Пятнадцатая глава
11 февраля 2018 г., 14:48
19 июля 2012 года
Дорогой дневник.
Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я ненавижу его. У него нет права. У него нет никакого права на меня. Почему я позволил ему это сделать? Почему я допустил это? Кто сказал, что я должен был встать на колени перед ним и стать его мальчиком для битья… его вещью… его игрушкой? Тогда почему я ничего не делаю? Почему позволяю доминировать таким образом? Нет… нет, я не боюсь. Я просто… трус. Слабак. Ни на что не годен. Ничтожество, как он выразился. И я знаю, что не должен этого терпеть. Я должен встать, сопротивляться, доказать ему, что я сильный, что он не сломит меня. Даже те остатки самоуважения, которые у меня оставались, он полностью растоптал. С той ночи у меня нет чувства собственного достоинства. Он безжалостно уничтожил мою самооценку. Это произошло два месяца назад. До этого я думал, что самое худшее для меня уже позади — но по-крупному облажался. Ах, ах… Эти чёртовы воспоминания о той ночи снова преследуют меня, и вот — я начинаю плакать, хоть мне пора бы уже к этому привыкнуть. Ты помнишь, когда я говорил тебе, что его побои не были худшим в этой истории? Последние два месяца я не был готов писать об этом на твоих страницах, но сегодня — я готов. Это может показаться смешным, потому что ты — дневник и не ответишь мне. Но именно из-за этого мне не будет трудно написать тебе то, в чём не осмеливаюсь, не могу признаться никому на словах. Ты, по крайней мере, не станешь осуждать меня. Ночью того дня, когда Тоби поймал меня с Гареттом… Я думал, что мне приснился ужасный кошмар. Я помню это, как будто это было вчера. Слышу, как его хриплый голос шепчет мне на ухо что-то… омерзительное. Что-то, о чем я за всю свою жизнь никогда и говорить не думал. Так же, как не думал, что он может зайти так далеко. Я чувствовал, как его руки касаются моей кожи, поглаживая каждую часть моего тела. Чувствовал тяжесть, что вдавливала меня в матрас. Помню, как я сопротивлялся. Как кричал изо всех сил. Как пытался скинуть его с себя, но он был намного сильнее, вжимая мою голову в подушку так, что в какой-то момент мне показалось, что он собирается задушить меня. Я умолял его остановиться — мне было больно. Очень больно. Я до сих пор ощущаю в себе боль, которая разрывала меня изнутри. И его мерзкое и отрывистое, пропитанное алкоголем, дыхание, которое врезалось в мои ноздри… «— Раз уж ты так любишь члены, то наконец-то принесешь пользу. Это же то, чего ты хотел, разве нет?» Нет, мне не снился кошмар. Когда я проснулся на следующий день, всё тело сводило болезненными судорогами, а когда увидел кровь на белой простыне, то осознал, что это не кошмар. Это случилось. Он изнасиловал меня. Он изнасиловал меня, пока я был уязвим. Он изнасиловал меня во сне. И с тех пор он не останавливается. Он касается меня. Он бьёт меня. Он бьёт меня. Он касается меня. Он касается меня, а потом избивает. Всякий раз, когда я прохожу мимо него пьяного, я уверен, что не останусь невредимым. Он всегда находит повод поднять на меня руку. Всегда. Это мучительное испытание длится на протяжении двух месяцев, и он не намерен останавливаться. Я пытался вразумить его. Несколько раз. Говорил с ним о маме, я думал, что он любил ее. Я думал, он поймёт, что у него нет права делать это со мной. «— Думаешь, у меня был выбор? Ты думаешь, мне было приятно видеть, как она мучается, лежа при смерти? Она была не более чем грёбаным бременем, которое исчезло, когда она умерла!» — это всё, что я получил в ответ. Он никогда не любил маму. Он предал маму. Он предал нас. Он мне отвратителен. Мне отвратительны его руки, которыми он трогает меня. Мне отвратительно его дыхание. Мне отвратителен его запах. Мне отвратительно смотреть ему в лицо. Я виню маму в том, что она лгала ему. Но откуда она могла знать, что маленькая ложь может разрушить мою жизнь? Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Я ненавижу весь мир. И почему я ничего не делаю? Потому что он высасывает из меня всю энергию. И, будто этого было недостаточно, он питается моей слабостью. Моими слезами и моими страданиями. Поэтому единственный путь, для того чтобы исчезнуть, который я нашёл — это спрятаться в месте, в котором я сейчас нахожусь. Он не подозревает о его существовании. Никто не знает — кроме мамы. Мы его обнаружили, когда я был ещё ребёнком, это был наш маленький секрет. И теперь, каждый раз, когда я чувствую опасность и слишком слаб, чтобы противостоять ей, я закрываюсь в своей комнате и запираюсь в этом маленьком помещении. Он меня так и не нашёл и это выводит его из себя. Он выкрикивает моё имя, угрожает, но я не выхожу. Я даже ночую тут. Поэтому он крушит всё вокруг. И я всё слышу. Будто подрываются, установленные в доме мины. Иногда мне приходится оставаться здесь на целый день и поэтому я не ем и не забочусь о себе. Я много потерял в весе, и когда что-то глотаю, то меня мгновенно рвёт. Всё из-за него. Я ничего не могу сделать, пока он здесь. К сожалению… даже если я в безопасности в этой секретной комнате, я по-прежнему в ужасе от шума. Я подпрыгиваю и дрожу. Как сейчас, когда он что-то разбивает, до меня доносятся разные звуки, и меня это пугает. Похоже, он взял в руки молоток и бьёт им то, что не может уничтожить своими руками. Я слушаю все эти тяжёлые удары, сознавая, что он это делает только чтобы потрепать мне нервы. Я знаю, что он думает обо мне. И я не могу не вздрагивать от малейшего звука. БУМ! БАХ! КЛАЦ! БУМ! Этому просто нет конца. Я устал. Я хочу, чтобы он остановился. Дневник, я хочу покончить с этим раз и навсегда.***
БУМ! Я резко подпрыгиваю на стуле, чуть не свалившись с него. Учащённое дыхание, сердце бешено стучит в груди, а на лбу выступил пот — понадобилось несколько секунд, чтобы напомнить себе, что я нахожусь в классе. Несмотря на то, что не заметил, как уснул за своей партой, и все взгляды прикованы ко мне, я никогда не был настолько благодарен тому, что выдернуло меня из сна: я начинаю задыхаться, как будто оказался запёртым в комнате без воды и еды, и чувствую, что угасаю. Но, похоже, недобрый взгляд профессора литературы ничего хорошего не предвещает, и вот здесь, я под стражей, уже целый час застрявший за столом между двумя студентами. Первый уже вовсю спит, спрятавшись в капюшоне своей парки и так громко слушая музыку, что может показаться, что он без наушников. Второй громко жуёт жвачку и, кажется, больше заинтересован своим мобильником, чем книгой. А передо мной надзиратель — надменная старушка с откинутой головой и храпом, как у спящего медведя, над которой висят часы, отбивающие секунды в моем мозгу. Чем дольше смотрю на них, тем сильнее меня одолевают тревога и беспочвенный страх. Сердце сжимается, а дыхание перехватывает, и когда я осторожно осматриваюсь вокруг, у меня создаётся впечатление, что стены кабинета придвигаются друг к другу, сужая комнату. Нет, я не страдаю клаустрофобией, и комната не настолько маленькая, но… Чувствую себя ужасно, нужно срочно выбираться отсюда. И еще я подозреваю, что дневник, который спрятан у меня под курткой, вызывает это противоречивое чувство. С тех пор как он стал частью моей жизни, я частенько чувствую себя обескураженно… все это отнимает так много времени, что придется сидеть тут до темноты. Думаю, это уже слишком. Мне нужно уйти отсюда. Как можно незаметней, убеждая себя, что надзирательница спит крепким сном, и пользуясь тем, что другие слишком увлечены своими делами или ничего не делают (тем более что кабинет почти пуст), очень медленно перекидываю рюкзак через плечо, тихо встаю и, крадучись, пробираюсь к выходу. Наконец я снаружи… Делаю глубокий вдох, прислонившись затылком к двери — я думал, что мне станет лучше, если уйду, но нет, я чувствую себя ещё хуже. К горлу безотчетно