Четырнадцатая глава
30 декабря 2017 г., 16:51
Landon Pigg — The Way It Ends
Прошло почти две недели. Две недели, как я начал читать этот дневник. И, что странно, с того момента вокруг меня не произошло никаких странностей. Это меня успокаивает, но в то же время что-то мне подсказывает, что за этим спокойствием грядёт что-то ещё. Потому что дело вовсе не в бродящем по дому призраке (по крайней мере, в данный момент), который создаёт проблемы. Дело в людях, что окружают меня. Куда бы я ни пошёл, этот дневник у меня под рукой. Я не оставляю его. Как только у меня появляется свободная минутка, я сажусь в углу и продолжаю читать. В школе. На улице. Дома. Я ещё не осмелился подойти к шкафчику Гарольда. И не понимаю, почему. Возможно, из-за того, что это его дневник, и я чувствую, что предаю его, несмотря на послание, которое он оставил на первой странице. Если дневник должен был быть найден, то я не вправе винить себя. Но почему я чувствую, будто духовно отдаляюсь от него, или… что он отдаляется от меня днём за днём? Именно из-за этого дурацкого ощущения мне не хватает смелости встать перед его шкафчиком. Я понятия не имею, откуда именно идёт такое ощущение, и мне это не нравится.***
2 января 2012 года.Дорогой дневник.
Он вновь вернулся домой поздно. Пьяным. Кажется, он еще никогда не был так пьян в своей жизни. В любом случае, это меня больше не удивляет. После смерти мамы прошло шесть месяцев, но он продолжает пить и пытается держаться от меня подальше. Он безразличен, как будто меня вообще нет. Но я понимаю, ему нужна отдушина, чтобы забыть о своём горе. А если игнорировать меня и окружающий мир это то, что ему нужно, чтобы прийти в себя, исцелить свои душевные раны — у меня нет к нему претензий. Ему нужно время, как и мне. Моя отдушина, чтобы убежать от своего горя? Это ты. Ты был подарен мне мамой в мои тринадцать лет. Но я никогда не мог себе представить, что буду запечатлевать в тебе лишь мои слезы и мои тревоги, потому что… мама оставила нас. Больно. Мне как будто вырвали сердце. Тем не менее, я стараюсь, чтобы с твоей помощью мне стало лучше. И, прежде всего, пытаюсь быть сильным для папы. Он нуждается во мне, чтобы окончательно не свалиться в пропасть, но всех моих усилий, кажется, никогда не будет достаточно для него. Я не знаю, по какой причине, и думаю, что даже знать не хочу. Уже почти четыре часа утра, и я не могу уснуть из-за шума в гостиной. Я понятия не имею, что на него нашло. Он кричит, громко разговаривает, словно спорит с самим собой, и разбивает всё, что попадается под руку. Иногда это длится несколько минут, иногда это не прекращается всю ночь, и я засыпаю в классе на следующий день. Меня это буквально убивает — видеть его в таком состоянии. Я хочу успокоить его, обнять, но всякий раз, когда я подхожу к нему, он отшатывается. От этого больнее вдвойне, но я сам позабочусь о себе. Вот почему я ложусь спать, и кое-как, хоть немного, но пытаюсь поспать, потому что через несколько часов я должен вставать в школу. Надеюсь, он скоро успокоится. Спокойной ночи, дневник. Xx***
Я даже пошёл в церковь. Больше по наитию, чем по необходимости, как если бы… как если бы это помогло мне восстановить силы, чтобы иметь мужество продолжать читать дневник и, в то же время, находиться рядом с Гарольдом. Но я заметил, что священник искоса поглядывает на меня, даже когда он занят убиранием свеч или разговаривает с кем-то. Он смотрит на меня так… я не могу описать. Он всегда выглядит напряжённым и настороженным и наблюдает за мной. И каждый раз, сидя на одной из скамеек в церкви, я бросаю на него ответный взгляд. Что с ним не так? Он никогда не отвечает и делает вид, будто ничего и не было. Именно в эти моменты я не перестаю думать о нашей первой встрече, когда он впервые произнёс моё имя, хотя я никогда его не называл. Как он узнал?***
3 февраля 2012 года.Дорогой дневник.
Я думал, что он приложит все усилия. Что он сделает исключение для меня. Для своего сына. Я попросил у него только об одном, и это оказалось слишком сложным для него. Даже если я никогда не занимался спортом, для меня было важным посетить этот турнир по баскетболу, организованный для средней школы. Я сидел на скамейке запасных, но я действительно хотел видеть, как его лицо, сияющее счастьем, среди лиц других родителей, наблюдающих за своими сыновьями на поле. Но, думаю, я слишком многого от него ожидал. Я должен был знать. Почему я продолжаю надеяться? Два дня назад он даже не вспомнил о моём дне рождении. И он почти не замечает моего присутствия в доме. Когда у меня выпадает возможность поговорить с ним о чём-то совершенно безобидном: попросить пульт, узнать, хочет ли он что-нибудь выпить, он предпочтёт курицу или говядину на ужин, — он постоянно отмахивается. У меня такое чувство, что он не выносит даже мой голос. Почему? Почему он так поступает со мной? Что я сделал? Дневник, я бы хотел, чтобы всё стало как раньше, так как когда мне было восемь лет. Мы были так близки, как два брата и лучших друга. Он брал меня на рыбалку и в походы по горам. Мы даже ходили на лодке, чтобы увидеть океан. Он хотел, чтобы я открыл для себя мир… по крайней мере, так он говорил. И сегодня все эти воспоминания кажутся только далёкими мечтами, которые я сам себе придумал. Иногда вечером, когда я ложусь спать, мне хочется разрыдаться, но я сопротивляюсь. Сопротивляюсь, потому что, по-моему, мама наблюдает за нами оттуда, и я не хочу, чтобы она меня таким видела. Нет, я не хочу, чтобы она грустила, потому что грустно мне. Я очень скучаю по ней. Я хотел бы обнять её и почувствовать вкус её волос, пахнущих миндалем. Мне не хватает её голоса, который убаюкивал меня перед сном. Её шоколадных кексов, моих любимых, по которым я скучаю. Я мог бы сделать их сам, но они будут не такими же, как у неё. Она всегда добавляла в них какой-то секретный элемент, и я никогда не знал, что это было. Я скучаю по её поцелуям и объятиям. Мама, надеюсь, ты в лучшем мире. Потому что здесь, без тебя мы потеряны. Папа потерян. Потому что ты не единственная, по ком я скучаю. Папа… я также скучаю по папе.***
