Мое побережье

«Я научился скучать, мое побережье».

Я наконец-то купила шляпу. Так и не найдя ответа на вопрос: зачем она мне нужна? А потом нервно смеясь над тем, как порыв ветра в одночасье сдувает ее с головы и чуть ли не несет в лужу, говоря кричащей: «Лови ее!» Наташе: «Вот и вся жизнь у меня, как эта шляпа». Неладную фетровую шляпу с широкими полями. Возможно, она была мне самую малость велика — откуда знать? Шляп я никогда не носила, не считая панамок в детстве, которые всегда забирало в свои пенящиеся волны море. И, возможно, я в ней была похожа на гриб, однако Наташа задумчиво кивнула и вымолвила: «Знаешь, неплохо», и мой кошелек опустел на пару купюр. К слову упомянуть, мальчишкам она тоже пришлась по нраву. Тони даже попросил эксцентричную покупку «погонять», а мы с Хоганом хохотнули и посоветовали ему в скором порядке снять с головы дамскую деталь гардероба, ибо Старк напоминал мужчину далекой эпохи корсетов и запряженных лошадьми повозок, переодетого на манер леди и оттого наводящего на весьма своеобразные мысли. Из-за дышащих в затылок, тем самым вызывающих нездоровую, нервную дрожь поджилок, экзаменов, времени на досуг не оставалось совершенно. Но в те редкие дни, когда подготовка изводила меня настолько, что хотелось вышвырнуть учебник в окно, а мозг плавился от переизбытка информации, я посылала к черту все, что только можно было послать, и выбиралась с Наташей в город. Раньше мне думалось, что близкое общение с девушками — это что-то не про меня. Одолевала тревога, что с потенциальной приятельницей мне будет совершенно не о чем поговорить, ибо «типичная женская дружба» возникала в моем воображении как образ чего-то ванильного, розового и пушистого, где вы сидите в пижамах на девичнике, обсуждаете парней и новые туфли, придумываете друг другу прозвища, делитесь помадой и целуетесь в щеки на прощание. Однако с Наташей ничего подобного не произошло. Она была той самой, обычной, нормальной подругой. Мне казалось, мы слишком разные, чтобы найти точки соприкосновения, а потом я поймала себя на мысли, что нам просто хорошо вместе. Пусть от первых прогулок в груди ворочалось, не находя себе места, волнение. Пусть было неловко, когда я задумывалась: это нормально, что мы сейчас молчим, или нам всегда нужно разговаривать? Пусть. Постепенно я начала к ней привыкать. К ощущению чужого плеча, прислонившегося к моему в очереди за пиццей, — небольшого, совсем не сравнимого с мужским, — к новому запаху духов, низкому голосу, внимательным зеленым глазам и сигаретному дыму, преследовавшему мои волосы до конца вечера. Она наращивала ресницы (нет, не веер — все выглядело натурально), любила собак. У нее был персиковый бальзам для губ и белая болонка Салли. Ее отец говорил на ломаном английском, а книжные шкафы в гостиной — сплошь обставлены литературой русских классиков. В ее комнате с желтыми обоями и большой, двуспальной, застеленной кружевным покрывалом кроватью, висел на стене рисунок — портрет Наташи, вышедший из-под руки Роджерса. И да, Наташа обожала желтый цвет. Мы ходили в бар, где играла какая-то местная группа, и по окончании вечера я переобувалась в ее туфли на высоком каблуке, делясь собственными балетками, ибо она передвигалась с видимым трудом, натерев ноги. Обувь жала, а мои тапочки болтались на ее маленькой стопе и с шаркающим звуком плелись по асфальту, но происходящее почему-то вызывало глупую улыбку. Она избегала разговоров о своей проблеме. Я не настаивала. Только старалась не совсем умело забалтывать ее, тем самым не позволяя слишком часто прикладываться к яркому коктейлю. Мне с ней было… комфортно? Сидя под тусклым светом ламп и листая меню, я не могла не принимать во внимание, что наслаждаюсь ее компанией и совсем не притворяюсь, не прячусь в скорлупу. Следствием чего это можно считать? Не знаю. Да и нужны ли объяснения, если понимаешь, что встретил человека, не