подкатывает отвратительный комок тошноты, сглатываю, морщусь. Внезапно вспоминаю свой сон в классе — и последнее, что прочитал в дневнике, который я плотнее прижимаю к груди. Тоби изнасиловал Гарольда. Никогда… О нет, я не ожидал такого. Как он мог? Как можно быть таким чудовищем? Инстинктивно перевожу взгляд на дневник под курткой — и нескрываемое отвращение скручивает желудок болью. Меня сейчас вырвет. Чёрт, меня сейчас стошнит! Бегом в мужской туалет! Открываю первую кабину, склоняю голову над унитазом, опустошая желудок от бывшего обеда. Твою ж мать! Я выблевываю не только остатки еды, но и свои кишки, потому что желудок продолжает извергать содержимое, хотя уже абсолютно пуст. Чувствую, как стекают слезы по щекам. Я плачу. Плачу от безысходности, от печали. Я плачу, вспоминая об описанной Гарольдом боли, об истинном кошмаре, через который Тоби заставил его пройти: побои и изнасилование. Я плачу так, словно чувствую всю его боль. Я так больше не могу, я больше не могу сдержать слёзы. Спускаю воду, прижимаюсь спиной к стенке кабинки, обхватываю руками голову и закрываю глаза. Чувствую себя опустошенным, усталым, обостряются ощущения смятения и страха. Это как безумие, как бедствие, которое я не могу остановить. Слёзы продолжают скатываться по недавно высохшим щекам. Я не могу даже просто уложить в голове эти несколько строк, не представляю, как Гарольд пережил всё это. Он, должно быть, реально боялся за свою жизнь. Но что с ним случилось? Он и правда закончил свою жизнь в пожаре? Стоит лишь подумать об этом, как сердце разрывается на миллион кусочков и слезы с новой силой хлещут из глаз. Хочется закричать, но я держусь изо всех сил, судорожно запуская пальцы в волосы и до боли сжимая их на затылке. Вспоминаю слова Найла, что эксперты не обнаружили среди обломков пожара никаких человеческих останков. Хотя я всё ещё не могу этого понять этого, какая-то часть меня выдыхает с облегчением. Немного сбивает с толку беспокойство за парня, которого я никогда в жизни не видел и которого совсем не знаю. Но что-то заставляет меня чувствовать связь с ним. Слишком сильную связь. Не скажу, что это неприятно, скорее… смущающе. До сих пор. Не знаю, как долго я здесь нахожусь, но наконец, решаю закончить с этим, поднимаю голову к потолку и глубоко вдыхаю, пытаясь контролировать свои эмоции. Покидаю кабину, подхожу к раковине, чтобы ополоснуть измученное лицо холодной водой и смыть следы слёз. Чёрт! Медленно поднимаю голову и смотрю на себя в зеркале. Смотрю себе в глаза. И… не узнаю себя. Передо мной парень с каштановыми волосами и несколькими прядями, спадающими на лоб. Бледное узкое лицо, черты которого становятся острее. Холодные пустые голубые глаза. Маленький вздернутый нос и тонкие губы, потрескавшиеся от холодной зимы. Этот парень так похож на меня, но я его не узнаю, нет. Всматриваюсь в самую глубь зрачков — и не узнаю себя. Впечатляет, как за несколько дней, испытав много сильных потрясений в жизни, ты полностью меняешься. Подобно существованию Гарольда, которое кардинально изменилось — его достоинство и самоуважение были разбиты. Тот Луи Томлинсон, которым я был прежде, исчез с того дня, когда мы переехали в новый дом. Физически он всё ещё здесь, но морально — кто-то другой. Это страшно, меня бросает в дрожь. Моё существование вращается вокруг этого дневника, вокруг Гарольда… Я хотел бы повернуть время вспять, как минимум на двадцать четыре часа назад, и ощутить это чувство нормальности, беззаботности, как когда-то. Но это невозможно. И с каждым уходящим днём я всё больше убеждаюсь, что покорно погружаюсь в эту тёмную спираль, которая полностью поглощает меня.Lana Del Rey — Dark Paradise
Выйдя из туалета, я готов немедленно уйти отсюда. Коридор абсолютно пустой, точно так же, как и туалет, в котором я ранее оставил следы своего нахождения, и, надеюсь, никто не поймёт, чем я там занимался. Когда прохожу мимо ряда шкафчиков, на меня обрушивается невыносимая боль, затмевающая все мысли и чувства. Невыносимые страдания, потому что впервые за несколько недель у меня хватает смелости приблизиться к тому шкафчику. Медленно двигаюсь по направлению к нему и чувствую, как в животе затягивается узел, так туго, что когда подхожу к корзине с цветами, опускаюсь на колени. Не знаю, как долго я в таком положении смотрю на дверцу шкафчика, но я снова чувствую нахлынувшую на меня необоснованную вину. Глаза неприятно щиплет, словно всё ещё невыплаканные слёзы хотят пробиться наружу. Несмотря на мои старания держаться, я всхлипываю и дрожу, и, как если бы мне стыдно, прячу лицо, уткнувшись носом в колени. Соберись, Луи. Чудовищные картинки того, что Тоби делал с Гарольдом, начинают вырисовываться в моей голове, и это буквально пытает меня. Убивает меня. Но я знаю, что они не обо мне, они о Гарольде. Именно он прожил всё это, не я. Почему же я всё это чувствую? Почему всё это влияет на меня так сильно, чёрт возьми? Почему я? Если бы я только мог получить ответ. Всматриваюсь в надпись, выгравированную на шкафчике в память о Гарольде, как будто он мог ответить на моё отчаяние. Но это всего лишь шкафчик. Чёрт, я смешон. К счастью, вокруг меня никого нет. Не то чтобы мне неловко, но… я не хочу, чтобы меня тут застукали, меня это беспокоит. Всё, что я хочу, это быть с ним наедине. Запереться в этом пузыре, который связывает меня с ним, как когда я читаю его дневник. Слабо улыбаюсь этой мысли и делаю вдох, чтобы отважиться на слова: — Привет… — начинаю шёпотом. Слегка хихикаю, глядя вниз на переплетённые пальцы, а затем продолжаю: — Прости. Извини, что не пришёл к тебе раньше. Я… Я был немного ошеломлён. Ты знаешь… — выдыхаю от разочарования и смеюсь над собой. Вот он я — говорю с шкафчиком. Это не так-то просто. Я никогда не думал, что буду заниматься чем-то подобным. Я никогда не был на чьей-то могиле, не говоря уже о том, что не сидел у постели умирающего. Я даже не смог сказать «прощай» своей бабушке, когда она умирала. В тот день я был на занятиях. И, оглядываясь назад, я чувствую себя только хуже, потому что… Один Господь знает, как я хотел бы, да — хотел быть у её постели и иметь больше времени, чтобы попрощаться. Она одна понимала меня. Она одна внимательно слушала меня. Только она пыталась понять меня, даже если порой это было трудно. Если сегодня она была бы ещё жива, она бы обязательно помогла мне. Помогла бы мне выбраться из всего этого, просто словами, которые никогда не ранили, которые всегда были обнадёживающими и искренними. О, да, это то, чего мне не хватает в моей жизни! По щеке скатывается одинокая слеза, и я сглатываю, быстро смахивая её. Нет, мне не нужно думать о моей бабушке, иначе не могу уснуть всю ночь. Я должен немедленно взять себя в руки. Снова вдыхаю, прежде чем продолжить: — Так вот, да, ты же знаешь. Я нашёл твой дневник. И… — чувствуя себя совершенно обессиленым, не могу смотреть на шкафчик. Поэтому перевожу взгляд в сторону дневника, рассеянно поглаживая замок. — Даже не знаю, что сказать тебе, разве что… Мне искренне жаль, что тебе пришлось столько испытать одному. Эм… Без понятия, почему извиняюсь за это, ты наверняка считаешь меня глупым, но… Твои строки… Ты просил о помощи. Ты продолжал кричать, и никто не смог услышать твоей беды. С каждым последующим словом моё сердце бьётся сильнее, поэтому пытаюсь сдерживать себя, а в горле образовывается знакомый болезненный ком, не дающий спокойно сглатывать. Глаза немного щиплет. — Мне так жаль, и… — Голос дрожит, но, невзирая на это, продолжаю: — Да, я чувствую себя виноватым, и так не должно быть, я это знаю. Но это сильнее меня. Ты всё это время был один. Твой единственный источник утешения, твой лучший друг — этот дневник, — я ненадолго прерываюсь, чтобы перевести дыхание и усмирить биение сердца. — Дневник, который