И, по-моему, эти моменты самые худшие. Каждый раз, когда я устраиваюсь на крыльце у входной двери, чтобы подышать свежим воздухом и почитать дневник, я замечаю, что Гарри стоит за окном своего дома напротив. Он взирает на меня с выражением, которое я не могу определить. Я слишком далеко от него, чтобы убедиться, что его глаза открыты. Меня раздражает, когда он так смотрит на меня. Поэтому, когда чувствую смущение, застенчиво выдаю улыбку. Всегда одно и то же. В тот момент, когда он слабо улыбается мне и я возвращаюсь к чтению, он мгновенно, поджимая губы и жмуря глаза, сгибается пополам и падает на пол, сминая рубашку на животе, будто ему только что врезали кулаком. И, как обычно, я поспешно вскакиваю и устремляюсь к нему. Но я останавливаюсь посреди дороги, потому что вижу, как он, хоть с трудом, но выпрямляется. Ловлю его полный благодарности взгляд и улыбку, и он, всё ещё изогнувшись от боли, протягивает руку к окну и задёргивает шторы, скрывшись за ними. Каждый день происходит один и тот же ритуал, и я чувствовал, что его боль усиливается. И вот когда я увидел, как он рухнул на пол, то серьезно был настроен вызвать скорую помощь. Но всякий раз, когда он выпрямляется, он сжимает руку в кулак и ударяет по окну — так сильно, что я могу услышать это из своего укрытия, — казалось, он знал, что я собираюсь сделать. Меня никак не отпускает чувство обеспокоенности. Я не могу понять, что с ним происходит. Мне всегда хочется бежать к нему, чтобы помочь, но его тяжёлый взгляд ясно дает мне понять, что этого не стоит делать. Он действительно не хочет, чтобы я был рядом с ним. Это расстраивает. Мне больно видеть его в таком состоянии. Мне больно, потому что он страдает и я ничего не могу сделать. Однажды я решил действовать против его воли и постучать в его дверь. Но он мне не открыл. Я напрасно пытался достучаться до него, он всё также не открывал, в итоге я только сильнее взбесился. Поэтому мне пришлось сдаться. Я всегда был свидетелем его «кризисов», если можно так сказать, чувствуя себя совершенно беспомощным и злым. Из-за него и из-за меня.***
24 марта 2012 г.Дорогой дневник.
Прости меня, если мой почерк неразборчив и я промочил твои страницы, потому что я дрожу и плачу, как идиот. Ты хочешь знать почему? Ты никогда не поверишь мне. Сейчас, воспоминая о времени, когда я совершенно не знал и не мог объяснить причины такого отношения моего отца ко мне, кажутся столь ироничными. Сегодня многое обрело смысл. Я думал, что он всего лишь хотел отгородить меня от своего горя, что он впал в депрессию после ухода матери. Но на самом деле… Эх… тут совершенно другой случай, который я и представить себе не мог. Он ненавидит меня. Он ненавидел нас. Как я могу такое говорить? Сегодня утром я застал его за телефонным разговором с моей тётей. Он был в своём кабинете, с бокалом виски в руке, как всегда. И он не говорил, он кричал. Кричал от боли, так как его голос надорвался. Алкоголь уже ударил ему в мозг. И затем он сказал Это. Его слова… Его слова, острые, как лезвие меча, который пронзает твоё сердце. В тот момент мой мир рухнул. Если бы я не проявил самообладание, я бы точно упал в обморок или разрыдался на месте. Ты хочешь, чтобы я тебе повторил их? Чёрт… Да что ты можешь знать обо всём этом? Ты — дневник. Ты не страдаешь. Ты ничего не чувствуешь. И даже если бы ты захотел, не смог бы, поскольку ты дневник. «Почему меня это должно волновать?! Почему я должен делать вид, будто ничего не было?! Двадцать лет! Двадцать чёртовых лет! Все эти двадцать лет она лгала мне! И ты просишь меня… притворяться, словно всё нормально?! Бля. Я думал, что всё наладится после того как она, наконец, скончается, но даже со дна могилы она продолжает доставать меня своей сестрой, которая призналась, что Гарольд не мой сын! Ах, ах, ах! Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, да? Ты такая же, как она. Как бы ты ни поступала, даже если ты утверждаешь, что это для моего же блага, ты не сделала для меня ничего, кроме дерьма! Теперь у меня под боком чужой сын! Как ты хочешь, чтобы я принял это?! Двадцать лет она заставляла меня верить, что этот ребёнок и я одной крови! Я больше не могу смотреть на него! Слышать его! Слышать его дыхание! Чувствовать его присутствие!» Вот так. Мой отец… мне не отец. Это больно. Остаток дня я пытался понять, почему. И всё ещё пытаюсь. Почему мама лгала? Значит, она обманула папу? Как она могла так поступить? И в таком случае, кто мой настоящий отец? Думаю, я никогда не узнаю. И я не хочу этого знать. Несмотря на эту шокирующую новость, несмотря на его обидные слова, часть меня поняла его реакцию. Кто согласился бы на такое откровение — что его ребёнок, которого он принимал за своего целых семнадцать лет, на самом деле не его. Я понимаю, что все люди разные. Понимаю, что другие гораздо более понимающие и стремятся принять чужое дитя, потому что, в конце концов, они растили этого ребёнка и жили вместе с ним. Но папа — э-м… я даже не знаю, могу ли я называть его так — всегда был очень ранимым. Даже незначительные слова могли расстроить его. Так что же с ним может сделать такое объявление? Гораздо хуже, чем убить. Он полностью уничтожен. И я тоже.***
25 марта 2012 г.Дорогой дневник.