имеющего ничего против тебя настоящего? Наверное, с дружбой, как с любовью: когда встречаешь «свое», все получается само собой. А еще именно с ней я совершила одну из самых, как принято считать, важных в жизни девушки покупок. В середине апреля мы выбирались в Беллингхем — присматривать платья к выпускному. Выманить у Майка деньги было несложно — сложным оказалось уложиться в эту сумму, когда в глазах рябило от разномастных нарядов, сидящих на заманивающих в двери очередного магазина манекенах. Впрочем, долго мы пороги бутиков не оббивали: Наташа в первом же магазине купила себе короткое платье нежно-персикового цвета с «летящей» юбкой и узорами из бисера на лифе. В жару, что обещают синоптики в начале июня, с ее слов, выряжаться в многослойные тяжелые юбки — сущий акт мазохизма. Я же в коротких моделях напоминала себе угловатого подростка: мало оголенных худых плеч, так еще и острые коленки да расстояние между ног резали глаз. И если с первым я давно смирилась, то со вторым, на фоне едва прикрывающей зад длины и потенциальных каблуков — увольте. В том же магазине, где отоварилась Наташа, мне понравилось только одно платье, из синего атласа, но обилие открытого тела смутило, и наряд отложился в голове с пометкой «на крайний случай». А потом я вытянула вешалку с одной из распродаваемых моделей самого маленького размера — видимо, никому не подошедшего — и проронила короткое: «О», обернувшись в примерочной к зеркалу. Это не было тем, в чем я себя представляла на главном школьном вечере. Это вообще с трудом можно было назвать платьем, о котором мечтала бы каждая девчонка, и уж подавно оно не кичилось лоском и вычурностью, но… — Это — твое, — Наташа оглядывала меня со всех сторон, периодически заставляя повернуться боком, спиной или передом. Оно было бледно-сиреневым. Шифоновым. Почти прозрачное: просвечивалось и тело, и очертания белья. Майк увидит — за сердце схватится. С тоненькими атласными бретелями, ярче на пару тонов, завышенной талией, подвязанной таким же маленьким блестящим шнурком. Треугольный лиф, как у бюстгальтера, выделял грудь — наверное, придется купить эти телесные наклейки для сосков, иначе папа точно нацепит на меня один из тех мешков, в который по осени собирает опавшие листья. У платья было два выреза спереди, обнажающих ноги при ходьбе до линии бедер. И невесомый шлейф сзади, который тянулся по полу, как у принцессы. — Оно мне нравится, — я перебирала складки, то отводя их в стороны, глядя на голые до самых трусов ноги, то прикрываясь. — Но оно… оно слишком простое. — От безнадежности хотелось взвыть: это не было по-королевски роскошно, как на зимнем балу. — Я растворюсь в толпе, — удрученно вздохнула, теребя пальцами сиреневый атласный шнурок. Уж какая-нибудь Нора Уэшвилл постарается блистать на вечере так, что с выпускного ее унесет стая сорок. — Ты, — Наташе удалось вложить в одно маленькое слово столько экспрессивности, что я моментально вынырнула из гнетущей воронки мыслей. Очевидно, ей многое хотелось мне поведать, да совесть не позволяла. Светлые глаза недобро сверкнули. — Ты выделишься из толпы, где все будут выглядеть одинаково пестро. Ты похожа на фею из сказки, не говори ерунды. Я покупала его, одновременно скрепя сердце и ликуя. Такое вообще возможно? В тот день я подумала, что у меня едет крыша, и придерживалась подобного мнения до сих пор. Я влюбилась в эту конфигурацию воздушной легкости и нежности, покуда разум подсказывал, что я рискую сильно пожалеть, окажись на выпускном среди броских нарядов девчонок. Впрочем, не в моем ли это стиле? Быть белой вороной. И я сейчас не только о платьях. — Если ты начнешь грустить, то я — следом. Хочешь, чтобы я расстроилась? — Наташа пыталась поймать мой взгляд. Заметив боковым зрением ее улыбку, я ценой самых упертых усилий не могла воспротивиться ее настроению. Да и возразить мне было решительно нечего.