должен был быть найден. И я — тот, кто его нашёл. Ты оставил мне выбор: отказаться или ответить на твой призыв. Я не хотел тебя бросать, сам не знаю почему. Иногда мне кажется, что ты и я, мы связаны. Это то, что я чувствую. Ощущение, что ты рядом со мной каждый раз, когда я читаю оставленный тобой дневник, даже если это причиняет боль. И я никак не пойму (и, видимо, никогда не пойму) — почему я? Что… Чего ты хочешь? Я не знаю, какова твоя последняя воля, что заставляет меня читать. Какова твоя цель? Последние слова слетают с моих губ отчаянным шёпотом. Конечно, я читаю дневник каждый день, сколько могу, но до сих пор не понимаю смысла этого сообщения: «Решение зависит только от тебя. Ответить мне. Или уйди». Ответить… Ответить на что? На его зов? Но как? Как мне это сделать? Мне необходимо выяснить, что же всё-таки случилось с ним, чтобы получить ответ? Он написан в дневнике? Я не знаю, хватит ли сил продолжать читать его, после всего, что я в нём открыл. Знать, что ты подвёргся сексуальному насилию со стороны этого ублюдка слишком тяжело, чтобы вынести это. Я больше не хочу читать. Я не хочу читать эти строчки, пропитанные такой болью и закапанные слезами. Пожалуйста, Гарольд. Помоги мне узнать, что мне делать. Потерянный, закрываю глаза и пытаюсь проглотить жёлчь, которая поднимается у меня в горле. В отчаянии приближаюсь к шкафчику, нерешительно протягиваю руку и касаюсь металлической дверцы, глупо надеясь, что он ответит на мои вопросы. — Прошу тебя, — тихо произношу, словно молитву, — дай мне какой-нибудь знак. Подсказку. Хоть что-то. И жду. Не знаю, чего, но я жду. Проходят секунды, и зияющая дыра в моей груди становится всё больше и больше, будто Гарольд снова отдаляется от меня. Будто убегает от меня. Мне становится больно. И что же ты думал? Это всего лишь шкафчик. Думаю, это всё настолько овладевает моим разумом, что я ничего не могу с этим поделать. Вздыхаю от разочарования и опускаю руку. Собираюсь встать, чтобы уйти, но во мне просыпается внутреннее чутьё, и дрожь пробегает по моему позвоночнику. Хмуро смотрю на корзину с цветами и записками, и затем, поразмыслив, протягиваю руку к одной из них. Аккуратно разворачиваю её — и удивляюсь тому, что вижу. Она пустая, но… не совсем. Размазанные чернильные кляксы, которые едва просматриваются, но, явственно присутствуют на большей части записки. Странно. В прошлый раз такого не было. Кладу бумажку, хватаю ещё одну и нахожу то же самое. Действительно странно. Как же так случилось? Мои чувства обостряются, и я ощущаю как в другой руке тяжелеет дневник. С подозрением бросаю недоверчивый взгляд на него, а потом на записки, пытаюсь понять, откуда появились следы чернил. После пары минут размышлений мой взгляд, мечущийся от одного предмета к другому, становится более настойчивым. Вдруг в голову само собой приходит сумасшедшее объяснение, которое взрывает мой разум. Нет. Невозможно. Молниеносно возвращаю записки на прежнее место в корзину. Нет, это полный бред. Это невозможно. Это настолько немыслимо и глупо, что я, похоже, не сумею это признать. От волнения сердце начинает биться вдвое быстрее, и я решаюсь в этот раз действительно свалить отсюда. Я должен вернуться домой. Быстро встаю. Слишком быстро, потому что нечаянно толкаю ученицу, идущую в мою сторону, и её вещи падают на пол. — О нет, прости. — Ничего, мне надо было смотреть под ноги. Опускаюсь, принимаясь подбирать рассыпавшиеся листы из папки. Ого, это оценки. И, что странно, по непонятной причине уделяю большое внимание документу с оценкой за экзамен, который я держу в руке. Четырнадцать правильных ответов из двадцати по химии. Приподнимаю бровь, отдавая ей листы, а она застенчиво улыбается: — Ах, всё нормально. Это моя не самая высокая оценка, чтобы ты знал, — она усмехается. — О, не волнуйся. У всех нас есть недочеты в том или ином предмете, — отвечаю с улыбкой. В то время, пока мы выпрямляемся, я задумываюсь. Она кажется мне знакомой. Идеальная оливковая кожа, карие глаза и вьющиеся волосы до плеч… — Ты капитан команды черлидеров и подруга Лиама? — задаю вопрос. Она чуть вскидывает брови, удивленно рассматривая меня. Кажется, я помню, как видел её во дворе лицея, в обнимку с ним. — Даниэль, да? — Да. А ты? — Луи. Новенький, перевёлся сюда три месяца назад. Она улыбается и пожимает мне руку. — Да, Лиам немного рассказал мне о тебе, но из головы вылетело, извини. — Что ты, всё в порядке. Сойдёмся на том, что мы не часто пересекаемся, так как не посещаем одни и те же занятия. — Откуда ты узнал, что… Ну, что мы с тобой никогда не встречались раньше? — Ты носишь его свитер. Тот, который он надевает после своих тренировок, и когда мы вместе куда-то идём с Найлом и Зейном, я частенько тебя вижу. — О, — восклицает она. — Вы прекрасная пара, — слегка растерянно говорю, просто чтобы сконцентрироваться на ней и отвлечься от этой путаницы в голове. — Так мило с твоей стороны! Но знаешь, мы с Лиамом на самом деле не встречаемся. Так как команда черлидеров поддерживает футбольную команду, мы решили сделать вид, что встречаемся, чтобы повысить нашу популярность. Но это вовсе не проблема, потому что мы друзья со школы, так что… Рассеянно мотаю головой, стараюсь изо всех сил казаться непринуждённым и заинтересованным, но все мои мысли фиксируются на другом: свисающий с её шеи кулон — круг, а внутри цифра тринадцать. Сосредотачиваюсь, изучая его. Краем глаза замечаю, как девушка тоже опускает на него взгляд, а потом смотрит на меня, зажав кулон между пальцев. — М-м-м, — она смущённо пожимает плечами. — Это подарок на моё тринадцатилетие. — Многие люди суеверны. — Я не из их числа. Для некоторых тринадцать — число, приносящее неудачу, для меня — как раз наоборот. Это звучит странно, но… вот так вот. Я понимающе киваю — но даже если она права, я нахожу это странным. В конце концов, не у всех одинаковые убеждения. Но я не могу оторвать глаз от её кулона, и я не понимаю, почему. — Извини, мне нужно идти, иначе я опоздаю. Была рада встретиться с тобой, Луи. — Я тоже. Пока. Она продолжает свой путь, не оглядываясь, пока я смотрю на её прекрасную фигуру и как каштановые кудри подпрыгивают, словно пружинки, в такт шагам. И тут моё внимание привлекает рисунок на спине девушки. Сине-красный свитер с номером капитанской футболки Лиама. Ноль два. Меня словно пронзает электрическим разрядом. Смотрю на это число без всякой причины, пока Даниэль не уходит из коридора. Как странно, всё в точности как с кулоном. Как будто… как будто он говорит со мной. Трясу головой и сильнее сжимаю дневник, глядя на шкафчик Гарольда. Погружённый полностью в свои размышления мозг внезапно осеняет разгадка: 14 февраля 2013 года. Не теряя времени, раскрываю дневник и нахожу эту дату. Но, не успев дочитать строчку, чувствую, как учащённо бьётся мое сердце. Пронизывающая волна страха охватывает меня, я пытаюсь закрыть дневник, пока ещё есть время — но что-то мешает мне это сделать. Что-то, связанное с моей интуицией. Я будто слышу голос Гарольда, умоляющий меня, кричащий о помощи. Проходят минуты, и когда я дочитываю до последней строки, во мне как будто всё исчезает. Внутри меня лишь пустота, от которой подкашиваются ноги, и я плавно опускаюсь вниз. Скольжу спиной по шкафчику, пока моя задница не почувствует холодный пол коридора. Шокированному, с невидящим взглядом в пустоту мне кажется, что я едва могу дышать. А что самое странное: мне не больно. Несмотря на то, что я только что обнаружил, — то, о чём даже подозревать не мог, хоть и часть меня знала, но отказывалась признавать это, я ощущаю что-то вроде… освобождения. Словно тяжёлый груз сваливается с плеч, давая мне, наконец-то, свободно вдохнуть. Но это не мешает чувству тревоги и беспокойства охватить меня. Я не могу поверить. У меня есть доказательство, прямо перед глазами… но отказываюсь в это верить. Разбитый и желающий разрыдаться закричать, поворачиваю голову к его шкафчику, будто он действительно там стоит. Гарольд, что ты сделал?***