Это самая худшая вещь, которая могла случиться. Он ненавидит меня. Он действительно меня ненавидит. Но как? Я не понимаю. Это ненависть, которую я не могу описать словами. Глубокая ненависть, которую он не может контролировать и не выразить ко мне каждый раз, когда я пытаюсь пообщаться с ним. Сегодня утром я поговорил с ним. Я знаю, это безумие, после всего того, что он сказал вчера. Но ночью я много думал, и… Он остаётся моим отцом, несмотря на эту горькую правду. Он воспитал меня и был рядом со мной. Он научил меня всему, что я знаю сегодня. Я не могу это отрицать. Я не могу притвориться, что у нас нет ничего общего, теперь, когда я знаю… Нет, я не хочу этого говорить. Тоби Риверс — мой отец, и никто больше. И я его сын. Я ношу его фамилию. Это откровение не должно ничего менять между нами. Поэтому я принёс ему его любимое пиво и пожарил на топлёном масле миску попкорна, который он любил есть при просмотре футбольного матча. Я уселся рядом с ним, и почти двадцать минут не знал, что ему сказать. Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на меня, обратился ко мне хоть бы одним словом. Я бы хотел, чтобы он сделал первый шаг, но я понимал, что всё расхлёбывать должен я сам. Что я и сделал. Я сказал ему, что я слышал его вчерашний разговор с Алисией. Я хотел, чтобы он понял, что для меня это ничего не меняет. Что он мой отец. Что никто другой не был бы таким же хорошим отцом, как он был для меня. Кровные узы для меня не имеют значения. Что ничто не помешает мне любить его. Теперь я смеюсь, дрожащей рукой потирая горящую огнём щеку. Нервно и болезненно хихикаю. Моё сердце разбилось на миллиард кусочков. Потому что всё прошло не так, как я надеялся. Лучше бы я промолчал. В тот момент, когда я сказал ему, что я всё ещё его сын, он оцепенел и уставился на меня бессмысленным взглядом. Его рука начала трястись так сильно, сжимая бутылку пива с такой силой, что я почти поверил, что она треснет под его пальцами. Он склонился над журнальным столиком, чтобы перевести дыхание, и встал напротив меня. Не успевая за его движениями, я услышал четкий и звонкий звук. Пощечина. Одна. Он отвесил её мне с такой дури, что я чуть не вырубился — я даже испугался, как бы он не вывихнул мне челюсть. В первый раз за семнадцать лет он поднял на меня руку. И когда я выпрямился на диване, одной рукой держась за правую щеку, я застыл, глядя ему в глаза. Его взгляд был ледяным и… чёрным. Взгляд человека с тёмной душой. И в тот самый момент весь мир полетел к чёрту. Именно в этот момент я осознал, что потерял его. Я его не узнал, передо мной стоял совершенно другой человек. Тогда я понял, что моя жизнь станет кошмаром и что единственная частичка надежды, которая у меня была, чтобы смириться с ним, испарилась, когда он наконец решил впервые за несколько месяцев заговорить со мной. Но я и представить себе не мог, что его голос будет настолько язвительным и злобным. «Ты не мой сын. Ты никогда им не был. Тот факт, что ты носишь мою фамилию, еще ничего не значит. Этот дом мой, ты слышишь? Я не допущу, чтобы это наследие перешло к внебрачному ребёнку. Он мой. Я ясно выразился?! Единственное, что я позволяю тебе считать „домом“ — твою грёбаную комнату. У тебя нет выбора. Без меня тебе некуда идти. Ты — ничто. Поэтому, пока ты находишься под этой крышей, ты принадлежишь мне. Ты будешь делать всё, что я скажу. Ты не будешь перечить мне, всегда отвечать и повиноваться. Ты сделаешь абсолютно всё. И ничего не будешь делать без моего разрешения. А теперь убирайся отсюда». Так что… У меня нет выбора. Потому что он прав. Без него мне некуда идти. Но — я всё ещё не могу поверить, что потерял его навсегда. Мой отец. Мой герой. Сейчас — лишь незнакомец, агрессивный и жестокий человек. Почему, Господи? Почему? Что я сделал, чтобы заслужить это? Что мы сделали? Потому что теперь я понимаю, пап — Тоби… он никогда не кричал и не оплакивал смерть мамы. Его зависимость от алкоголя, его гневные крики и слёзы, которые он показывал через насилие, круша всё, что было под носом… Всё это было связано не со смертью мамы, а с этой ужасной правдой.***
Две недели, наполненные чтением. Две недели, за которые я узнал невероятные вещи об этом Гарольде… хоть он и начал вести дневник лишь спустя некоторое время после смерти своей матери. Это впечатляет, это всё то, что может произойти в твоей жизни. Тоби Риверс никуда не исчезал. Никто не знает, что с ним случилось. Даже власти, которые игнорировало его до сегодняшнего дня. Но Гарольд знает. И я тоже это знаю. Кейси видела его — его дух. Тоби мёртв. Я пока не уверен, при каких обстоятельствах он умер, но я не удивлюсь, если выясню из этого дневника, что Гарольд не невиновен в этом деле. Он видел, что произошло. Это был несчастный случай? Или… это он убил своего отца? То есть… своего отчима. В моей голове это просто не укладывается. Убить члена своей семьи? Даже если Тоби полностью изменился… После этого… Нет. Гарольд не сделал бы этого. С тех пор, как я начал читать дневник, я чувствую, что словно являюсь с ним одним целым. Эмоционально проживаю всю его историю, написанную в этом дневнике. Я чувствую, что время от времени… становлюсь им. Это кажется странным. Я не могу вынести это. Я не могу вообразить, что он мог причинить вред своему «отцу». Он любил его. Он действительно любил его больше всех на свете. Он писал. Он чувствовал. Это был его герой. Его лучший друг. Но пока я ничего не знаю, кроме того, что Тоби и Гарольд, по сути, не состояли в кровном родстве. Это открытие действительно стало для меня большим потрясением. Я этого не ожидал. И я думаю о Гарольде. Мне не нужно читать продолжение, чтобы представить, что он должен был переносить… чувствовать… Если бы мой отец оказался не моим отцом, я… я не знаю, как бы я себя чувствовал. Я бы, вероятно, чувствовал то же самое, что