***

Порывы теплого, но сильного ветра трепали короткие каштановые пряди. Просить Тони слезть с самого края крыши было бесполезно — у этого человека наблюдалась нездоровая привязанность к взгромождению на любого рода возвышенности. Меня подобные проникновения в полную офисов высотку на пересечении центральных улиц никогда не смущали: я любила фотографировать закаты, розовые облака и янтарно-рыжее солнце, царапающее шпили зданий. Даже Хэппи, опасливо озирающийся по сторонам и никогда не глядящий через невысокий бортик вниз, не без удовольствия шел за нами на очередную крышу. Здесь всегда было по-особенному спокойно. Своеобразное уединение от будничной суеты и людей. Стоит оторваться от земли на несколько метров, как стрелки на часах будто бы замирают и утрачивают собственную значимость. — Вы тоже замечаете, как быстро стало лететь время? — он, казалось, устремил взор вниз, на машины, виднеющиеся с такой высоты буквально крошечными, мелкими точками, передвигающимися по узким линиям-улочкам, однако, заглянув через плечо, я обнаружила, что в руках Тони держал телефон. На экране застыла фотография — Роудс и Хоган расположились в просторной гостиной перед широким экраном плазменного телевизора. Я помнила тот день; фактически — бывший давно, по ощущениям — словно с неделю назад. Зачастивший ливень. По широким лестницам в холле Старков играют тени стремительно бьющихся о стекла капель, ретивыми дорожками стекающих вниз. Белые оконные рамы в человеческий рост дрожат от хлесткого ветра; за спиной раздаются приглушенные голоса Роуди и Хэппи — где-то там, внизу, в гостиной, они играют в приставку. Тишина и умиротворенность в доме кажутся неестественными, картонными на фоне разыгравшейся на улице стихии — живой и настоящей. Глядя на то, как беспощадно, со свистом рвет с идеально стриженых кустов листья, становится поистине жаль Джарвиса, которого к утру наверняка будет ожидать много садовых работ. Желание потянуть тонкую позолоченную ручку велико, но я сдерживаюсь и просто смотрю на то, как вымощенные тропинки раскалывают появляющиеся лужи. — Впервые такой сильный в этом году, — говорю, едва удается заслышать медленную, вальяжную поступь. Тони отвечает не сразу — только поравнявшись со мной. — А еще будто вчера праздновали Рождество. Чужие пальцы мелькнули перед лицом, и в следующий момент раздался щелчок. Секунда — створки распахиваются с такой стремительностью, что я едва успеваю ретироваться назад, дабы избежать судьбоносного столкновения оных с собственным лицом. Тони мягко ловит меня за плечи, однако не отпускает — так и остается стоять в одном положении, позволяя спине прижиматься к его груди, а мне не особенно хочется отстраняться. Никаких крайностей да выходок из ряда вон со дня рождения Брюса не случалось. Но и то, что происходило, нельзя было окрестить «ничем». Теплые руки ненавязчиво обвивали мою талию. Коль гореть, так уж гореть, сгорая? Мы стояли в такой позе слишком долго, чтобы быть просто друзьями. На волосах оседала мелкая морось, губы подрагивали от холода. Я вытянула руку и принялась наблюдать за тем, как крупные капли бьют о ладонь. Затяжной — как летом; холодный — как осенью. Крючки, держащие тонкий дорогой тюль, периодически поскрипывали, едва ткань начинала истово метаться под завывающий аккомпанемент буйства природы. — Люблю дождь, — прошептала, боясь то ли спугнуть момент, когда его губы уперлись в мой затылок, то ли — капли, стекавшиеся в углубление ладони и норовящие нырнуть навстречу аккуратному газону сквозь пальцы. — Знаю, — прядь над ухом слабо колыхнулась от его дыхания. Я вздохнула, гоня призраков воспоминаний, и плотнее закуталась в джинсовую куртку Тони, висевшую на мне, как на вешалке. Несмотря на то, что погода слишком скоро начала радовать весенним теплом, выходить на улицу в одном платье, не прихватив про запас плащ, оказалось затеей крайне неразумной. — Наверное, из-за экзаменов. — Он