Шестая глава
10 июня 2015 г., 11:35
Mt. St Joseph - A Loss for Words
— Ваши грибные равиоли. — Большое спасибо, — отвечаю после того, как официантка ставит передо мной тарелку. Гарри и я, мы сидим в маленьком ресторане в центре города — место с гостеприимной атмосферой, пользующееся большой популярностью из-за того, что посетитель быстро привыкает к нему и чувствует себя комфортно. Здесь присутствуют классические цвета тёплых тонов. На выкрашенных в бежевый цвет стенах висят картины и разного рода украшения, столы окрашены в бордовый, а мы сидим на удобных красного цвета стульях. Беру вилку и бросаю взгляд исподлобья на парня, что сидит напротив и с нескрываемым любопытством и вниманием поглядывает на меня — словно я прилетел с другой галактики. Именно такая бредовая мысль приходит в голову, пока я размышляю, почему он на меня так смотрит. Себе Гарри ничего не заказал, а вот я нервно смотрю в свою тарелку, почему-то всем телом сжимаясь под его взглядом. — Ты уверен, что не хочешь есть? — спрашиваю, чтобы завязать разговор — не слишком занимательный вопрос, но уже что-то. Он улыбается и слегка кивает головой. — Да, не беспокойся обо мне. Я заметил, что пока мы добирались сюда, его усталый вид исчез. Парень вновь похорошел, и эта перемена меня весьма озадачивает. Но я предпочитаю игнорировать, вместо того чтобы фокусироваться на незначительных переменах, в голове уже достаточно беспорядка. Отстранённо смотрю на равиоли, которые цепляю на вилку, в то время как Гарри продолжает рассматривать меня, наблюдать за каждым моим движением. Понемногу чувствую, как возрастает стеснение, и тяжело сглатываю, ерзая на стуле и набираясь уверенности. — Тогда, хм... ты мне говорил, что в шестнадцать лет стал эмансипированным. Ты сейчас не сожалеешь об этом? Я хочу сказать, не трудно жить в одиночестве? — Нет. На самом деле, так даже лучше. Любопытство вдруг начинает разъедать меня изнутри. Я не много знаю о людях, которые уходят из дома до своего совершеннолетия. — Будет не слишком нахально, если я спрошу, почему? — осторожно интересуюсь. В этот же момент посетитель в зелёной рубашке-поло, серых фланелевых брюках и в мокасинах заходит в ресторан и, поднимая свою шляпу, приветствует официантку, что стоит за барной стойкой. Должно быть, ему уже за шестьдесят. Молодая женщина улыбается ему, и я замечаю, как она бросает на меня любопытный взгляд. Часто моргаю, повторно концентрируясь на Гарри. Он лукаво улыбается, смотря в пространство перед собой и кусая нижнюю губу. Затем, когда мне кажется, что парень собирается ответить, он опускает голову на сцепленные пальцы и хмурится, снова обретая серьезность. — Ну... моя мать умерла, когда мне было шестнадцать лет. Рак. О, нет... Я бы предпочёл услышать что-либо иное, только не это. И я действительно не знаю, что говорить. Это произошло совсем недавно. — Я сожалею, — глухо произношу я. Он слегка качает головой, поднимая на меня глаза. — Не надо соболезновать. Что? — Мой отец заставил её пройти через сущий кошмар. Он был небрежен в этом отношении. Не было никаких сомнений, что я продолжу жить с ним под одной крышей, — на последних словах его взгляд становится рассеянным, а зеленые глаза внезапно меняют цвет на тёмно-серый. Ненависть. Ненависть, которую я никогда до этого не замечал, сверкает в его глазах, хотя на лице не отображается никаких эмоций. Ладно, это, наверное, плохая идея - расспросить у него о деталях. Во всяком случае, он даже перестал на меня смотреть. Нервно сглатываю, рассматривая равиоли. Моментально пропадает всякий аппетит. Чувствую себя ужасно, и мне трудно представить, что при этом должен испытывать сам Гарри. Но несколькими секундами позже я вижу, как он расслабляется, его взгляд смягчается, вероятно потому, что он понимает моё беспокойство. — Но сейчас всё хорошо, — уверяет он более приветливым голосом. Задумчиво киваю, застенчиво улыбаясь. — И чем ты намереваешься заниматься дальше? Есть какие-то планы? Цели? Он хрипло и горько