в ней часть комнаты. Это самая тёмная часть, которую я обхожу, не осмеливаясь заглянуть в неё — по крайней мере, я ни разу туда не ступал.       Массажирую шею, судорожно выдыхая. Слишком много информации за несколько минут, я чувствую, как едва могу дышать. Думая о причине возникновения пожара, кажется, будто я кое-что упускаю. Никто не сможет подняться на чердак, успев спуститься по лестнице и обойдя перила. Или даже если он бросил зажигалку с расстояния — исход всё равно остаётся тот же.       — У него не было шанса сбежать, — рассуждаю вслух, неожиданно для себя.       — Не было, — подтверждает Найл.       — Так кто же мог уничтожить его наследство? Бывший сосед по комнате? Или член семьи?       Пока я перечисляю предположения, украдкой замечаю, как парень погружается в себя, нервно скребя внутреннюю часть локтя.       — Найл? — зову его, настороженно. — Что ты нашёл?       Он кусает нижнюю губу и вглядывается в меня голубыми глазами, выглядя при этом очень нерешительно. После нескольких и, как мне показалось, нескончаемых секунд молчания, он, наконец, выдаёт:       — Это Гарольд.       Меня словно обливает холодным душем. Новость, которой я совершенно не ожидал, я поражён до такой степени, что мне чудится, словно получаю оглушительный удар прямо в лицо. Я не верю своим ушам. Я правильно расслышал?       — Что?       Парень опускает глаза, видя ужас на моем лице. Кроме того, похоже, он тоже не верит в то, что только что сказал, но…       —Гарольд? Гарольд, как…       —Тот, кому ты каждое утро приносишь розу к шкафчику, чтобы почтить память.       Похоже, я перестал думать, дышать и, самое главное, реагировать. Я не могу в это поверить. Частичка меня отказывается верить в это, я не могу объяснить, почему. Оторопело моргаю и напряжённо сглатываю.       — А я думал, ты его не знаешь, — говорю тихим голосом.       В любом случае, как он мог это узнать?       — Я не знал его. Но спустя три недели после пожара об его исчезновении было заявлено властям директором школы, и это наделало много шума. Когда я узнал, мне показалось, что слишком много совпадений, чтобы быть случайностью, поэтому после полудня я отправился в школьную администрацию. Я сильно постарался, чтобы замдиректор покопался в архивах студентов. В конце концов, я получил имя. Его звали Гарольд Эдвард Риверс.       Когда всё становится предельно ясным, голова готова взорваться и меня сейчас вырвет. Такое ощущение, что я получил удар невидимым кулаком в живот.       Сморщив нос, провожу рукой по волосам, гляжу в пустоту и тяну время, чтобы проглотить всё это. Значит, это он. Именно он жил в этом доме до моей семьи. Именно он хотел разрушить свой собственный дом. Его наследство. Почему?       — Он покончил с собой?       Слышу, как Найл глубоко выдыхает и обращаю внимание на него. Я знаю, у него есть ещё несколько слов для меня.       — Я тоже так подумал. Но эксперты проанализировали каждое место, прочесали всё и не отыскали никаких следов пепла, плоти или кости человека.       — Но не мог же он просто испариться?       Найл качает головой, пожимает плечами. Он тоже не понимает. Но это невозможно. Если не обнаружено никаких человеческих следов, то как Гарольд смог выбраться оттуда? Или он действительно считается пропавшим без вести? И его до сих пор не разыскали? Даже эта гипотеза кажется мне неправдоподобной, исходя из объявленных обстоятельств пожара. Тогда как?       Устремляю взгляд в пустоту, теребя мочку уха, пытаясь выяснить, почему следователи не нашли никаких следов. Как он мог исчезнуть, если был окружён пламенем? Я не могу понять. В голове крутится слишком много вопросов. По неведомой причине начинаю произносить имена вслух, словно это поможет мне что-то понять.       — Гарольд. Гарольд Риверс. Тоби Риверс. Тоб…       Тоби. Я стремительно возвращаюсь к воспоминаниям последних недель и месяцев и резко вскакиваю со стула.       — Чёрт!       Как я мог быть настолько слеп?! Хватаю свой рюкзак.       — Что случилось? — ошарашено спрашивает Найл.       — Ничего, я, э-э, спасибо, чувак. Большое спасибо. Я у тебя в долгу. Я… я должен идти.       — Ты должен подогнать меня по темам, которые я пропустил! — бросает он, когда я уже добираюсь до выхода из библиотеки.       — Без проблем! — отвечаю, после чего выхожу в коридор, разглядываю, как ученики вваливаются в аудиторию.       — Тихо!