обернулся, и я пожала плечами: — Учеба-дом, учеба-дом. Даже выходные у нас теперь заняты домашней работой. Перестаешь замечать, как проходит жизнь. — Может, — Старк обратился к далеким улицам. — Но каждый год все равно становится все короче и короче. Вспомни, как долго тянулись дни лет пять назад. — Хочешь сказать, что мы стареем? Он хмыкнул, не поворачивая головы. — Отчасти так и есть. Эй! — от того, как неожиданно громко прозвучал голос, я вздрогнула. — Я надеюсь, ты не съел все сандвичи по дороге сюда? Хэппи, к которому обращались, задетым не выглядел. Он потянулся за своим рюкзаком и выудил три прозрачных упаковки, купленных в первом подвернувшемся супермаркете. — Обижаешь. От вида еды разгулявшийся на свежем воздухе аппетит дал о себе знать, и живот предвкушающе заныл. — Как думаете, — заговорил Хоган, когда солнце начало клониться к закату, а мы сидели плечом к плечу, теребя в пальцах опустошенные жестяные баночки от газировки, — сколько человеку нужно времени, чтобы влюбиться? С уст Старка слетела дружеская усмешка: — А ты решил удостовериться, разыгралась ли в тебе симпатия, или это — банальный зов природы? — Я серьезно, вообще-то. Рукава, прежде закатанные до локтей, пришлось опустить — воздух становился все прохладней, — и теперь тыльную сторону ладоней скрывала плотная джинсовая ткань. Я нервно теребила пуговицу. — Не знаю, — проронила, нарушая неловкое молчание, логически предположив, что Тони на подобную тему распространяться не станет, в то время как Хэппи очевидно терзало любопытство. — Может, какие-нибудь психологи проводили исследования, посмотри в интернете. — У меня нет компьютера под рукой, — вот же настырный. Я вздохнула с показным недовольством, однако Хоган предпочел его проигнорировать. — Не думаю, что существует определенный «щелчок», когда ты это осознаешь. Даже если попытаться анализировать каждый прожитый день и трансформирующееся отношение к человеку, к которому, предполагаемо, у тебя зарождаются чувства. Как бы внимательно ты за собой не следил, все равно упустишь «тот» момент, когда «это» произойдет. Ты понимаешь, что он или она тебе небезразличен, но уже поздно. — Попахивает какой-то обреченностью, — он приложился к бутылке с минералкой. — Хэппи, я не считаю, что есть какой-то переключатель между «она классная» и «блин, я влюбился, теперь можно ложиться и помирать, влюбленный волк уже не хищник», — от философских проблем, в дебри которых Хоган меня утягивал, начинал незатейливо плавиться мозг. — Это вопрос отношения к человеку. Знаешь: тебя либо тянет, либо — нет. Ты привязываешься, заботишься, доверяешь, и это все просто раскручивается. Хэппи повернулся ко мне корпусом в пол-оборота. — Да это понятно. Но почему тебя тянет к кому-то так, как не тянет к другим? Глупая мысль о том, что обсуждать с мальчишками предмет чувств — событие крайне редкое и отчасти уникальное, едва не вызвала неуместную улыбку. — Это внутренние процессы, завязанные на психологии, химии, физике, биологии. Я часто видела статьи на эту тему, но никогда не вчитывалась в них настолько детально, чтобы запомнить каждую мелочь и воспроизвести сейчас это тебе в лекционном формате. — Фенилэтамин, — неожиданно заговорил Тони, привлекая наше внимание. — Химический процесс, о котором ты говоришь, связан с синтезом фенилэтамина в мозгу и его распределением по всей нервной системе. Сложное соединение, по сути — что-то вроде «естественного наркотика», — Старк рассеянно пожал плечами, — недаром его производные — психоактивные вещества и стимуляторы. Быстро расщепляется. На этом все «чувства» и заканчиваются. Поломает, как наркомана, но пройдет. Тишину, воцарившуюся на несколько секунд после его сочащейся скепсисом тирады, нарушил щелчок зажигалки да раздавшийся где-то внизу гудок клаксона. Какая бескомпромиссная хлесткость. Я не нашлась со словами. Только на душе отчего-то начали драть кошки. Зато Хоган решился на