Я не хотел ехать на автобусе. Остановил первую же машину и должен был заплатить водителю пятнадцать фунтов стерлингов, чтобы он отвез меня в церковь. Все мои оставшиеся карманные деньги, но это не так важно — я не хочу терять время. Доехав до часовни, быстро выскакиваю из машины, не забыв прокричать «спасибо», и мчусь к входу. Буквально врываюсь внутрь и, захлопнув за собой дверь, пытаюсь отдышаться и сохранить спокойствие. Я злюсь. Не знаю, должен ли злиться на него, но это то, что я чувствую. Прохожу вглубь церкви, оглядываясь вокруг, но нигде не нахожу… Где вы? Двигаюсь дальше, прохожу мимо комнаты со стеклянными дверями, которые уже видел раньше, но не обратил внимания. Интуитивно подхожу к ней — и нахожу сидящего за столом священника, который разговаривает с семейной парой с детьми. Не задумываясь, вхожу в комнату и прерываю их разговор. — Я должен поговорить с Вами, — говорю холодно — слишком холодно — глядя на священника. — Луи, — говорит он, после того как щурится и оглядывает меня, словно впервые видит. — Я тоже рад тебя видеть. Но я попрошу тебя подождать, у меня встреча. В совершенно бессознательном порыве швыряю дневник Гарольда на его стол, заставляя маленькую семью рядом со мной подпрыгнуть. — Я знаю, что он сделал, — тут же признаюсь я. Успеваю заметить, как лицо священника постепенно искажается, но он бесстрастно взирает на дневник, без малейшего намёка на удивление или непонимания. Я был уверен в этом. Он знал всё с самого начала. Он знал, что этот дневник должен быть найден. Он знал Гарольда лучше, чем как он заставил меня поверить. Теперь это объясняет его подозрительные взгляды, направленные на меня каждый раз, когда я читал дневник в церкви. Он прочищает горло, и, не глядя на меня, сосредотачивает всё своё внимание на паре, которая по-прежнему озадачена ситуацией. — Хм, мистер и миссис Рейнольдс, сделаем так, как мы договорились? Крестим маленького Мэтью через две недели, или вы хотите обсудить другую дату при следующей встрече? — Нет-нет-нет, всё прекрасно, — отзывается мать. — Хорошо. — Большое спасибо, отче, — отвечает муж, пожимая ему руку. — Поехали домой, — обращается миссис Рейнольдс к своим детям, и семейство выходит из комнаты. Священник слегка улыбается и закрывает дверь, прежде чем с отсутствующим взглядом вернуться обратно за стол, не осмеливаясь даже взглянуть на меня. Но я не хочу отступать. Не спускаю с него глаз. — Вы же знали об этом, не так ли? — спрашиваю, не дожидаясь его слов. — Луи, пожалуйста… — Даже не смейте извиняться, отче. Он написал это чёрным по белому в своём дневнике. Он пришёл к вам, прежде чем сделать это! — Если ты обнаружил это в дневнике, зачем спрашиваешь меня? — интересуется, наконец-то взглянув на меня. — Потому что я хочу знать, к чему вся эта ложь. Почему вы заставили меня поверить, что вы едва знаете Гарольда, даже его имя? Вы ясно дали понять, что этот дневник под носом совсем не удивил вас. Почему? Я не удивлюсь, узнав, что вы знаете, что с ним случилось после всего случившегося. Как он смог выжить после пожара? И откуда… откуда вы знаете моё имя? В голове бесконечно всплывает множество вопросов, я тихонько стону сквозь зубы от разочарования, что меня проигнорируют и я останусь в незнании. Мужчина отводит взгляд в сторону и скрещивает руки на груди, а я улавливаю, как он глубоко вздыхает, пока тень непонятных, совершенно нечитаемых эмоций мелькает в его глазах. Он проводит рукой по лицу и, по-моему, выдыхает от безысходности. Сглатывает и, наконец, решает ответить мне взглядом, бесстрастным, в отличие от моего настойчивого, который я не скрываю. — Ты знаешь, — говорит после молчания, которое, казалось, продлилось целую вечность. Хмурюсь и вопросительно смотрю на него. —Простите? — Я наслышан о тебе. И ты знаешь, кто этот человек. Что? Мрачнею сильнее и с подозрением окидываю священника взглядом, в голове всё перемешивается, а сердце сжимается от резко обострившегося чувства опасения и иррационального страха. О чём он говорит? — Я не знаю. — Конечно, знаешь. Но пока не догадываешься, — не спеша обойдя стол и встав передо мной, он продолжает: — Ну, или… отказываешься себе в этом признаваться. — М… — Луи, — мягко перебивает он меня и вздыхает: — Ты прав. Я знаю об этой истории. Знаю то, что сделал Гарольд. Знаю про дневник. Знаю, что ты сделал выбор, решив его прочесть. — Как? — Я не могу сказать тебе большего., но ты вовлечён в это. Ты решил ответить на его мольбу. Поэтому тебе необходимо найти все ответы самому. — Что, если я не справлюсь? Я… я понятия не имею, что мне делать. Как я могу помочь ему, если я не знаю, какова его цель? Он подходит ко мне и кладет руку мне на плечо, внимательно наблюдая за мной. — В Новом Завете в Евангелии от Иоанна говорится: не надо видеть, чтобы поверить. Нужно верить, чтобы увидеть. Глава 20, 19:29. Понимаешь, что это значит? — спрашивает спокойным и тихим голосом. — Более-менее, — пожимаю плечами. — Но я не совсем понимаю, к чему вы клоните. — К тому, чтобы ты верил в то, что ты чувствуешь — в свои инстинкты. Оглянись вокруг. Оглянуться вокруг… Что это значит? Что он хочет, чтобы я увидел? Что-то, что прямо перед мной, но чего я не вижу? Не ясно, что могло ускользнуть от меня, но всё же. Мной овладевает странное чувство, растекающееся вверх по позвоночнику, проникает в часть мозга, где моё сознание — и меркнет. Эта странная дрожь внезапно прорывается через ограду — барьер, который защищал целостность сознания. На этот раз уже нет места для любой рациональности. Как будто… как будто священник был прав. Я, возможно, понимаю, что происходит, или, точнее, что завело меня так далеко. Или пока не понимаю. Ты знаешь. Но отказываешься себе в этом признаваться.Hurts — Mercy
Я наконец-то возвращаюсь домой. Когда переступаю порог, возникает ощущение, что моя голова сейчас взорвётся. Слова священника эхом прокручиваются в голове, не покидая сознание. По дороге домой я сделал абсолютно всё. Я испробовал всё, пытаясь выяснить, что кроется за его недомолвками. В чём он стремится мне признаться, не говоря слишком многого. Но он ни словом не обмолвился о главном. Или же… я знаю это, но отказываюсь признать это, как он и сказал. Если так, то, что тогда я отказываюсь себе признавать? На что я должен открыть глаза? Оглянись вокруг. Когда эта фраза проносится в голове, я не могу не вспомнить, о чём сразу же подумал, когда священник произнёс эти слова, но промолчал об этом. Сердце начинает неприятно покалывать. Где-то в глубине души, частью мозга, барьер которого был прорван озадачивающее странной дрожью, я думаю, что, в конце концов, понял, от чего сердце пропускает несколько ударов. Это поражает меня своей очевидностью. Словно удар молнией, но всё же… всё же я… Нет. Невозможно. Это… Этот человек должен быть связан со всем этим. Домом, духом Тоби, дневником и присутствием его хозяина, столь близким ко мне, но в то же время кажущимся таким далёким: похоже, что я ощущаю духовную связь с Гарольдом, когда читаю его дневник. Чёрт! В моём окружении есть только один человек, который более или менее связан со всеми этими вещами. Это… Чёрт! Я даже не могу произнести. Нет. Нет, нет, нет! Это бессмысленно! Этого не может быть! Он не может… Он… Моё дыхание сбивается, и, кажется, я сейчас упаду в обморок. Отрываю спину от двери и иду к себе в комнату, покачиваясь из стороны в сторону. Но всё вдруг становится зыбким, зрение размывается, а голова кружится. Что происходит? Мне надо на что-то опереться, иначе я… Когда чувствую, что начинаю терять сознание, я сбрасываю рюкзак на пол и цепляюсь