смеётся, ухмыляясь при этом какой-то насмешливой ухмылкой. — Дальше... — медленно повторяет низким голосом, будто пробует давно забытое слово на вкус. — Нет. Если честно, я не знаю, как далеко смогу пойти, — говорит он с некоторой меланхолией. — Ты сомневаешься в себе? — Нет. На самом деле, я понятия не имею, что представляет собой моё «дальше». — По крайней мере, у нас есть что-то общее, — бормочу я, ковыряясь в еде. — Но я не хочу знать, что меня ждёт в будущем. — Почему? — удивлённо спрашивает парень. Смотрю на него и пожимаю плечами, испуская нетерпеливый вздох. Почему? Потому что в действительности по неведомой причине мне хочется в это верить. Я всего лишь подросток с жалкой жизнью, которая стала более жалкой с момента аварии. Мне не хочется об этом думать. Сейчас просто не время. — Мне страшно, вот и всё. — Ты не должен бояться, — говорит он почти сухо, нахмурившись. — Почему же? — Потому что ты... — он смолкает, будто чуть не сболтнул лишнего, и мгновенно закрывает глаза. Я вижу, как он сжимает челюсть. Сглатывает, и при каждом вдохе его ноздри расширяются. Я храню молчание, заинтригованно наблюдая за ним. Не проходит и полминуты, как краем глаза замечаю пожилого мужчину, который подозрительно не спускает с меня глаз, и когда я перевожу на него взгляд, старик сразу отворачивается. Гарри неторопливо открывает глаза, приобретая при этом относительно спокойное и непринуждённое выражение лица. Затем опускает взгляд на свои пальцы, всё также хмуро сдвигая брови. — Меня тоже одолевал страх, прежде чем я покинул дом. Я не знал, куда мне идти, что делать. Всё, чего я хотел — уехать от этого места как можно подальше, — парень поднимает на меня глаза. В его взгляде читается растерянность. — И вот я здесь. Тебе нужно приложить максимальные усилия к победе, к тому, чтобы иметь жизнь, о которой ты мечтаешь. Спустя некоторое время я понял, что жизнь как песочные часы — проходит очень медленно, но в конечном итоге опустошает. До тех пор, пока её не перевернут, чтобы начать всё с нуля, и для одного новорождённого открывается новый мир, — парень затихает, чтобы перевести дыхание, и продолжает: — Мы всегда боимся будущего и поэтому скрываемся от него, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу. Но затем одним утром просыпаемся и говорим себе: «что я делаю?». И в этот момент мы решаем отложить этот ответ на «позже». Если не считать того, что время уже почти на исходе. Песчинки в часах достигают конца своего бега. Я теряю дар речи. Он об этом говорит, словно сам прошёл через всё это, как будто его затронуло моё равнодушие к будущему. Тем не менее, сам он не посвящал меня в свои планы на будущее. — Тебе ничто не мешает построить «позже» сегодня, — тише добавляет парень. С подозрением хмурю брови. — А ты? Что тебе мешает? — В отличие от тебя, я здесь застрял, — признается он после недолгого молчания. Что он хочет этим сказать? — Всё в порядке? Вам всё нравится? — застаёт нас врасплох официантка с приторной улыбкой до ушей, застывшей на лице. — Эм... Да-да. Я просто жду, пока еда немного остынет. — Отлично. Если вы желаете чего-нибудь ещё, то позовите меня. — Хорошо. Убедившись, что выполнила свой долг, она отворачивается и направляется к другому столику, не уделив взглядом и вниманием Гарри. Провожаю её взглядом. Как возмутительно — прямо-таки сверхгостеприимство. Она могла бы предложить ему что-то выпить. Но прежде чем повторно концентрировать внимание на парне, замечаю мужчину, сидящего за прилавком, который длительное время смотрит на меня, но поймав мой обращённый на него взгляд, мгновенно отводит глаза. Что с ним такое? И когда мой взор падает на Гарри, вижу лукавую улыбку на губах мужчины, он глядит вбок, словно насмехается над официанткой, которая только что оставила наш стол. — Со мной что-то не так? — шепчу я, склоняясь немного над столом. Гарри удивлённо смотрит на меня, приподняв бровь. — Почему? — Я не знаю. Многие из посетителей этого ресторана смотрят на