***

      Когда я, добравшись домой, только переступаю порог, ко мне устремляются взгляды двух пар глаз. Моей матери, которая что-то готовит у плиты, и отца, который тут же привстаёт с дивана.       — Ох, Луи! — радуется мама и бросается в мои объятия. — Я думала, что ты не вернёшься.       Она прижимает меня к себе сильнее и целует в макушку, а потом отпускает, и меня обнимает отец. Я настолько запыхался, бежав от школы к дому, что, ошеломлённый, чувствую, что рискую упасть в обморок от таких проявлений любви. Разве они не должны быть на работе в такое время?       О, это, наверное, из-за моего побега. Мне казалось, что отец накричит на меня, но, к моему удивлению, он тоже обнимает меня, и я могу ощутить его дыхание на шее. Его беспокойство выплёскивается в это объятие. Вау! Прошла вечность с той поры, когда он с таким трепетом стискивал меня в своих объятиях. Тогда он был действительно обеспокоен.       Он выпускает меня и отходит, окидывая сожалеющим взглядом.       — Я извиняюсь за наши ссоры, Луи. Мне следовало проявить больше понимания. — Он тяжело выдыхает и обессилено опускает глаза в пол. — Послушай, если тебе тяжело приспособиться к здешней обстановке, то мы переедем. Это будет непросто, наш банковский счет явно сократился, но… мы что-нибудь придумаем.       Что?       — Нет. Нет! Это я должен извиниться. Я не ночевал дома, сбежав, и… из-за меня вам пришлось пройти через чёртов ад. И потом… это наш дом. — О Боже! Вот уж не думал, что однажды произнесу эту фразу. — Я не хочу переезжать. Вы счастливы здесь, и ничто и никто не станет помехой вашему счастью. Я обещаю вам. Всё наладится.       Родители быстро обмениваются непонимающими взглядами, но ничего не говорят. Да, здесь наш дом. Но теперь, когда я вроде как знаю, что за чертовщина стоит за всеми этими явлениями, что постепенно высасывают из меня жизнь, я постараюсь найти способ избавиться от них раз и навсегда. Я просто должен выяснить, как и почему.       — Ты в порядке? Ты бежал? — спрашивает мама.       — Ты выглядишь всполошённым, — добавляет папа.       Провожу рукой по лицу и стараюсь скрыть свою нервозность. Но их вопросы заставляют меня напрячься сильнее.       — Я в порядке, просто… — Мне с трудом удаётся произнести хоть слово. — Мне на завтра нужно сделать доклад. — Использую это как оправдание. — Мне стоит заняться им прямо сейчас.       — Хорошо, я приготовлю тебе чай, — улыбается мама, в то время как я пересекаю гостиную и кладу свои вещи возле дивана, после чего выхожу на задний двор.       Залезаю в сарай и внутренне благодарю небеса, что картонные коробки сохранились по сей день. Начинаю рыться в первой, той, что находится ближе к двери. Где она? Она должна быть в этой коробке. Достаю несколько журналов, и наконец-то натыкаюсь на неё. Старая газетная статья, напечатанная в прошлом году, и я прохожусь глазами по строчкам на первой странице.