руками за обеденный стол. В тут же секунду достаю из-под куртки дневник и бросаю его на стол, вжимаю голову в плечи и судорожно зажмуриваю глаза, тяжело и часто дыша. Я чувствую, что окружающая меня атмосфера внезапно становится невыносимо тяжелой и давящей. Но на этот раз отличается от всех форм присутствия, которые я чувствовал раньше в этом доме. Здесь кто-то есть, рядом со мной. Но когда я говорю «кто-то», это не похоже на взгляд или присутствие духа Тоби. Рядом со мной на самом деле есть кто-то ещё. И похоже, он не один. Когда я вновь открываю глаза, в доме что-то меняется. Мне не нужно поднимать голову, чтобы это понять. Мне больше не больно. Голова уже не кружится и картинка перед глазами не плывёт. Что только что случилось? Выравниваюсь во весь рост — и то, что я вижу, шокирует. Мебель поменялась, дом окутывает подозрительно холодная атмосфера, что придаёт ему вид отдалённости и жуткой заброшенности. Дневник исчез со стола. Телевизор показывает футбольный матч, и… На диване. Сидит. Человек. Но я не вижу его лица, только затылок. — Гарри?.. — шепчу испуганно. Гарри стоит возле плиты и что-то готовит. Но он меня не слышит. Почему? Что он здесь делает? Что… Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Я не понимаю, что со мной происходит, но в то же время я, подстёгнутый адреналином и страхом, медленным шагом бесшумно приближаюсь к парню. И, как только оказываюсь рядом, пораженно пялюсь на него. Сердце бешено колотится из-за нахлынувшей волны неконтролируемых эмоций, когда я скольжу по нему взглядом. На нём белая рубашка со засохшими следами крови. Боже мой! Рукава закатаны, и я могу разглядеть приличные синяки и ссадины на его руке. У него подбит глаз и разбиты губы. Блять! — Гарри? — голос испуганно дрожит от увиденного. Но он не отвечает. По венам разливается неприятный холодок. Он не отвечает мне не потому что игнорирует меня, нет. Он не отвечает мне, будто не слышит меня. Не знаю, почему так думаю, просто чувствую. Чтобы убедиться в этом, зову его ещё раз: — Гарри, ты меня слышишь? И по-прежнему безрезультатно. Отсутствие ответа или хоть какой-нибудь реакции ещё раз подтверждает мои сомнения. Он выпускает что-то из своих рук — я был настолько сосредоточен на его физическом состоянии, что не обратил внимания на то, что он делает, затем он движется по направлению ко мне, и у меня чуть не останавливается сердце, когда я вижу и чувствую, как он проходит сквозь меня. Чёрт! Сильно вздрагиваю всем телом и громко охаю от шока, словно только что пролетел двадцать метров. Прижимаю руку к груди, ощущая, как бешено стучит мое сердце, норовя выскочить, — и содрогаюсь, когда Гарри снова предстаёт передо мной, вставая возле плиты и держа что-то в руке. Блять! Он прошёл через меня, как облако дыма! Это неправда, это сон! Этого не может быть! Какого чёрта здесь происходит? Мне нужно несколько секунд, чтобы перевести дыхание и вернуть контроль над собой. Затем, после минутного раздумья, нервно осматриваюсь вокруг, и думаю, что понимаю, что происходит. Так, как будто я призрак воспоминаний об этом доме. Довольствуясь этой гипотезой и не желая задавать больше вопросов, я с любопытством разглядываю Гарри, который стоит над кастрюлей. Пахнет супом. Он готовит суп. Насупившись, решаю считать, что мне это снится, и недоверчиво наблюдаю за развернувшейся предо мной сценой. Сценой, которая почему-то кажется мне подозрительно знакомой. Гарри слегка поворачивает голову, его лицо морщится и напрягается от страха или опасения — я не уверен. Всё, что я могу утверждать, это то, что он настороженно наблюдает одними лишь глазами за сидящим на диване человеком, будто хочет убедиться, что тот сосредоточен на футбольном матче. Я вижу, как парень вытаскивает из кармана штанов синий флакон, открывает и вытряхивает его содержимое себе на ладонь. Это уже второй раз, когда у меня складывается чувство дежавю. Сердце пропускает болезненный удар, после того как до меня доходит, что он собирается сделать. Нет… Он ставит флакон с синими и красными пилюлями на стол и одну за другой растирает их в порошок и высыпает в суп. Затем добавляет крем и ложкой всё это перемешивает. Нет, пожалуйста! — молю его беззвучно. Я не могу повысить голос. И даже если бы смог, он бы не услышал меня. Парень выключает плиту, наливает зелёную жидкость в тарелку, прежде чем с великим усилием садится за обеденный стол. Ему больно. Он еле держится на ногах, но пытается сохранить равновесие. Сердце скручивается в тугой жгут, когда вижу его в таком состоянии. Сущий кошмар! Он физически полностью сломлен. Мне хочется плакать, обнять его и срочно везти в больницу. Меня просто разрывает изнутри — видеть его таким убитым, что-то с болью обрывается в моём животе. — Готово, — говорит он со скрываемой пренебрежительностью и ставит тарелку на стол. Мужчина встаёт с дивана и подходит к столу. Я перестаю дышать, когда узнаю его лицо. Худое лицо с жёсткими чертами, короткие и грязные волосы, родинка на правой щеке. Черт побери. Тоби. Он беззаботно сидит перед тарелкой. — Ложки нет? — холодно спрашивает у парня, поднимая бровь и смотря на него с явным садизмом. Гарри послушно подходит к ящику, пока Тоби обводит его взглядом с ног до головы, едва скрывая злобный блеск в глазах. Во мне вскипает сильный гнев и возмущение. Сжимаю кулаки и сцепляю зубы, норовясь поддаться искушению наброситься на него и хорошенько врезать по его самодовольному лицу. Чёртов мудак. Гарри возвращается со столовой ложкой, которую протягивает ему. И, несмотря на огромную ненависть, которую я испытываю к этому человеку — монстру, который не заслуживает ничего, кроме гибели в аду, — я не могу унять беспокойство и боюсь того, что он готов вот-вот проглотить. Нет… Мужчина начинает есть суп, проглатывая ложку за ложкой, слегка морщится. Он должен бы почувствовать вкус таблеток, которые Гарри добавил в еду, но он без каких-либо эмоций продолжает опустошать тарелку. Я перевожу взгляд на Гарри, который, стоя в сторонке на кухне, скрещивает руки, разом делаясь маленьким, как муха. Онсмотрит на мужчину пристально, не моргая, и мне кажется, что я замечаю тень ухмылки на его лице. Его взгляд — опасно чёрный, раскрывающий всю ту ненависть, что всё это время крылась в глубине его души. Его лицо — всего лишь маска, за которой прячется полностью разбитый подросток, который ищет только месть и справедливость. Пугающе. Сбоку доносится хрип, исходящий от Тоби. Я не знаю, сколько прошло секунд, но когда устремляю на него взгляд, всё словно происходит в ускоренном режиме. Мужчина, лежащий на полу, задыхается, его глаза окрашиваются в красный цвет, и, корчась от боли, он крепко прижимает кулак к своему сердцу. Гарри стоит на коленях рядом с ним — а на лице всё та же улыбка, не выражающая никаких эмоций. И я парализован этой шокирующей и поражающей сценой. Гарри одаривает его садистским взглядом, почти коварным. На мгновение у меня складывается впечатление, что не знаю этого человека, что передо мной психопат. Этот парень отличается от Гарри, которого я встретил. Нет, Гарри не монстр, он лишь хочет наконец стать свободным. Парень наклоняется к лицу Тоби, его улыбка исчезает, уступая место некой потерянности и боли. И моё сердце сжимается. — Я надеялся, что до этого не дойдёт. Но ты не оставил мне другого выбора. Тоби, задыхаясь и умирая от нехватки воздуха, находит силы, чтобы схватить Гарри за шею и сжать. Он так сильно сжимает, что Гарри закатывает глаза от боли и хрипло вдыхает крупицы воздуха, пытаясь освободиться от его ладоней. Он так сильно сжимает, что Гарри не находит в себе сил сопротивляться. Дальше задыхаться начинаю я. Горло стягивает спазмом, я рвано дышу и чувствую, как кровь пульсирует в висках, а в глазах мутнеет. Чудом не падаю на пол, успевая схватиться одной