меня... странно. Что-то с моим лицом? Я паршиво выгляжу, у меня что-то на носу? Парень ни с того ни с сего начинает смеяться, запрокинув голову, и впервые я замечаю его улыбку. Улыбка во всё лицо — большая и ослепительная, из-за которой виднеются ямочки на щеках, и я сглатываю, пытаясь вытеснить мысль о том, что у меня перехватывает дыхание. Но внутренне я улыбаюсь как сумасшедший, не зная наверняка: это из-за того, что я только что сказал, или же на меня так действует его смех. Невозможно сдержать глупую улыбку, которая так и норовит расплыться на лице. — Что? — усмехаюсь я. — Я серьёзно. Он качает головой, вновь вскидывает брови вверх, продолжая смотреть на меня в упор. — Ты совершенен. И на твоём носу ничего нет. И совсем неожиданно по телу пробегает озноб, когда слышу первые слова, и на моём лице постепенно начинает тускнеть улыбка: я не знаю, как это объяснить. Мне приятно слышать подобное, но одновременно появляется настолько необычное чувство, что я резко опускаю голову, впрочем, не забыв перед этим коротко улыбнуться парню, словно пропустив мимо ушей все, что он только что произнёс. И это не потому, что сказанное кажется мне странным, просто я не привык к таким комплиментам. Его слова удивляют тем, что произнесены с неподдельной искренностью... Вдыхаю носом побольше воздуха и мотаю головой, вновь утыкаясь взглядом в равиоли. Кожей чувствую, как за мной кто-то наблюдает. — Если хочешь, то мы можем уйти. Странные здесь люди, — говорит он, когда оборачивается ко мне. Невольно поднимаю глаза на старика, который всё также не сводит с меня глаз, делая вид, будто пьёт кофе. Спустя секунду замечаю официантку, повторяющую те же действия. — Ты прав. Во всяком случае, я уже не голоден, — говорю, отодвигая тарелку. Мы встаём, я надеваю свою куртку, следую за Гарри, который направляется к выходу из ресторана. Но не забываю пройти мимо барной стойки, за которой сидит посетитель и стоит официантка, чтобы сообщить последней, что равиоли слишком холодные, не скрывая свой сарказм. Напоследок бросаю на них два презрительных взгляда. Ненавижу, когда люди так меня рассматривают без какой-либо причины.The Fray - How to Save a Life
Пока мы едем в машине моих родителей, шарю пальцем по приборной панели, пытаясь включить радио и попадая на песню «The Fray» - «How To Save A Life». Одна из моих любимых групп. Веду я медленно, потому что хочу продлить это время. Не хочу, чтобы этот приятный момент заканчивался так быстро. Правда в том, что я только что осознал, что мне нравится общаться с Гарри. Сегодня мы узнали друг о друге больше, чем за все последние наши встречи вместе взятые. Мне удалось узнать детали его жизни, то, что он ушёл из дома в шестнадцать лет из-за смерти матери и отца, избивавшего её. Но, несмотря на то, что его личность всё так же остаётся нераскрытой, меня это не беспокоит. Словно одного его присутствия достаточно, чтобы он не казался чужим. Понимаю, это очень странно, но это то, что я чувствую. Впервые, после моего появления в Ньюхолле, я расслаблен, полностью лишён тревог и переживаний. Хотя остаётся некая нервозность, пытающаяся проявить себя, но я изо всех сил стараюсь подавить её изнутри. Краем глаза вижу, как Гарри застенчиво улыбается, устремив взгляд на приборную доску машины. Его локоть лежит на подоконнике двери, и он постукивает пальцами в такт песни, которая вызывает на его лице искреннюю улыбку. От этой картины сам не могу сдержать улыбку. Сказал бы, что он впервые слышит эту песню. — Тебе нравится? — спрашиваю. Гарри поднимает на меня взгляд, улыбаясь и кивая головой. — Да. «The Fray», они классные. В прошлом году ходил на их концерт. Серьёзно? О боже. Среди всех групп, перед которыми я преклоняюсь, «The Fray» — единственная группа, на чей концерт я так и не смог попасть. К тому же прошлый год... не был моим счастливым годом. Он протягивает руку к радио и увеличивает громкость. Я слышу, как он продолжает стучать пальцами по подоконнику в ритм музыки. И неосознанно