возражение: — В каждом цинике живет разочаровавшийся романтик. Я не успела пихнуть Хэппи локтем; мол, с огнем играешь. Тони обернулся к нему, чуть ли не глядя сквозь меня. — Не путай цинизм и реализм. Я предпочитаю видеть мир таким, какой он есть. «И поэтому смотришь на него через призму чистой физиологии», — едва не сорвалось с вовремя прикушенного языка. Видит бог: кому-кому, но точно не мне будет уместно перечить ему в отношении таких вещей. — Но пару раз ты влюблялся, — с самоубийственной настойчивостью продолжал Хоган, — даже не отрицай. Каждый человек хоть единожды в жизни это испытывает. Недокуренная сигарета была злобно отброшена и, завертевшись в воздухе, стремительно полетела вниз. — Не отрицаю, — малость передразнив Хэппи, он фыркнул. — Все люди совершают ошибки. В миг ставший растерянным взгляд карих глаз, в которых сверкали не успевшие потухнуть искорки разгоревшегося недовольства, обращенный к моей спине, я решительно проигнорировала. — Ноги затекли, — придумала оправдание своему нелепому побегу лишь тогда, когда Хэппи нахмурился и поинтересовался: «Ты куда?». Впрочем, с крыши от этой парочки далеко не уйдешь. Только если вниз.

***

Что не говори, а иной раз выбираться с Хэппи в город было очень даже здорово. Мы никуда не торопились, гуляя по большому торговому центру и заглядывая по очереди в магазины. Не обошли стороной маленькое уютное кафе, где взяли вкусные блинчики: он — с ветчиной, я — с бананом и шоколадом. Успели беззлобно обсудить парочку у цветочной клумбы, где девушка выглядела откровенно скучающей, подпирая щеку то одним, то другим кулачком, а несчастный парень, нервно поправляя сползающие с переносицы очки, явно не знал, куда девать себя от стыда и осознания с треском провалившегося свидания. Поехать в первые выходные мая в центр нас вынудил один-единственный, но весомый повод: грядущий день рождения Тони. Выбор подарка для этого человека — всегда мучение чистой воды. Дарить Старку что-то материальное являлось затеей в большинстве своем бессмысленной: за сумму его наручных часов Майк мог купить новый автомобиль, а о каких-нибудь бриллиантовых запонках я даже не заикаюсь. На самом деле, до двадцать девятого числа оставалась добрая куча дней, но Хэппи настоял приобрести подарок как можно раньше, оперируя тем, что после поток учебы унесет нас настолько далеко в свои темные воды, что не заметишь, как пролетит время, которого, в конечном счете, не останется. В определенной мере я была с ним солидарна. Кажется, в те редкие часы, не бывшие занятыми подготовкой к экзаменам, я только спала и изредка ела. Или плакала от бессилия, не имея ни малейшего представления, как пережить эту пору и случайно не шагнуть под мчащийся на всех парах поезд, будучи совершенно изнуренной как морально, так и физически. Кажется, однажды Майк услышал мои ночные стенания — даже с успокоительными я не справлялась с объемом информации по литературе. По крайней мере, он приоткрыл дверь и, не заходя внутрь, просунул в образовавшуюся щель маленькую тарелочку с пирожным. Я бесконечно и бессмысленно жаловалась на полнейшее отсутствие времени, отводящееся на такие незначительные для системы образования понятия, как «жизнь» и «отдых», ничего не успевала и ничего не хотела делать. Только расправиться со всем этим как можно скорее. И сжечь. Сжечь, наконец, проклятые тетради, выбросить на помойку или разорвать на кусочки и высыпать в лоток Снежку в качестве нового вида кошачьего туалета. Думаю, по этой причине наша вылазка стала чем-то почти особенным — пусть и ненадолго, но отвлечься и выкинуть из тяжелой головы все мысли об экзаменах. Мы зашли в магазин с оптическими приборами «Планетарий»: Хэппи решил купить Тони новые линзы для телескопа, над которым тот изрядно трясся. Пока он оперировал с продавцом-консультантом терминологией, далекой от моего понимания, я осматривала предназначенную для привлечения покупателей часть