рукой за стол. Другой рукой держусь за шею в попытке избавиться от невидимой силы, которая пытается меня убить. Краем глаза я вижу, как Тоби, медленно и с усилием открывающему рот, удаётся вытолкнуть последние слова: — Т-ты… за… это… п-поплатишься… Затем, умирая от разъедающего его изнутри яда, Тоби закрывает глаза, и постепенно его дыхание затихает. И это — облегчение. Пока моё дыхание приходит в норму, замечаю, как Гарри, морщась, массирует свою шею. Как только боль проходит, он склоняется над мужчиной и меланхолично шепчет, с лёгкой толикой облегчения: — Я заплатил достаточно, поэтому, думаю, одним ушибом больше, одним меньше — это не изменит ситуацию, — после недолгого молчания слабо добавляет: — Но сейчас не я умираю. Умираешь ты. Внезапное головокружение заставляет меня пошатнуться и привалиться спиной к столу позади. В этот миг всё вокруг снова окрашивается в прежние цвета. Атмосфера меняется, и я не успеваю отдышаться. Сердце пропускает удар и ухает куда-то вниз, когда ощущаю Гарри и его ледяную ауру рядом со мной. Его лицо в нескольких сантиметров от моего. Он наблюдает за мной с сожалением и печалью, которые я сейчас отчетливо читаю в его грустных глазах. Я едва успеваю собраться с мыслями и прийти в себя, чтобы услышать его шёпот: — Прости меня, Луи… …от которого проваливаюсь в чёрную дыру… — …Луи. Луи! Узнаю голос отца и резко распахиваю глаза, принимая сидячее положение. Мне хочется подняться на ноги, но тело мигом наполняется слабостью, а голова идёт кругом. Чувствую руки моих родителей, пытающихся удержать меня на месте. — Луи, ты в порядке? Что случилось? — волнуется мама. Тревожно оглядываюсь вокруг себя, интуитивно коснувшись шеи. Ничего. Обнаруживаю себя сидящим на полу кухни. Чёрт, я упал в обморок. Что сейчас произошло? Всё, похоже, вернулось в норму. Задыхаясь от паники, пытаюсь прийти в чувство и собрать мысли в кучку. Гарри… — Гарри… — бормочу между двумя вздохами. — Что? Устремляю на родителей помутневший взгляд, умоляя их выслушать меня, и готовлюсь сказать то, чему нельзя найти объяснение: — Гарри, он… Гарри, он… — Что? Подожди, Луи, о ком ты говоришь? — Гарри? — переспрашивает мама. Шумно выдыхаю через нос. — Гарри! Парень, что живёт в доме через дорогу от нас, он… — к сожалению, я теряю контроль над эмоциями и начинаю паниковать. Сон. Должно быть, мне это приснилось, да? Это был сон. Нет, мне ничего не приснилось. Я знаю, что я видел. — Он… он был здесь… В-вы его не видели? Родители обмениваются быстрыми взглядами, полными недоумения и удивления. Ловлю на себе жалостливый взгляд отца. — Луи, в доме напротив никто не живёт. Что? Конечно, живёт! Что, но… Что значит — в доме напротив никто не живёт? Невозможно! Гарри был здесь пару минут назад! С… с Тоби. И теперь меня настигает истина, что разрывает сердце. Истина, которая кажется невозможной и непостижимой для осознания: то, что я только что видел, не было сном. Это случилось на самом деле. Но это не была реальность. Я видел, как Гарри убил Тоби. Я видел именно тот сценарий, который Гарольд написал четырнадцатого февраля две тысячи тринадцатого года в своем дневнике. «Ты не должен видеть, чтобы поверить. Ты должны верить, чтобы увидеть». Ты это знаешь, но отказываешься себе в этом признаваться. Оглянись вокруг себя. Всё наконец-то приобрело смысл. В первые дни, когда мы обустраивались в новом доме, я чувствовал, как кто-то наблюдает и повсюду следует за мной. Его внезапный переезд в дом через дорогу от нас. Его неоднократные исчезновения. Его странное, даже бессвязное поведение. Он, его присутствие и всё, что он говорил мне. Смерть его матери и его высокомерный и неряшливый отец. Его отчим. Тупица! Почему я раньше этого не понял? Это же было очевидно! Священник был прав — я отказывался это признавать. Адреналин враз застит мой разум, и я, удивив своих родителей и даже не дав время на раздумья, хватаю дневник со стола и решительным выбегаю из дома.***
Цветы, которые я недавно видел невероятно яркими и красочными, сейчас потеряли свой блеск, стали холодными и увядшими. Обвожу здание вопрошающим взглядом, не задумываясь, вышибаю дверь, и влетаю внутрь, остановившись посреди первого этажа, тяжело дыша и с громко бьющимся сердцем. Холодность и спокойствие этого места поражают меня настолько, что я содрогаюсь. Замечаю, как изо рта выходит пар. Оглядываюсь, и всё, что я вижу — голые стены. Никакой мебели. Никакого света. Никаких следов присутствия хозяина в доме. Такое ощущение, что Гарри здесь никогда не жил. И это меня даже не удивляет, поскольку теперь я знаю: я не в себе. Озноб разъедает изнутри, но мне нужно собрать все силы, чтобы не позволить слезам скатиться по щекам. Не знаю, являются ли этому причина мои эмоции или же отрешённость этого места. Серьёзно, здесь реальное запустение. Ещё несколько дней назад я оказался в этой комнате, обнаружив на полу у дивана страдающего Гарри. Это действительность — я вижу сон наяву. То, что происходит со мной, просто ирреально. Это невозможно. — Гарри! — кричу слегка дрожащим голосом. Ответом мне служит тишина. Мёртвая тишина. Где бы он ни был, куда бы ни пропадал — он никогда не покидал это место. Всегда был здесь, с самого начала. — Гарри! — По-прежнему тишина. Опускаю застывший взгляд на дневник в руке. — Гарольд? — шепчу совсем тихо, одними губами. Меня мгновенно пробирает холод, проникая под кожу и добираясь до самых костей, а лёгкий ветерок обдувает волосы. И когда я непроизвольно оглядываюсь… Он сидит на ступеньках лестницы, сложив локти на коленях и упершись неподвижным взглядом в свои сцепленные пальцы. Он неожиданности я широко распахиваю глаза, а сердце стучит быстрее от нахлынувших чувств. На мгновенье перестаю дышать. Он здесь. Его лицо не выражает никаких эмоций, за исключением, возможно, немного сведённых бровей, придающих его лицу немного меланхолии… или печали, я не уверен. И не желаю знать, потому что меня трясёт. Но не от страха или холода. Трясёт, потому что мой гнев оказывается недолговечным и мгновенно затухает, а на его место приходит колючее чувство, которому я не могу дать название. Оно пронзает частичку меня, частичку, о существовании которой я совершенно не знал. И не уверен, что хочу знать. Так больно, что начинаю ощущать, как глаза покалывают подступившие слёзы. Нет, я не должен плакать. И особенно не перед ним. До боли в челюсти стискиваю зубы, но мне всё равно, даже приходится крепко сжать в руке дневник, чтобы не потерять самообладание. Подхожу к нему, но он, в свою очередь, остаётся совершенно неподвижным, не реагирующим на мои шаги, что раздражает ещё сильнее. Он не двигается, как будто ждёт чего-то. И когда наконец поднимает на меня глаза — я застываю на месте, остановившись в нескольких метрах от подножия лестницы. Тишина давит на наши плечи — по крайней мере, на мои. Потому что даже в тишине у меня всегда такое чувство — как и в прошлый раз, что его метод общения — без слов, только лишь взглядами. Вот только его взгляд — нечитаем, и это добавляет к моему гневу ещё и разочарование. И оно настолько сильно, что мое обрывистое дыхание нарушает эту невыносимую тишину, перемешиваясь с трепетанием сердца. Шумно выдыхаю через нос, но не могу выдавить из себя ни слова. Эмоции захлестывают меня с головой, и мне ничего не остаётся, кроме как тупо пялиться на него. — Извини. Его шёпот еле слышен, но моё сердце от шока пропускает удар, хоть я и не должен быть шокирован. Ничего не могу с этим сделать. Выжидающе смотрю на него, вопросительно приподняв обе брови, словно он псих. Действительно сумасшедший. Сумасшедший, выписанный из психушки. После всего пережитого, после всего того, что я выяснил пять минут назад… «Извини» — это единственное, что он может мне сказать? Мне нужна сверхчеловеческая сила, чтобы сформулировать свои