начинаю напевать строки песни, ритмически постукивая по рулю, а дальше я и не замечаю, как Гарри также принимаемся петь со мной в унисон последний припев песни, улыбаясь как идиот, несмотря на слова. У Гарри приятный, немного хриплый голос, что создаёт видимый контраст с моим. Я, разумеется, не великий певец, но мне приходилось выступать в различных спектаклях в бывшем лицее. За улыбкой Гарри замечаю некоторую тоску, которую он пытается в себе подавить, но она ясно отображается в его глазах. Затем песня заканчивается, и мы без какой-то причины начинаем смеяться. Смешно. Но мне это нравится. И самое главное то, что его смех и улыбка, озаряющая лицо, очень заразны. По правде, я не привык думать подобным образом — на самом деле никогда не думал так по отношению к парню, потому что считаю это неловким, но на этот раз должен признать: у него есть очарование, которое не остаётся незамеченным. Когда осознаю, что сосредоточен больше на нем и его улыбке, чем на вождении, трясу головой, чтобы собраться с духом, и концентрируюсь на дороге. — Где ты их видел? — спрашиваю, желая разрядить обстановку и предотвратить неловкое молчание, что уже нависает над нами. — В Лондоне. Это был мой самый первый концерт. — В самом деле? — удивляюсь, вспоминая свой первый концерт. Сколько мне тогда было? Четырнадцать? Да, это был период развлечений, в которых я себе не отказывал. — Мой первый концерт был, когда мне было четырнадцать лет. «Coldplay». По сути, мне не разрешили идти на него, но к несчастью, тогда я уже купил билет. Так что... я взбунтовался. В тот день я выпрыгнул через окно моей комнаты, и на следующий день ни мать, ни отец не подозревали, что я побывал на концерте, — рассказываю с гордой улыбкой на лице. Да... это были славные времена. — Трудный подросток? — тихо ухмыляется парень. Издаю смешок. Я признаю, что в то время я очень отличался от нынешнего Луи. — Можно и так сказать, — нервно сознаюсь. — Но я думаю, что именно несчастный случай окончательно вернул меня на моё место. Слова слетают с губ непроизвольно. После того, как дискомфорт становится слишком ясным, Гарри подаёт голос. — Что случилось? — шёпотом задаёт вопрос, зная, что для меня это нелегко. Так же, как и в первый раз, я не нахожу нужных слов для ответа. В голову приходит ряд его недавних признаний, поэтому мне придётся взять под контроль свои эмоции и приложить небольшое усилие. Сглатываю, внушая себе, что всё хорошо. Ты можешь сказать лишь самое главное, не вникая в подробности. — Мой лучший друг, Грег, устроил вечеринку на своё девятнадцатилетие. Я не мог попасть на праздник, потому что в тот вечер у меня был семейный вечер. И я ненавидел себя за это. Моя мать и я не переставали ссориться до самого вечера. Тогда, посреди ужина я сказал родителям, что мне нужно отлучиться в туалет, но я просто-напросто сбежал. К концу вечера я был пьян. В какой-то момент разум покинул меня, из-за чего я полностью забыл, что не в состоянии садиться за руль. На дороге я пропустил знак «стоп», и поэтому врезался в грузовик. Удар был жестким, из-за чего машину отбросило в сторону, и я, оказавшись наполовину в машине, вылетел через лобовое стекло. Автомобиль перевернулся, а моя нога оказалась зажатой под сидением, плюс в придачу вес машины. — Болезненные воспоминания об этой ночи возвращаются, напоминая о себе. Я вновь ощущаю боль в ноге. В том месте, где под весом машины раздавался болезненный хруст костей. — Боль была ужасная. Я буду помнить её всю жизнь. В тот момент я желал лишь одного: буквально ампутировать ногу, чтобы больше никогда не чувствовать этой чудовищной боли. Сглатываю образовавшийся в горле ком, пытаясь отогнать от себя мысли и повторно концентрируясь на дороге. Всегда трудно оправиться после такого рода аварии. И чем больше я об этом думаю, тем больше вспоминаю всё то, что последовало после этого. Внутренне сжимаюсь от тревожных раздумий. Но сразу слышу, как в голове раздаётся голос моего психотерапевта. Её мягкий тембр