и Гарольд. Да, потому что самым важным являются не кровные узы, а духовная связь. К сожалению, для него всё прошло не так, как я надеялся. Риверс возненавидел его, и я ощутил боль его сына. Да, его сына. Как он мог сделать это с ним, когда он его так любил? Он никогда ранее не поднимал на него руку. Быть избитым своим родителем — самое худшее, что может случиться, чтобы разрушить связь между родителем и ребёнком, и не важно, случайность это или нет. Думаю, это что-то вроде предательство для ребёнка, которого родители никогда не били. Мои родители никогда не поднимали на меня руку. И если это произойдет однажды… Нет, боюсь представить. Я не знаю. Может быть, я виню их? Или, возможно, я думаю, что заслужил это? Я не знаю. С этой мыслью, перечитывая первую страницу Гарольда, написанную с такой болью, что его почерк размашист и совершенно неразборчив, я замечаю каплю воды, падающую на середину страницы. Тогда я понимаю, что по моей щеке медленно скатываются слёза. Внезапно в колено ударяется мяч, и я, едва вскакивая, поднимаю голову. Чёрт. Я был настолько поглощён чтением, что совершенно забыл, где я. — Подай мяч, Луи! — кричит Лиам. По-моему, это не очень хорошая идея: читать дневник, когда парни вокруг, и особенно, когда я согласился встретиться с ними. Подбираю мяч и возвращаю его обратно в игру, прежде чем встать и закинуть рюкзак на плечо. — Куда это ты собрался? — спрашивает меня Зейн. — Я должен вернуться до четырех. Увидимся завтра в классе? Они лишь кивают, и я иду к остановке автобуса, прижав к груди под курткой дневник. Кажется, я только что понял, почему этот дух, Тоби, превращает мою жизнь в ад. Наполненные гневом слова всё ещё прокручиваются в моей голове: «Это дом мой, ты слышишь? Мой. Я ясно выразился?!». Наверное, поэтому я чувствую себя более уверенно в своей комнате, чем в остальной части дома. Комната Гарольда была единственной, что ему разрешили считать «домом». Но… это ещё не объясняет этот шрам на моей руке. «Ты». Почти всё моё время уходит на чтение дневника. В автобусе. В магазине я читаю его, толкая корзину, пока мама наполняет её. Даже во время еды. Поначалу мама была против, ей не нравится, когда я отвлекаюсь за столом. Но я не могу выполнить ее пожелание, я слишком сосредоточен на этом дневнике. Поэтому, после бесконечно-настойчивых, но безрезультативных просьб она, в конце концов, соглашается. Я читаю, опустошая тарелку с едой — с этим нет никаких проблем. И когда мою тарелку, он тоже лежит открытый передо мной. Это сильнее меня. Это внезапно стало жизненно необходимым. Мне кажется, что если я перестану читать, то потеряю Гарольда. Отдалюсь от него. Заставлю его исчезнуть навсегда, сам того не подозревая. В итоге всё дошло то того, что я больше ни с кем не вижусь. За исключением Гарри, любопытный взгляд которого всегда чувствую на себе. Похоже, он всюду следит за мной, тайно. Я не сплю ночами. Потому что, когда засыпаю, мне снится прочитанное ранее — ужасные кошмары, в которых меня избивает мой собственный отец. На самом деле это лишь отражение того, что пережил Гарольд. Такой исход, который действительно пугает. Но я не остановлюсь.***
12 апреля 2012 г.Дорогой дневник.
Мне думается, что это лишь вопрос времени — когда именно он попытается убить меня. Его удары становятся всё сильнее. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, он всегда недоволен. Он постоянно находит причину, чтобы ударить меня. В прошлый раз я был настолько зациклен на докладе по истории, прокручивая в голове текст, что не заметил, как подгорел обед. Его пицца. Она не сгорела, просто приобрела тёмно-золотистый цвет, ничего серьезного. Этого было вполне достаточно, чтобы замахнуться на меня. Полагаю, он действительно хочет сделать из меня свою игрушку. Превратить в марионетку, подчиняющуюся каждому его приказу. Теперь я уже даже не «кто-то», которому он позволил пожить у себя. Да, потому что отныне я для него никто, просто незнакомец. Я — его слуга. Его мальчик на побегушках. Его раб… Но чёрта с два я разрешу ему так думать. У меня может не быть никакого выбора, но не проявлять ко мне уважение как к человеку, как к личности — я не собираюсь с этим мириться. Я не знаю, что собираюсь сделать, но… я придумаю. Мне нужно найти способ переубедить его, дать ему понять, что я по-прежнему существую. И что у меня есть силы продолжать жить, а не выживать.***
17 мая 2012 г.Дорогой дневник.
Ты помнишь, я говорил тебе, что мне нужно найти способ заставить Тоби понять, что я буду продолжать жить? Ну, я нашёл его… и заплатил за это — что абсолютно ожидаемо. У меня болит лицо. Рёбра. Живот. Было больнее, чем всё, что я когда-либо испытывал. Его удары были слишком сильными. Чертовски сильными. Фактически он едва не убил меня. Мне повезло, что рядом оказался Гаретт, остановивший его прежде, чем он добил бы меня окончательно. Потому что я совершил вещь похуже, о которой ничуть не жалею. Это что-то вроде способа отомстить за меня. Гаретт Хендли. Мальчишка, который мне нравился и с которым я познакомился на уроках плавания. Я пригласил его домой неделю назад. Наконец я надумал сделать решительный шаг. Пока Тоби был на работе, мы смотрели телевизор и разговаривали около полутора часа. Я узнал его получше, это дало возможность приблизиться к парню. В первые минуты я очень сильно волновался и было неуютно, но в действительности он оказался хорошим, смешным и умным человеком. А еще у него был красивый голос, ободряющий и сладкий. И вот впервые я мог наблюдать за каждым его движением, быть рядом с ним наедине. Я не мог поверить в происходящее. Затем мы поднялись в комнату, с этого-то всё и закрутилось, начался весь этот ужас… Мы сели на кровать, и я не помню, когда это началось, всё произошло очень быстро. Гаретт поцеловал меня. В тот момент я не мог в это поверить. Я думал, это