слова. — Извини… — выдыхаю беззвучно. — Ты просишь прощения? — мой голос срывается. В этот момент я понемногу теряю самообладание. Навернувшиеся слёзы затуманивают глаза, и я дрожу от того, что это причиняет мне боль. — За что ты извиняешься? — выдыхаю сквозь зубы, пока он вновь опускает взгляд на свои руки. — Извиняешься за то, что лгал мне с самого начала? Извиняешься… — отчаянно осматриваю гостиную, которая должна была быть обставлена мебелью, — …за то, что сделал из меня сумасшедшего? — Я предпочёл выставить тебя сумасшедшим, чем позволить тебе поверить в то, какой ты на самом деле, если бы я сказал правду. И я уверен, что ты ни за что бы не поверил мне, — мгновенно отвечает он, прикрывая глаза. Сейчас я помню тех людей на улице и в лицее, странно косившихся на меня каждый раз, когда я разговаривал с ним. Помню, как он вечно убегал и исчезал, когда я оказывался в компании друзей. Это многое меняет. Как такое возможно? Он… — Но ты… ты… должен… Что… Это значит, что ты… ты… Признать это — как получить нож в сердце. Если… Если никто его не видит, и я такой единственный, это значит, что он… Если всё так, как я думаю, тогда он… Я перестаю дышать, я не понимаю, что происходит, но что-то внутри меня разбивается на мелкие осколки. Так чертовски больно, что настырные слёзы одна за другой катятся по щекам. Нет. Нет, я отказываюсь в это верить. Однако он посылает мне красноречивый взгляд, наполненный раскаянием. Я качаю головой, неосознанно отступая на несколько шагов назад, в глубине души надеясь, что это сон, что у меня кошмар, и я проснусь. — Т-ты не можешь… Нет, нет… Это невозможно. Это… Это невозможно… Это не реально. Всё это не реально… Я едва успеваю развернуться, желая поскорее убраться отсюда, как ледяной поток воздуха всколыхивает мои волосы, и я сталкиваюсь с Гарри — Гарольдом, — стоящим передо мной, перекрывающим мне путь к выходу. — Это именно то, чего я хотел избежать, — произносит он угрюмым хриплым голосом. Он приближается ко мне, но я инстинктивно отступаю. — Пожалуйста, не убегай от меня. Парень вздыхает и мягко ловит моё запястье, и я вздрагиваю от холодного касания, которое едва чувствую. Испытываю искушение убрать руку, но от нежного прикосновения большого пальца к тыльной стороне моей руки, на которую я настороженно щурюсь, и от его ауры, которая окружает меня и по которой я скучал, мне становится легче. Но я не подаю виду. Я злюсь на него. Я возненавидел его после того, как узнал правду. Не хочу подпускать его к себе очень близко, но в то же время не хочу оставлять. Не понимаю, что чувствую, разум затуманился, а в голове всё перемешалось: гнев, отчаяние, обида и… другие чувства, которые не могу описать, и это делает меня сумасшедшим — я почти готов закричать. — Пожалуйста, посмотри на меня, Луи. Посмотри на меня. — Не в силах устоять перед его умоляющим голосом, я смотрю в его изумрудные глаза. Изумрудные глаза блестят или даже слезятся, так сильно, что я вижу собственное отражение в них. Моё сердце сжимается. — Ты не спишь, это не галлюцинация, и ты не сумасшедший. Я действительно здесь, перед тобой, Луи, я разговариваю с тобой. Он говорит тихо и осторожно, словно не хочет, чтобы слышал остальной мир. Кроме меня. Но я не в состоянии отреагировать, я тону в его глазах и в этой эмоциональной волне, которую тщетно пытаюсь понять. — Ты чувствуешь? — спрашивает парень, глядя на свою ладонь, держащую мою руку. Да, я чувствую. Она холодная. И этот леденящий холод замораживает мои вены. А еще она мягкая, слишком мягкая. Настолько мягкая, что прикосновение его кожи к моей руке едва ощутимо, но, сконцентрировавшись… сконцентрировав своё внимание на его длинных пальцах, которые касаются меня, я чувствую это. — Я здесь, — застенчиво бормочет он, неловко улыбаясь. — Почему я? — после небольшой паузы задаю вопрос слегка дрожащим голосом. Парень пожимает плечами и как-то опечалено выдыхает: — Я не знаю. Я тот, кто уже целую вечность кричал о бедствии, но никто не слышал. И теперь ты здесь. Это чудо. Я так долго тебя ждал. От его слов моё сердце болезненно рвётся на части — и меня поглощает гнев. Я чувствую… чувствую себя глупым. Преданным. Разбитым вдребезги. С разорванным сердцем. Мне тяжело, я не выдерживаю, слёзы стекают по щекам, а тело содрогается в судорогах. Избегаю его взгляда, чертыхаясь сквозь зубы и топая ногами. Нет, нет, нет! Я не хочу плакать! Я не могу плакать! Я не могу плакать при нём! Потому что… потому что… он призрак, чёрт побери! Эта истина приходит ко мне как пощечина. Я теряю самообладание и тут же отдёргиваю руку. — Нет, ты… ты не имел права. Ты не имел права так поступать! Слёзы текут ручьем, пока отступаю от него на пару шагов. И от близости, которую я разрываю, его лицо приобретает совсем другое, затравленное выражение, и мне кажется, он почти готов заплакать. Но мне всё равно. Он не имел на это права! Он не должен был мне это говорить! — Луи, не думай, что я тебя использовал с самого начала, потому что это неправда, — его голос полон раскаяния, он пытается приблизиться ко мне. Я чувствую его панику. Чувствую, что ему так же больно, как и мне, от того, что я отдаляюсь от него. Но я не могу иначе… Вспоминая время, что мы провели вместе, когда я думал, что он немного отличается от других, тогда как на самом деле он был лишь собственной тенью — и я был единственным, кто видел его. Он, возможно, не выжил в пожаре, и именно поэтому он здесь. Чувствуя, как сердце рвёт на части, я наконец осознаю, насколько это ранит меня. Насколько сильно я успел привязаться к Гарри. К Гарольду. Они — один и тот же человек, и, тем не менее, я не могу смириться с этим. Я не могу принять то, что они являются тенью самих себя и никто, кроме меня, их не видит. Не могу принять, что их постигла та же судьба, что и Тоби, хотя, скорее всего, это произошло при других обстоятельствах. Голова так раскалывается, что ещё немного — и я рухну на пол, но поступаю совершенно по-другому. — Не подходи ко мне! Ты не понимаешь! Ты не имеешь права говорить мне об этом! У тебя не было права так поступать со мной, чёрт возьми! Я не могу подобрать слова, чувствую, как сердце разрывается ещё больше, а от слёз начинает щипать глаза. Но на самом деле у меня нет слов, которые я хочу ему сказать. Которые я должен ему сказать. Это бедствие, которое затягивает меня в пучину отчаяния всё сильнее. Хочу кричать на него, но не выходит. — Пожалуйста, не ненавидь меня, — он умоляет меня, всё ещё желая приблизиться, но я не разрешаю ему это сделать, снова отступая. — Да! Да, я тебя ненавижу! Ты не знаешь, каково это! Ты… Ты даже не понимаешь, как я себя чувствую! Я… Я ненавижу тебя за это! Ты не имел права, ты не имел никакого права поступать так! Не со мной! — Я не выбирал тебя, Луи. — А я выбрал тебя! И не только из-за этого грёбаного дневника! Моя рука сама собой взметается в сторону, и выскользнувший из нее дневник приземляется в соседней комнате. Не вижу, куда именно он падает, так как слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но слышу, как он с грохотом шлёпается на пол. Полагаю, весь мой гнев и разочарование были вымещены через этот жест и что они навсегда останутся в той тёмной комнате. Останется навсегда все, кроме моего истерзанного болью сердца. Когда я смотрю ему в глаза, весь остальной мир вокруг меня исчезает, растворяется. Нет ни этой душераздирающей ссоры, ни времени, ни места, где я нахожусь. Я теряю чувство времени и пространства. Есть только он и его ангельское и грустное лицо. Я знаю, что он чувствует себя виноватым. Он отводит от меня взгляд куда-то в пустую точку. В это мгновение… я потрясён тем, что только что сделал. Я кричал на него. Излил свою ненависть в этом более или менее жестоком жесте. Когда всё, чего он хотел, это обсудить и дать мне понять то, что