действует на меня успокаивающе. Дыши глубоко, чтобы снизить сердечный ритм, и мысленно считай. Именно это я и делаю. Много раз моргаю, по мере того, до скольки досчитываю. В салоне автомобиля повисает длительное молчание, и я чувствую на себе испытывающий взгляд Гарри. Мысленно молю парня заговорить, ибо сам я не могу вымолвить ни слова. Он же разрывает зрительный контакт, сморщившись и опуская взгляд вниз, на свои сжатые пальцы. — На твоём лице читается чувство вины, — тихо заявляет он. Замечательно... — Весь мир делает ошибки, Луи. — Теперь приходит моя очередь хмуриться. — И я не хочу, чтобы ты думал, что я не понимаю. Но знай, что боль, которую ты испытал, не сравнится с реальным наказанием судьбы. Некоторые получают травмы, но продолжают жить, потому что их страдание недолговременное, оно всего лишь мимолётное ощущение, и они счастливы, что испытали больше испуга, чем боли. Но есть такие люди, которые родились с неизлечимой болью или болезнью. Проблема, которая за ними следует на протяжении всей их жизни, — парень на миг замолкает, поднимая на меня глаза. — Уничтожение себя изнутри, чувство отчуждённости, предпочтение самоубийства, вместо того чтобы продолжать жить в агонии и боли — все это не стоит сломанной ноги и руки, — вполголоса заканчивает Гарри. Внезапно вспоминаю о порезах на его руках и украдкой перевожу на них взгляд. На его правой руке почти невидимый шрам на внешней стороне, отходящий к ладони; другой порез около косточки, у основания указательного пальца, и есть другие, маленькие, едва видимые шрамы. А на левой руке виден шрам на большом пальце и небольшие порезы, что покрывают половину внешней стороны кисти. У меня сердце сжимается от этой картины. Передёргивает, будто от холода. Быстро перевожу взгляд на дорогу, отвлекаясь от парня, который бесшумно сидит около меня. — Это ты сотворил с собой такое? — шёпотом задаю ответ, опасаясь ответа. Не знаю, как бы я отреагировал, если это так. Попутно замечаю, как он опускает голову, отведя её к окну. Несколькими секундами позже слышу тихий ответ: — Нет. У-уф. Мне хочется спросить, что с ним произошло, но не могу. — Извини. Ты не должен мне говорить, — скомкано отвечаю. Радиостанция начинает работать с помехами. Невнятный шум заглушает песню, и вслед за этим мы слышим музыку и слова совсем другой песни, которую я не знаю, из тяжёлого рока, к тому же она сверхмрачная. Песня, которая, очевидно, не посвящена фанатам слащавых историй. Действительно, слова наводят на меня ужас. Мы должны похоронить тебя, мы должны похоронить тебя, мы должны похоронить тебя. Нужно быть сумасшедшим, чтобы петь такую песню. Мысленно ругаюсь, смотря на Гарри, который всё больше нахмуривается, уставившись на радио, словно готовится взглядом его взорвать. Ладно, ему также не нравится эта песня. Ничуть. Протягиваю руку к приборной панели и пытаюсь переключить канал, но не получается. А тем временем песня продолжает говорить о расправе, о расправе над человеком, который будет похоронен палачами. Нажимаю на кнопки "назад" и "дальше", пытаясь с грехом пополам успевать и за дорогой следить. Но всё равно ничего не получается. Психанув, резко убираю руку, сильно сжав руль. Во всяком случае, она закончится через несколько минут. Раздражение Гарри читается на его лице. На самом деле, это не раздражение, как может показаться на первый взгляд. Он выглядит сердитым и словно мысленно проклинает радиостанцию. Его взгляд внезапно становится тёмным, наполненным презрением. И вдруг он резко ударяет по кнопке выключателя радио, шипя сквозь зубы: — Замолчите. И станция выключается. Ничего себе... О предпочтениях в музыке с ним лучше не говорить. Закусываю губу, шокирован его реакцией. Но не показываю этого, лишь нервно улыбаюсь. Парень смотрит на меня с натянутой улыбкой, вновь отворачиваясь к окну. Мы наконец заезжаем в наш квартал. На горизонте замечаю широкое пространство со стороны моей улицы. Сплошная зелень, и прежде чем всё это исчезает вместе с