сон. Его губы были такими мягкими… такими совершенными. Поцелуй, пропитанный нежностью. Но когда дверь моей комнаты резко открылась и громко ударилась ручкой об стену, я понял, что это был не сон. Гаретт целовал меня и Тоби это увидел. Я не могу описать ярость… ярость… весь тот гнев, пылающий в его глазах. Он был очень сильно потрясён. Казалось, что он упадёт замертво от сердечного приступа, пока он стоял, застыв на месте. Крошечная часть меня была бы несказанно рада такому обстоятельству. Но он подошёл к нам, пока мы были парализованы, не зная, что делать, схватил меня за волосы и, выругавшись, швырнул на пол, словно мусор. Даже не знаю, что он сказал. Всё, что я помню, это как он бил меня руками и ногами, изрыгая проклятия, которые я едва мог расслышать. Он избивал меня… перед Гареттом. Я едва мог поднять руку или пошевелиться, чтобы защититься, он застал меня врасплох. Когда я думал, что уже всё подошло к концу, избиение прекратилось и раздался голос Гаретта. Гаретт спас меня. Он схватил Тоби со всей силы и оттолкнул его от меня. У меня болело абсолютно всё, дрожь сотрясала всё тело, я даже не мог поднять голову. чтобы выплюнуть кровь изо рта. Тогда я понял, что мне это удалось. Я был уверен, что Тоби избил меня, потому что я привёл кого-то домой без его разрешения. Но ненависть в тех побоях была такой большой, болезненной, что я догадался, что это из-за того, что я поцеловал парня и он это увидел. Именно в этот момент адреналин взял верх над моим телом, и я засмеялся. Я расхохотался, смехом перекрывая колющую боль. Я довёл его до срыва. Я сделал Тоби сумасшедшим, потому что он узнал, что мне нравятся парни. Да. Он дал мне понять, что я тот, кого он не принимает, выплёскивая из себя жёлчные вульгарные слова, оскорбляя гомосексуалистов. Но мне было плевать, я продолжал смеяться. Чем больше он оскорблял меня, тем сильнее я смеялся, хоть и понимал, что рано или поздно я ещё поплачусь за это. Когда он выгнал Гаретта из дома, я запёрся в своей комнате, зная, что он меня здесь не достанет, если я запру дверь. Сполз на пол и затем, как червь, дополз до кровати. По-моему, у меня было сломано ребро. Но самое важное сейчас — я могу свободно дышать. Знаешь, мне всегда больно. У меня гематомы. И я больше не могу найти причины, объясняющие моим друзьям мои травмы, когда они их замечают. У меня уже кончились идеи, поэтому я просто избегаю моих друзей. Они злятся и волнуются, потому что больше не узнают Гарольда, с которым привыкли общаться и гулять. Нет, я уже не тот. Гарольд Риверс? Он больше не существует. Теперь я только его тень. Тень, которая пытается выжить, чтобы достичь света. Не важно, если они больше не разговаривают со мной. Я не хочу втягивать их в это. Даже Гаретта, я отказался от него и даже был вынужден пригрозить ему жалобой на сексуальные домогательства, если он попробует помочь мне. Это было неделикатно, но у меня не было выбора. Если явится ко мне с помощью, он рискует своей кожей. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Я пожертвовал всем. Я потерял всё. Я больше не хожу на уроки, Тоби сказал, что я могу вернуться под конец года, чтобы сдать экзамены. Но как он хочет, чтобы я преуспел, если я не буду ходить на уроки? Он сказал, что я справлюсь. Нет. Экзамены через месяц, и я облажаюсь. Моя жизнь разрушена. Мое будущее? Это черная дыра. Небытие, которое расширяется снова и снова в течение многих дней. Он даже не даёт мне возможность найти работу, чтобы я мог получать свои собственные деньги. «Здесь у тебя есть всё. Без меня ты останешься ни с чем». Именно это он всегда повторяет мне. Но это не самое худшее. Потому что, если бы я знал, как далеко он готов зайти… никогда, никогда бы не позволил Гаретту войти в этот дом.***
Это слишком. Я не могу читать дальше. Схожу с автобуса и, пошатываясь, хватаюсь за остановочный столб. Смотрю на страницу, которую только что закончил читать, прежде чем закрываю дневник и закрываю глаза, подняв голову к небу. У меня сердце колотится и нужно несколько секунд, чтобы отдышаться. Даже дыхание сбивается. У меня такое чувство, что я чувствую боль и страдания Гарольда. Чёрт возьми, я никогда не представлял, как это всё ужасно. Бедный мальчик познал страдания и прошёл через мучительные испытания. От отношений отца и сына к незнакомцам, и заканчивая отношениями хозяина и раба — я не понимаю, как это можно сделать с собственным ребёнком. Хотя он и не был родным. Это ранит меня в самое сердце! Кажется, я сейчас потеряю сознание. Открываю глаза с нескрываемым выражением отвращения на лице. Этот Тоби Риверс — тот ещё ублюдок. Я делаю глубокий вздох и решаю продолжить чтение сегодня вечером. Мне нужен небольшой перерыв. Но, вспомнив последнее предложение, которое написал Гарольд, я не могу сдержать дрожь. Я боюсь того, что с ним могло случиться что-то похуже избиения этим человеком. Трясу головой. Я не хочу об этом думать сейчас. Когда я, возвращаясь домой, слышу эхо душераздирающего крика, рушится окружающее меня спокойствие, кровь стынет в жилах и я замираю на месте. Гарри. Не задумываясь, я бегу как можно быстрее к его дому и, без всякой сдержанности, отчаянно стучу в его дверь. — Гарри! Как и ожидалось, он не открывает мне. Но на этот раз я не сдамся так просто. — Гарри, открой эту чёртову дверь! — кричу громче, чем хотелось бы, но внутренняя тревога захлёстывает меня с головой. Я крикнул это, не подумав. В панике пытаюсь выбить дверь плечом. Всё не так, как в кино. Вздрагиваю, когда слышится треск, еще один. Отступаю от двери и наношу последний удар. Дверь открывается. Когда я вхожу в дом, то вижу Гарри в гостиной, прямо на первом этаже. Он неуклюже лежит у дивана, свернувшись калачиком и положив голову на колени и обхватив рукой живот, и стонет от боли. Позволяю рюкзаку сползти с плеча на пол. Сердце бьётся так сильно, что я чувствую, что оно готово выпрыгнуть из груди. Тошнота заставляет меня вспотеть, и я бросаюсь к нему, опускаясь на колени рядом. У меня не хватает смелости коснуться его. Голова лежит на коленях, глаза сильно зажмурены, и он гримасничает, сдерживая стоны. Похоже, ему реально очень плохо. Мне больно вместе с ним, даже если это не то же самое. Он мелко содрогается всем телом. Я не знаю, что делать, в животе скручивается тугой болезненный узел, а затем появляется мгновенная пустота, давящая на мои внутренности и становящаяся всё больше и больше, пока я тихо охаю от неприятных ощущений. Судорожно сглатываю жёлчь в горле. — Гарри, что происходит? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Что… что ты здесь делаешь? — с трудом произносит он. — Ты что, издеваешься надо мной? Я услышал твои крики с другого конца квартала! Я думал, ты тут умираешь! Я вызову скорую, — говорю, подходя к стоящему на тумбочке телефону. — Нет, нет, погоди… — задыхающийся шёпот. — Луи, пожалуйста. — Его голос становится более твёрже, он повышает его на тон выше. Мне даже кажется, он не может, как ни старается, скрыть в голосе дрожь. — Гарри, я не могу оставить тебя в таком состоянии! И не говори мне, что ты в порядке, когда это не так! — Прекрати! Мне едва отвечают на звонок, когда телефон резко вырывается из руки, и в меня летит тумба, с хрустом выдергивая провод из гнезда. По ушам бьёт оглушающий треск, меня отталкивает в сторону и я больно приземляюсь на пол. Сердце от страха на миг замирает и мне на долю секунды кажется, что я умер. Чёрт, чёрт, чёрт! — Чёрт! — выпучив глаза, я смотрю на тумбочку на полу в нескольких сантиметрах от меня вместе с валяющимся рядом телефоном. Мне не нужно время, чтобы понять, почему это произошло. Когда я снова слышу, как Гарри стонет, собираюсь с мыслями, пытаясь отдышаться и успокоить яростное сердцебиение. Осторожно оборачиваюсь и вижу, как он пытается подняться на диван, всё так же крепко обхватив живот руками, но падает на спину и, глухо мыча и тяжело дыша, устремляет свой взгляд в пустой потолок. Я знаю, что это он. Я знаю, что это сделал он. Сглатываю и медленно встаю, пытаясь унять дрожь, но это слишком сложно. Я даже не знаю, почему я дрожу. Пристально рассматриваю парня: слегка приоткрытый рот, зрачки наполовину закатились. В смятении наблюдаю за ним, как идиот, с выражением полного непонимания, пока он страдает. Спустя несколько минут я наконец-то нарушаю тишину: — Это ты… сделал это… — тихий голос срывается на шёпот. Он не отвечает, просто смотрит на меня без каких-либо других эмоций в глазах, кроме читаемой боли. Его глаза, неподвижные, расширенные и блестящие глаза с тёмными кругами, они мучают моё сердце. Мне нет необходимости услышать ответ для подтверждения моих слов. Ладно, ладно, ладно… Мне надо сохранять спокойствие. Но моё самообладание недолговечно, и меня так потряхивает, что приходится прислониться к стене, чтобы устоять на ногах. Я теряю контроль над всем. Сердцебиением, моим дыханием и моими мыслями. Я не боюсь, я просто… просто… в шоке. Это происходит не на самом деле. По идее я должен быть напуган. Да, мне следовало бы бояться. Я должен был испугаться и убраться к чёрту отсюда, убежать, но — в глубине души этого не происходит. Я просто… ошеломлён. Ошеломлён, потому что часть меня знала это и ожидала этого. Я знал, что он был другим, что в нём есть что-то особенное с того времени, когда он вмешался, когда я подвёргся нападкам Тоби. В голове прокручиваются фрагменты событий, фраз, от которых я хмурюсь. Он не только осознает присутствие призрака дома. Он также разговаривает с ним. «ХВАТИТ!». Металлический голос бьёт в голову. Он даже знал, как обратиться к нему. Почему? Какое он имеет к нему отношение? И как он его остановил? И пролетающая гостиную тумбочка? Это какой-то телекинез? В голове так много вопросов без ответа. Кажется, ещё немного и она попросту взорвётся. Всё так же как в начале — с момента нашего знакомства. На пару секунд прикрываю глаза, пытаясь успокоить немного кружащуюся от нахлынувших вопросов голову. Несмотря на то, что времени, должно быть, прошло немало, меня удивляет отсутствие реакции. После всей этой сплошной чертовщины, которую мне пришлось пережить, я всё равно не боюсь. Почему я не боюсь? Не понимаю. Я не знаю, что мне делать, но я не могу бросить его вот так. Я не хочу бросать его вот так. Похоже, ему стало гораздо лучше — он дышит значительно свободней. Выглядит он, тем не менее, истощённым. Моё сердце болезненно сжимается в груди и падает вниз. Я действительно хочу подойти к нему, но я не хочу быть отвергнутым. Мне надо знать, в порядке ли он. И когда он закрывает глаза, я решаюсь воспользоваться этим моментом, чтобы медленно двинуться к нему, даже зная, что он чувствует мои шаги. Тихо подхожу и нерешительно сажусь на диван, но тут мой взгляд падает на полоску кожи, видную под расстегнутыми пуговицами его рубашки. Там… синий след. Синяк? Нет, это не просто синяк. Это… — Боже мой, что это? — шепчу про себя, отодвигая край его рубашки, чтобы лучше разглядеть. Чёрт тебя подери! В следующую секунду Гарри рывком вскакивает со своего места и выдергивает их моих пальцев рубашку, лишая меня возможности прикоснуться, но уже слишком поздно. Я видел это. Это… это… вот чёрт! Душа болезненно ноет, а меня начинает потряхивать. — Оставь меня в покое, — почти хнычет он, садясь обратно на диван, придерживая края рубашки. Нет… нет! — Нет! Это даже не обсуждается. Но… к-как? Как ты его получил? — выпаливаю в шоке. — Это не имеет значения, — он говорит с такой холодностью, что парализует меня на месте. Я смотрю, как он поднимается с места и принимается, пошатываясь, расхаживать по гостиной. — Уходи. Что? Он хочет, чтобы я прикинулся, что ничего не видел? Да кем он себя возомнил? Мистером Несокрушимым? Он должен