«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЖИТЕЛЯ НЬЮХОЛЛА!       ПОЛИЦИЯ ДО СИХ ПОР РАЗЫСКИВАЕТ ЕГО!»

      И когда я смотрю на его фотографии, воспоминания о Кейси на берегу озера и событиях, которые последовали после, молнией проносятся в памяти…

***

      — Эй, милая? С кем ты разговаривала?       — С Тоби.       — Тоби? Это твой друг?       — У Тоби нет друзей…

***

      — Это Тоби.       — Кто такой Тоби?..

***

      — Но я тебе клянусь, что это правда! Я видела!..       — Почему мне никто не верит?..

***

      — Я видела Тоби…

***

      — Ты ведь веришь мне, правда, Луи?..

***

      Ирония в том, что тогда у меня не было никаких доказательств, тогда я не мог сдерживать ехидной усмешки и высокомерно рассматривать фотографию пропавшего человека. А этот некто пропавший — человек по имени Тоби Риверс. Человек, дух которого преследует этот самый дом.       Да, я верю тебе, Кейси.       Поднимаюсь в свою комнату с чашкой чая, приготовленного мамой. Скидываю рюкзак у ножек кровати, ставя напиток на тумбочку. Достаю из рюкзака «дневник» и сажусь на постели, опуская его перед собой.       У меня нет выбора. Я хочу знать, что скрывают страницы этого дневника, чтобы попытаться понять, что могло произойти. Как Риверс умер? В чём причина пожара? Гарольд безусловно оставил после себя следы.       Неуверенно — но отступать я не собираюсь, аккуратно тяну за замшевый шнур, перевязывающий дневник. Отбрасываю его, касаюсь ключа, сжимая его в кулаке. Сердце выстукивает бешеные ритмы. Я уже боюсь того, что могу обнаружить. Возможно, он не скрывает ничего значительного, что могло бы мне помочь мне? Но как я могу знать наверняка? После некоторых размышлений снимаю цепочку с шеи и вставляю ключ в замок. После этого движения стук сердца ускоряется. Делаю глубокий вдох и поворачиваю его. Слышится негромкий щелчок, и я бережно открываю дневник, словно предо мной хрупкая на ощупь вещь.       В определённом смысле, она таки хрупкая. Нужно быть предельно осторожным с неверными движениями.       В это же мгновение кожу головы начинает неприятно покалывать, и меня пробирает озноб, а руки моментально немеют. Инстинктивно мотаю головой, оглядываясь. Меня сковывает странная атмосфера. И она меня совсем не радует. Воздух вокруг электризуется, как будто… как будто в тот момент, при открытии дневника, что-то изменилось, и я не совсем понимаю что.       В голове эхом проносится резкий высокочастотный шум, и я перевожу взгляд на тумбочку. До меня доходит, что это мой будильник выдаёт звуки, напоминающие тиканье часов, и на нём красным цветом мигает время. Никогда раньше такого не было. Протягиваю к будильнику руку, ударяю по кнопке. Он замолкает и больше не мигает. Это немного странно. Хмурюсь и повторно концентрируюсь на дневнике.       На первой странице вдумчиво прохожусь по размашистым строчкам, но вполне читабельным, можно подумать, что хозяин этого почерка очень спешил. Послание, действительно сбивающее с толку.

      Ты нашёл этот дневник и прямо сейчас читаешь это сообщение.       Ты прошёл череду чудесных обстоятельств и, наконец-то, заполучив в руки дневник, ты должен узнать одну вещь, прежде чем начать или перестать читать.       Это не дневник. Это целиком моя душа.       В этих страницах заключена тёмная сущность, секреты, гораздо мрачнее того, что ты и представить себе не можешь.       То, что ты держишь в руках, — крик о помощи.       Мой.       Ответить мне.       Или уйти.       Решение зависит только от тебя.