джунглями деревьев, взору предстает зеркало воды. — Раньше я и не замечал, что здесь есть озеро, — восторженно восклицаю. Не поворачиваясь ко мне, парень тихо хохочет. — Когда я был ребёнком, я ходил туда купаться, — он неторопливо поворачивается, устремив на меня взгляд, в котором читаются неразборчивые эмоции. Я не знаю, как объяснить этот взгляд. Словно печаль или тоска... — Это был мой тайный мир, — произносит он. Закусываю губу, лишь кивая головой. Он в этом городе прожил всю свою жизнь. Жаль, что он не может выбраться из отсюда к новой жизни. Что удерживает его здесь? В конце концов, меня это не касается. Задаю вопрос, который первым приходит на ум: — Ты продолжаешь ходить на озеро? — Нет, — шепчет он, качая головой. — Почему? Проходит несколько секунд, и он пожимает плечами, громко вздыхая и вновь отворачиваясь к окну. — Лень, — наконец-то отвечает Гарри. Я паркуюсь перед своим домом, а парень успевает сказать лишь это. Моя мама стоит у порога, держа в руке телефон, а возле неё стоит отец. Когда они видят, как подъезжает машина, замечаю, как мама с раздражённым или же облегчённым вздохом поднимает глаза к небу. Отец, проводит рукой по лицу, возвращаясь в дом. Внутренне воздерживаюсь от того, чтобы не заскрипеть зубами. Немного опасаюсь продолжения, после того как выйду из машины. — Спасибо за эту прогулку, — слышу, как говорит Гарри. И я настолько взволнован тем, что случится через несколько секунд, что не замечаю, как он выходит из автомобиля — даже не слышу звук открывающейся двери. Он быстро пересекает дорогу, в несколько шагов уходя с моего участка. Пожалуйста. Делаю глубокий вдох и вылезаю из машины. — Где ты был? — рычит мама, когда я поднимаюсь по ступеням к входной двери. — В городе, мам, — отвечаю как можно смиреннее, кладя ключи на обеденный стол. — Вот видишь, Джей? Я же говорил тебе, не беспокойся, он взрослый, он знает, что делает. — становится на мою защиту папа, пока я поднимаюсь на второй этаж. — Но он должен был быть на занятиях, вместо того чтобы гулять в городе. Луи, спускайся сюда! Мгновенно застываю на середине лестницы. Ладно. Спокойно спускайся и только не ври. Неторопливо разворачиваюсь к гостиной, переводя взгляд на мать, от которой исходит гнев и какое-то непонимание. Не думал, что она так быстро потеряет самообладание. Пристально смотрю на неё, неспешно открывая рот. — Я был в городе с другом, — отвечаю честно. — Ты прогулял занятия? — Джей... — Нет, я не прогулял занятия, — отвечаю, перебивая отца. — Мне стало плохо, и мне разрешили отправиться домой. — И конечно, ты поехал в город с другом. Зачем ты это скрыл? Снова твои махинации? — Джоанна! — подаёт голос отец. Ну вот. Она зашла слишком далеко. Сжимаю челюсть, чувствуя в доли секунды, как во мне закипает напряжение. Но, закрыв ненадолго глаза и сосредоточившись, получается вернуть своё спокойствие. — Мама. Всё было не совсем так. Я знаю, что ты меня винишь во многих вещах. Я знаю, что я не идеальный сын, которого ты бы хотела иметь. Я совершил достаточно ошибок и я их все искупил, даже если это было тяжело. Но ты сама сказала: мы переехали сюда жить, чтобы двигаться дальше, и я пытаюсь прилагать все усилия, но ты, кажется, совсем этого не делаешь. Тебе придётся перевернуть страницу, чтобы ты могла вновь мне доверять, независимо от того, сколько времени это займёт. Я был бы совсем не против такого ответа мамы: "Я надеюсь, ты не слишком огорчён сегодняшним случаем? Я не хотела, чтобы всё так обернулось. Теперь всё в порядке?" Но она лишь вздыхает, избегая моего взгляда и заправляя прядь волос за ухо. Насупливаюсь, сердце начинает щемить. Видимо, я перегнул палку. Мама тягостно сглатывает и осторожно поднимает на меня глаза. — Почему нам не позвонили из лицея? — спрашивает она более спокойным тоном. — Я не хотел вас беспокоить. Ты была на собеседовании, — отвечаю тихо. Вот почему моих родителей не было в доме, когда я вернулся. Отец сопровождал маму на собеседование по поводу работы в