проконсультироваться с врачом! Гематома. Гематома диаметром в целый апельсин! Но как?! Как? Он с кем-то подрался? Упал? Её не было в тот день, когда мы купались в озере. Он сам сделал это с собой? Нет… Эта мысль ужасна. Это ужасно. Есть ли у него другие синяки? Уверен, что есть. Но блин, Гарри! — Нет, — говорю твёрдо и уверенно. Он замирает, прекращая ходить, и медленно поворачивается. Откидывает голову и вопросительно смотрит на меня. — Что? — удивленно спрашивает тихим голосом и смотрит на меня как на психа. Нет. Я не уйду. Пока не выясню, что с ним происходит. — Ты слышал меня. Нет, — не колеблясь, проговариваю как можно холоднее. И в этот момент я чувствую дрожь, пробежавшую по позвоночнику, а кожа головы начинает неприятно покалывать. Сдаётся мне, что ему не понравился мой ответ, потому что хмурый взгляд его зелёных глаз становится прожигающе чёрным и холодным. Таким же чёрным, как… «у человека с тёмной и неизведанной душой». Именно так. Но я, наоборот, не боюсь. Я уж точно не хочу допускать того, чтобы Гарри думал, что я боюсь его. — Уходи, — цедит парень сквозь зубы. Не то, чтобы мне страшно, но я настораживаюсь от его реакции. Реакции, не имеющей ничего общего со словами. Внутренне дрожа и не спуская глаз, неторопливо мотаю головой.David Gray — The Other Side
Моё сердце перестает биться в течение одной тысячной секунды, когда несколько книг на каминной полке взлетают в воздух, чтобы яростно врезаться в стену в нескольких метрах от меня. Мгновенно отскакиваю, дыхание перехватывает. Блять… Я никогда к этому не привыкну. С трудом сдерживаю ком в горле и смыкаю ненадолго глаза в попытке преодолеть свою нервозность. Прикусывая губу, сглатываю, и затем встаю и уверенно шагаю к нему. Я знаю, что он пытается меня отпугнуть. Но я не сдаюсь. Останавливаюсь перед ним, не отводя глаз, не смотря на его колючий взгляд. Я рядом с ним. Слишком близко. Его раздражение становится яростней, но мне всё равно — это единственный способ заставить его понять, что это ничего не меняет для меня. Не прикасаясь к нему, я чувствую его ледяную ауру, как обычно, обволакивающую меня. Я могу чувствовать его свежее дыхание на моём лице. Его напряженные черты и стиснутые челюсти… нет, это не гнев. Это беспокойство, смешанное с разочарованием. Кажется, я догадываюсь, что он хочет услышать. И, что самое главное — я искренен. — Я не знаю, как ты провернул этот номер с телефоном и отправил те книги в воздух. Это может быть телекинез, я не знаю и мне плевать. Я не боюсь тебя, — произношу тихим, но столь оглушительным в этой тишине шёпотом. Вижу, как его лицо постепенно расслабляется, черты смягчаются. Я был прав. Всё, чего он хотел — это просто успокоиться. И я тоже. Потому что это правда — я не боюсь его. И не хочу, чтобы он отвергал меня лишь из-за того, что он думает иначе. Парень опускает голову и громко выдыхает, словно тяжёлый груз сваливается с его плеч. Потом, когда он смотрит на меня, зрачки резко сужаются и глаза становятся похожими на два чудесных изумруда. На душе становится легче. Но боль никуда не уходит. Из-за него сердце кровью обливается. Я хочу обнять его, но он не позволит мне это сделать. Ему всё ещё больно. Я не понимаю, как он мог такое сотворить с собой. — Как ты узнал, что кричал я? Хороший вопрос. Неуверенно пожимаю плечами. Поначалу я не был уверен. Я просто… — Я сделал то, что ты сказал. Я последовал своему инстинкту. Он слабо улыбается, а я опускаю хмурый взгляд на его рубашку. Мне не нужно знать, почему он вредит себе, не сейчас, по крайней мере. Но… я хочу посмотреть. Я хочу видеть, если ли на его теле другие синяки. Снова сглатываю и не смею поднимать на него глаза, поскольку собираюсь сделать кое-что, о чём могу потом пожалеть. И потому что не хочу, чтобы он прочёл в моём взгляде болезненное сострадание. Я уверен, чья-то жалость — это последнее, что он хочет видеть. Если бы я был на его месте, я бы не потерпел ничьей жалости. Поэтому я не смотрю на него. Спокойно и медленно, без намёка на иронию и колебаний в моём движении, я просовываю указательный палец в разрез его рубашки, не нарушая тишины. Он не противится, не возражает, он ни каким образом не реагирует. Стоит неподвижно. Поэтому я аккуратно расстегиваю первую пуговицу на рубашке. Затем вторую. Третью. До последней. Отвожу края в стороны, чтобы рассмотреть его тело, которое когда-то было совершенным, в тот день, когда мне довелось видеть его, сейчас же — покрыто омерзительными сине-фиолетовыми и почти черными отметинами. — Проклятье… — выдыхаю, не осознавая этого. Когда это произошло? Некоторые отметины новые, другие кажутся старыми. Очень старыми. Невозможно. Невозможно, чтобы они так быстро потемнели с нашего дня на озере. Я не понимаю. По инерции поднимаю голову и встречаю его растерянный взгляд, который он не в силах скрыть. И моё сердце сжимается еще сильнее, когда он отводит глаза. Он стыдится. Я вижу. Ему стыдно показывать мне свое изуродованное тело. Он делает шаг назад и быстро застёгивает рубашку на все пуговицы. Я не отвожу глаз. Я хочу знать. Он знает, что я хочу знать причину появления этих гематом, потому что, когда его взгляд встречаются с моим, я вижу тень сожаления в его глазах, которая не сочетается с безразличным выражением лица. Он качает головой и отходит к дивану, садится., сцепляет пальцы в замок, а я сажусь рядом с ним. Поразмышляв, решаюсь нарушить эту тяжёлую тишину. — Как? — Это единственное, что я спрашиваю у него. Он бесстрастно смотрит на меня. Затем на его лице появляется лёгкая улыбка, и он хихикает. Заигрывает со мной? Я с ним серьёзно говорю, и он смеётся! Сидит, отсутствующе уставившись в пустую точку. — Ты всё равно не поймёшь. Он совершенно спокоен, а я постепенно закипаю. Уже в четвертый раз он говорит мне это, и я не могу скрыть саркастическую улыбку — Думаешь, я настолько