не осмеливался сказать. И мне становится только хуже, когда в глаза бросается виднеющаяся из-под первых двух расстегнутых пуговиц гематома. Внезапно я осознаю, что должен винить себя, а не его. Проглатывая слёзы, осторожно приближаюсь к нему так, словно подбираюсь к дикому и испуганному животному. И мягко, с некоторой нерешительностью, касаюсь его кожи через прорезь между пуговицами его рубашки. Я чувствую, как он дрожит, и холод пробегает мурашками от кончиков пальцев к позвоночнику. Сердце сжимается рывками и стучит так громко, что отдаётся болью в висках. Эти гематомы… Теперь я понимаю, откуда они взялись. Невольно поворачиваю голову вбок и кидаю быстрый взгляд на дневник на полу тёмной комнаты. Это моя вина. Потому что я читал дневник, и он, должно быть, чувствовал все эти страдания на протяжении всего моего чтения. Как я мог этого не заметить? — Извини… — шепчу, словно это какой-то важный секрет, и вновь сосредоточиваю всё своё внимание на нём. Не отнимая руки, неспешно пододвигаюсь ближе, пока не чувствую его дыхание на своём лице. — Это не то, что я хотел сказать. Он медленно качает головой и его холодная ладонь ложится поверх моей руки на его груди. Он убирает мои пальцы и застёгивает рубашку, срывая ссадины. — Ты должен был сделать это, — отвечает мягким голосом. Я слышу нотки боли в его голосе, одинокая слеза катится по щеке. Но только когда я чувствую, как его пальцы нежно стирают её с моей щеки, поднимаю на него глаза. Парень с любопытством и нечитаемым выражением на лице смотрит на мокрый от слезы след на кончике пальца — как если бы это первый раз, когда он видит, как кто-то плачет. Но, думаю, до моего приезда он был так долго отрезан от мира, что провёл большую часть своей жизни в тени и уже забыл, что это — человеческий контакт. Затем его холодные зелёные глаза буквально вонзаются взглядом в мои. Между нами повисает тишина, и я вижу, как он медленно открывает рот. — Что ты имел в виду, когда сказал «я выбрал тебя»? — вдруг дрогнувшим голосом спрашивает Гарри. Застигнутый врасплох, я не сразу реагирую на его слова. На самом деле, я не знаю, что ему ответить. Это что-то, что невозможно передать словами. То, что я не могу контролировать, то, что нельзя описать. Я никогда не чувствовал подобного. У меня перехватывает дыхание и внизу живота я чувствую теплоту, которая разливается по венам и каждой части моего тела. Это и приятно — очень приятно, и больно. Я хочу, чтобы это прекратилось и, в то же время, чтобы это длилось вечно. Бессознательно пристально всматриваюсь в его лицо. И когда смотрю на его губы, по моей коже проходит волна мурашек. Нет, это не то, что можно выразить словами. Мне так сильно хочется сейчас, прямо сейчас, признаться ему в этом. Показать ему. Но я боюсь. Боюсь узнать, что-то, что я чувствую — нечто эфемерное. Я боюсь страдать. Боюсь, что это невозможно. Боюсь, что… Ай, да к чёрту! Хватаю его за шею и прижимаюсь к его губам. Ощущаю, как он поначалу подаётся чуть назад, видимо удивившись, но вскоре отвечает на мой поцелуй. И я никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. Его руки касаются моих бедер, и я содрогаюсь всем телом. Бабочки в моём животе расправляют крылья и щекочут своими прикосновениями, тем самым кружа мне голову. Всё разочарование за последние несколько недель, непонимание всех тех вещей, которые я невозможно связно описать, я вкладываю в этот поцелуй. Я полностью отдаюсь ему. Запускаю свои пальцы в его кудри, они настолько мягкие, что я почти не чувствую их. К сожалению, это чувство никогда не исчезнет. Плотнее прижимаю его к себе, но он всегда выглядит таким далёким, и мне этого мало. Наши языки робко, изучающе сплетаются вместе, но мне нужно, чтобы он был ещё ближе ко мне. Поэтому углубляю поцелуй, осторожно проникая языком в рот. И когда в ответ его руки медленно скользят по моей спине и ложатся на затылок, из меня вырывается тихий стон. От него веет холодом, но мне это нравится. Мне это так нравится, что забываю перевести дыхание. Ему это не нужно. Кажется, я начинаю задыхаться, но я хочу, чтобы он не останавливался. Хочу, чтобы он был со мной. Вечно. Пока время останавливается и мир прекращает вращаться, мы словно в своём собственном маленьком мире, только он и я, и я чувствую, как он ускользает. На этот раз по-настоящему. Краду у него еще два или три поцелуя, а затем неохотно отрываюсь от его губ. Он легонько отталкивает меня от себя, поглаживая кончиками пальцев мою щеку. Это тяжело. Тяжело открыть глаза и столкнуться с этой жестокой реальностью. Сердце покалывает и громыхает под рёбрами. У Гарри слезятся глаза, потому что я не хотел, чтобы он останавливался. Почему он прервал поцелуй? Я с опасением смотрю на парня. Мои самые глубокие страхи становятся реальностью — он закрывает глаза и печально опускает голову. — Нет… — с сожалением выдыхает, потирая виски. Я смеюсь от разочарования. Не то, чтобы я этого совсем не ожидал. Бабочки, порхавшие в моём животе, налетают друг на друга — и умирают, оставляя внутри пустоту. Разочарование настолько захлестывает меня, что не могу не рассмеяться от поселившейся во мне нервозности, дабы заглушить боль. Но я не чувствую себя нелепо, как после первого поцелуя. Потому что знаю — он тоже этого хочет. Я вижу это в его глазах. Почувствовал в его поцелуе. И он подтверждает мои слова, лаская мою ладонь большим пальцем. Кусаю нижнюю губу, затаив дыхание, сглатываю и смотрю ему в глаза в последний раз. Я хочу просунуть пальцы в его волосы, ласкать его щеку, как он это делал со мной. Мне мне не нужно пытаться что-то сделать, он и так догадался — в его взгляде прочитывается неодобрение. А на лице появляется слабая извиняющаяся улыбка, и я улыбаюсь ему в ответ. Если установлю с ним новый зрительный контакт, это заставит меня чувствовать ещё хуже, и я не хочу так себя наказывать. Глотаю ком, вновь образовавшийся в горле, стараясь запомнить, запечатлеть в памяти этот момент. Запомнить каждую мельчайшую деталь поцелуя, который я буду бережно хранить в своей памяти и в своём сердце. Его рука медленно отпускает меня. Слишком медленно, чтобы ещё немного продлить этот контакт. А затем я принимаю решение не задерживаться здесь и уйти, нутром ощущая на себе его пронзительный взгляд, провожающий меня. Но я не оглядываюсь назад.Ross Copperman — Holding On and Letting Go
Я прихожу домой, и, не останавливаясь, сразу поднимаюсь по лестнице. — Луи, где ты был? Слышу обеспокоенный голос мамы, но у меня нет сил обернуться к ней и ответить. Немедленно вхожу в свою комнату и запираюсь. Прислоняюсь к двери, в одиночестве, наедине с болью в сердце и животе, разъедающей меня изнутри. Слёзы снова рвутся наружу, и мне так больно, что из глаз с новой силой текут слёзы, а с губ срывается болезненный стон. Я не знал, что это будет так больно — любить. Любить по-настоящему. Это худшее чувство, которое может существовать. Я впервые понимаю, что значит выражение «хотеть кого-то до смерти». Да, потому что я люблю его. Мне нравится Гарри, никогда бы не подумал, что однажды полюблю парня. Я даже не гей. Но это так. Мне нравится Гарри, теперь это очевидно. Я влюбился в него через его историю — через необычную духовную связь, которую я никак не мог понять. И даже не осознавал этого. Гарри или Гарольд — мне всё равно. Я люблю его — это всё, что я знаю. И я бы всё отдал. Я бы попросил взамен всю физическую боль мира, чтобы перестать чувствовать эту. Это слишком больно. Потому что я не могу. Не могу, потому что… Он призрак. Я не могу любить призрака — чью-то тень. Принимая эту жестокую и беспощадную реальность, я поддаюсь печали и отчаянию, что буквально убивают меня. Будто кто-то полосует ножом мои внутренности. Прижимаю руки к животу и медленно сползаю вниз по двери, слёзы градом текут по моим щекам.