ресторане. — Кстати, ты получила её? — Да. Работаю неделю за исключением выходных. Начиная с завтрашнего дня. — Хорошо, — киваю я и поднимаюсь на второй этаж в свою комнату, видя, как отец садится на стул, отчаянно качая головой. Наконец-то один. Тихо закрываю дверь, заходя внутрь. Тишина. Кажется, счастливее, чем изоляция в этой комнате, меня ничего не сделает. Подхожу к постели, вытаскивая из кармана куртки листок бумаги, где записаны четыре таинственные буквы — не хочу рисковать, оставляя его где попало, в результате чего он окажется в мусорном ведре. Кладу его на кровать, затем снимаю куртку, которую роняю на матрас. И инстинктивно бросаю взгляд через открытое окно на дом Гарри. Без понятия, дома ли он, так как ставни его окон закрыты. Кроме того, мне интересно, почему он их никогда не открывает. Но неважно. Мы провели отличный день, первый положительный момент с того дня, как я оказался в этом городе — игнорируя темы, которые на меня дурно влияли. И я ему за это внутренне благодарен.***
Я не знаю, как долго стою под душем. Вода течёт под большим напором и хлещет по спине. Опираюсь руками по обе стороны и смотрю на стекло, на котором вывел эти четыре буквы благодаря пару. Д, Е, К, Р. Они меня преследуют. О чём они говорят? Это инициалы? Буквы из слова? Тогда кто их оставил? И зачем? Я окончательно убеждён, что они вовсе не случайны. Кто-то их вырезал специально, чтобы их заметили. В следующую секунду после этой мысли слышу шум позади. Звук открывающегося шкафчика. Поворачиваюсь, высовываю голову из-за шторки и с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что это отец. — Сделай вид, будто меня здесь нет, — спешит заговорить он, выдавливая жидкое мыло себе на руки и принимаясь его вспенивать. — Мама тебе не позволила помыть руки на кухне? — усмехаюсь я, возвращаясь под воду. — Вещь, которую ты должен всегда знать, Луи: кухня — это территория женщин. Ты трогаешь их специи или же не соблюдаешь чистоту, и они уже способны приставить к твоей голове пистолет. И мы смеёмся, как двое ненормальных. Затем спустя время слышу, как меня зовёт отец: — Эй. Снова выглядываю из-за занавески. Он вытирает руки, угрюмо глядя на меня. — Ты в порядке? Сразу понимаю, что он намекает на небольшой спор между мной и мамой. Сжимаю зубы, сглатывая и мгновенно возвращаясь под душ. — Да, в порядке, — бормочу. Буквы на стекле уже исчезли из-за водяного пара, пока отец отвлекал меня. — Знаешь, не надо обижаться на мать, — говорит он негромко. — Она всего лишь беспокоится о тебе. — Хм-м... Я предпочитаю не отвечать, потому что боюсь сказать что-то неуместное. Слышу, как отец громко вздыхает. — И это правда, что у нее есть склонность, не думая, говорить всё напрямую, — признаёт он, словно произносит исповедь. — Ты знаешь, она не как мы. Мы прорываемся. Маме необходимо более месяца, чтобы снова встать на ноги. На мгновенно прикрываю глаза, покачивая головой. Такие слова по отношению к маме я просто не могу слушать. Не существует склонов, по которым взбираются быстрее или медленнее, чем другие. Нет. В жизни есть только полностью одинаковые склоны. И чтобы достичь вершины, нужны не часы, в которых мы якобы все нуждаемся. Это - желание. Есть те, которые объединяют все свои силы, чтобы подняться, и, независимо от того дерьма, что встречают на пути, они не сдаются. Есть другие, которые взбираются на склон на несколько метров, но затем всегда делают несколько шагов назад. Остальные люди остаются внизу, не осмелившись воспользоваться шансом. Моя мать относится ко второй категории. Один раз она прилагает усилия, другой — уступает. Я не знаю, почему не говорю об это отцу. Возможно потому, что хочу, чтобы отец убедился в этом сам? — Даже если это трудно, давай попытаемся ей помочь. Ладно? Хочешь попробовать со мной? Опираюсь на кафельную стену, наклонив голову, позволяя струе воды течь по шее. — Ладно, — отвечаю я, поводя рукой по лицу. — Хорошо. Мы скоро ужинать будем. Мы ждём тебя, — произносит отец и