глуп, чтобы что-то понимать? — выдаю с нескрываемой досадой и разочарованием. — Я не говорил этого, — серьёзно отрезает парень, резко поворачивая голову ко мне, и я замечаю секундное замешательство в его глазах. — Но это правда. Ты не поймешь. — Так помоги мне понять. Внезапно его взгляд падает на мой рюкзак, валяющийся на полу, и Гарри хмурится. — Просто будь терпеливым. Терпеливым? После этого всё становится страннее, чем было раньше. Когда я смотрю в том же направлении, что и он, замечаю дневник, который лежит на полу рядом с рюкзаком. Спустя секунду парень переводит взгляд на свои сцепленные пальцы, и я понимаю — ничего не выйдет. Он ничего не скажет. С трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, машинально встаю с дивана, подбираю дневник и рюкзак, присаживаясь обратно рядом с Гарри. Нервно выдыхаю и пытаюсь сильнее вжаться в диван, ощущая на себе его взгляд. Когда я поворачиваю к нему голову и сталкиваюсь с его взглядом, в его глазах читается некоторая озадаченность, которую я не в состоянии описать. Выглядит он невинно, во взгляде на секунду мелькает искорка озорства, и застенчивая улыбка в уголке губ, как будто он знает что-то, чего не знаю я. И это меня раздражает. Мне не по себе из-за этого. Похоже, он насмехается надо мной. Но в то же время я нахожу его милым. Несколько секунд спустя отвожу взгляд, чувствуя себя неловко вот так пялясь на него. Или боишься, что покраснел, и он это заметил. Прогоняю эту мысль и прочищаю горло. — Что это? — спрашивает Гарри ровным и бесстрастным голосом. Чересчур бесстрастным. Даже… бестелесным. Любопытным. Когда я смотрю на него, выражение на его лице меняется. Он угрюмо морщит лицо. Но я делаю вид, что не замечаю этого и осторожно отвечаю: — Дневник. Нашел его в своей комнате… тайник в стене. — Тайник? Как ты его обнаружил? — удивлённо интересуется. — Ну, я… я поссорился с моими родителями и… Я разбил стену в своей комнате, вот как я его нашёл, — чувствую себя смущённым. Чуточку стыдно. Не могу поднять на него глаза. — Ты, должно быть, был ужасно разозлён, — почти сочувствующе произносит парень. — Да. Я никогда так не сердился, но думаю, что… это из-за… — заканчиваю отчаянным выдохом, глядя на дневник, словно он сосредоточие всего того, что случилось со мной до сегодняшнего дня. Но отчасти это правда. Я вспоминаю всё, что прочёл в этом дневнике. С января по апрель две тысячи двенадцатого года года моё сердце болезненно колет. — Ты представляешь… — не поднимая голову, бессознательно выдыхаю. — Представь себе, что короткий промежуток времени может в одночасье разрушить самые близкие отношения. Перейти практически от «родственных душ» к совершенно чужим людям. Вот ты признаёшь человека, а в следующую секунду больше не зовёшь его по имени, что ранее было обыденным делом. — Я не хочу говорить Гарри ни слова о том, что прочитал в этом дневнике. Неважно. Что он имеет отношение и связь к моему дому, но я не хочу рисковать. — Я никому не рассказал о дневнике. Даже моим родителям. Наконец-то смотрю на него; в его глазах немного печали и, если не ошибаюсь, сожаления. Я чувствую, что он тронут, только не могу понять, в каком смысле. Он застенчиво улыбается. — Тогда почему ты рассказываешь об этом мне? — следует тихий вопрос. Кусаю нижнюю губу, заворожено всматриваясь в его изумрудные глаза, и думаю. Да, я думаю, потому что… Мой ответ на его вопрос в том, что… Я не имею ни малейшего представления. У меня нет причин для этого. Так почему? Я не понимаю. Возможно, это было подсознательно или? Этот вопрос идёт в копилку экзистенциальных вопросов Гарри, у которых нет ответа. Это только потому, что… это он. Это действительно чертовски странно, но — мой ответ таков. — Потому что это ты, — произношу как можно осторожней, почти шепотом, эту фразу и коротко вздыхаю. А когда я вижу, как его глаза вдруг загораются, отвожу взгляд, сбитый с толку его внезапным физическим изменением. Всё те же тёмные круги под глазами, лицо по-прежнему мрачно, но… его сверкающие глаза — единственное, что излучает добродушие. По спине пробегает озноб. Это немного странновато. Чтобы отвлечься, собираюсь открыть дневник, но прежде чем я успею вставить ключ в замок, холодная рука Гарри мягко касается моей ладони и я дрожу от его прикосновения. Надеюсь, он этого не почувствовал. Наши глаза встречаются, его красивые зелёные глаза, пленяющие мои голубые, от которых на секунду спирает дыхание. — Иди домой, Луи. Я в порядке, — произносит он успокаивающим лёгким голосом, который слышится почти как мелодия. Волна дрожи пробегает по всему телу, я мотаю головой и делаю глубокий выдох, чтобы избавиться от этого странного чувства. Он смотрит на меня настойчивым взглядом, от которого я не могу оторваться. Пощёчина. Даю себе внутреннюю пощёчину, чтобы прийти в себя, хлопаю пару раз часто-часто глазами и сглатываю. — Хорошо. Но, нравится тебе это или нет, я всегда буду рядом. Отныне я тоже присматриваю за тобой, — говорю я, машинально сжимая его ладонь. Смотрю на свою руку сверху вниз, когда понимаю, что температура моей ладони повышается. Очень и очень медленно, но я это чувствую. Тотчас, смущённый и удивлённый, выпускаю его руку и поднимаюсь с дивана. Поднимаю свой рюкзак, закидываю его на плечо, и притягиваю к груди дневник. Замечаю тень улыбки на лице парня, пока тот смотрит на меня немигающим взглядом. Медленным шагом, по-прежнему глядя на него, направляюсь к входной двери. Я не хочу отрывать от него глаз, пока не уйду. С ним может что-то случится, когда я уйду, и меня совсем не успокаивает знать, что он тут один, пока я дома. Когда дохожу до коврика, Гарри смотрит на меня, а я ему в ответ улыбаюсь. И, доверившись ему и поддавшись слепой веры, напоследок произношу последнее: — Пока. Слово, произносимое его хриплым голосом, которое всякий раз сводит меня с ума.