уходит. Остаюсь ещё несколько минут под душем, прежде чем закрыть воду, когда чувствую, что кожа становится гиперчувствительной. Словно только что присвоил себе всю горячую воду. Запускаю пальцы в мокрые волосы, протягивая другую руку за шторку, чтобы взять полотенце на этажерке. Но внезапно до слуха доходит глухой звук, исходящий из-за шторки, и я вмиг замираю. Нет, нет ничего. Это только в моей голове. Оборачиваю белое полотенце вокруг бёдер и замечаю на полу кулон, который я ранее снял и положил на полку. Не задаваясь вопросом, подбираю его, одевая на шею, и собираюсь выйти, пока не замечаю движение через шторку душа. По позвоночнику мигом проходит дрожь, а атмосфера становится накалённой. Во мне нарастает страх и обостряется чувство тревоги. Это совсем иное. — Папа, это ты? Никакого ответа. Я пожимаю плечами, собираюсь выйти из душа, но в тот момент, когда тяну за шторку, доносится новый глухой звук, более металлический, что заставляет вздрогнуть. В этот раз у меня хватает времени, чтобы догадаться, откуда он исходит. На стене, под самым потолком расположен вентиляционный люк, из которого слышится шум, как будто пищит крыса. Затем несколькими секундами позже в ванной тухнет лампочка. Она то зажигается, то гаснет. Проблема питания. Хмурюсь, когда слышу более свирепый звук в трубе, и понимаю, что включилась вентиляция, из-за чего в ванной резко становится холодно. — Папа! — зову во второй раз, но у меня перехватывает дыхание из-за того, что всё происходит очень быстро. Едва я успеваю поставить одну ногу на кафель, как поскальзываюсь, слыша грохот, и до меня доходит, что я сорвал шторку за собой на пол. Я не понимаю, что происходит, но атмосфера подавляющая, почти душная, и не получается освободиться от этой ткани, которая обхватывает меня. Чем больше я пытаюсь освободиться, тем отчётливей чувствую, как она меня обтягивает. В этот момент у меня в голове начинается жуткая паника. Я задыхаюсь... и я напрасно прилагаю все возможные усилия — я пленник и задыхаюсь... Всё больше и больше... Я царапаю ткань, ударяю по ней кулаком. Не могу больше думать... Я борюсь с этой чертовой занавеской... Она совсем не безобидна. Она всё сильнее охватывает меня, и мне реально не хватает воздуха. Ножницы... Нож... что угодно, но я не могу вытянуть руку. Блять! Нет... Не так... Я умру таким образом? Луи Томлинсон в возрасте восемнадцатити лет задушился шторкой для душа! Сейчас в этом нет ничего смешного! И я... я... — A-а-а! — инстинкт сохранения придаёт мне силу крикнуть. Но физически я не могу ничего поделать. Шторка плотно сжимает меня. Неожиданно по комнате разносится оглушительный звук и что-то ко мне прикасается. В ушах стоит шум разбивающихся предметов. Когда мне кажется, что я теряю сознание, звучат голоса, которые просят не паниковать, что меня собираются вытащить. Мои родители. Я перестаю отбиваться. Не знаю, что происходит, но слышу звук рвущейся ткани, которая вскоре пропадает с моего лица. Я вижу выпученные глаза родителей, наполненные паникой последних секунд. Я реагирую не сразу от шока. Свет продолжает мигать и вентиляционный канал продолжает издавать оглушительный грохот. Но немного погодя всё прекращается. В следующую секунду я резко сажусь, неистово дёргая ногами, чтобы избавиться от этой проклятой занавески! Блять, блять, блять! Что только что случилось?! Я рывком подскакиваю на ноги, шатаясь из стороны в сторону и жадно хватая губами воздух от приступа паники, но отец хватает меня за плечи и поднимает мой подбородок вверх, чтобы я успокоился. Я всё ещё задыхаюсь и дрожу всем телом, в то время как мать успокаивающе поглаживает меня по лицу. Она также дрожит вместе с отцом. — Всё кончилось, мы здесь, — шепчет он. — Ты в порядке? — дрожащим голосом спрашивает мама. Но у меня не хватает силы ответить, и я цепляюсь за руку отца, как будто от этого зависит моя жизнь. Я пока окончательно не уверен, что именно произошло, но я мог бы поклясться, что эта чертова занавеска была живой.