зала и расположенные в ней мудреные предметы, движущиеся по велениям законов физики, да думала о каждом третьем: хочу. Здесь был глобус, будто крутящийся в воздухе (на самом деле, под воздействием магнита), и причудливой формы лампы, переливающиеся яркими неоновыми цветами, и тикающие/дергающиеся/раскачивающиеся маятником шарики, от приобретения которых моя жизнь точно не наполнилась бы смыслом, но такие завораживающие. И все же я сорвалась: купила недорогую игрушку черепашки, голова которой была плюшевой, а панцирь — сплошь в отверстиях в форме звездочек. При включении он начинал светиться, отчего потолок и стены усыпала «домашняя» имитация звездного неба. Не для Старка, разумеется — себе. С каждым годом буйство фантазии истачивалось, и придумывать именинный презент становилось все сложнее. Начистоту, истошно терзать рассудок я начала еще в марте, однако после некоторых событий отложила размышления «до лучших времен», чем сейчас и поплатилась. Импровизировать приходилось на ходу: проходя мимо кондитерской, я поинтересовалась у Хогана, насколько нелепо будет выглядеть собственноручно испеченный торт, и, пусть он и ответил, что затея ему очень даже по душе, я осталась собой недовольна. Мы заглянули в книжный. Прогулялись вдоль полок с научно-популярной литературой. Я долго разрывалась между «Миром в ореховой скорлупке» и «Черными дырами и молодыми Вселенными» Хокинга, в конечном счете, отдав предпочтение второй. Стоит ли упоминания, как глупо я себя чувствовала, останавливаясь на таком «оригинальном» подарке? А вы попробуйте подобрать презент человеку, у которого есть все. — Да брось, — неловко подбадривал меня Хэппи, несший в пакете замечательные, прекрасные, полезные линзы, — хороший подарок. И с тортом ты классно придумала. — Хороший, — бурчала себе под нос и морщилась при виде ларька с мороженым, за которое считанные полчаса назад отдала бы душу. — Особенно на восемнадцатилетие. И чушь собачья — все эти высказывания о мнимой значимости самого факта внимания, куда более важного, нежели предмет дарения. — Он, кстати, не говорил, как праздновать будет? — посетила мысль, когда мы подошли к просторному холлу торгового центра. Здесь, вокруг изящного фонтанчика, стояли лавочки, едва ли не поголовно занятые мужчинами с сумками. Наверняка ждали своих девушек или жен. Я была готова к чему угодно: поездке в Вегас с марихуаной и жирафом в багажнике, вечеринке на личном самолете Говарда с виски и распутными девицами, аренде лучшего клуба в Нью-Йорке на всю ночь, но определенно не к тому, что прозвучало в следующий момент: — Скромно, — Хэппи пожал плечами. — По его меркам — так вообще. На берегу, — так он говорил о «летнем доме» Старков, — с самыми близкими друзьями. Мое фырканье вышло столь эмоциональным, что отросшая челка у виска шевельнулась. — Это что, шутка? — Он так сказал. О, и, кстати, он спрашивал, сможем ли мы помочь Джарвису прибраться в доме. Это то, что я хотел сказать тебе утром, но забыл. — Помочь-то мы поможем, но с чего такая аскетичность торжества? — Говорит, уйдет в большой отрыв после экзаменов. Вот тогда нагуляется и за день рождения, и за всю жизнь. — А, — только и осталось проронить мне. Что ж, зато это все объясняло. «Отрываться» со вкусом Тони Старк умел, как никто другой. — А что насчет дома? — обратилась Хэппи, когда мы успели покинуть пределы торгового центра. — У нас же экзамены вот-вот начнутся. — Он предлагал в это воскресенье, потому что потом будет некогда. К самому дню рождения мы уже освободимся. Ты ведь не сдаешь биологию? Я отрицательно мотнула головой; боже упаси податься в медицину, со всей ее латынью и каждым капилляром, кой надо знать. Впрочем, я где-то слышала, что на факультете юриспруденции тоже изучают мертвый язык. Интересно, какое оправдание своей забывчивости придумал бы Хоган, когда бы завтрашним утром оправдывался и передо мной за ранний звонок и пробуждение, и перед Старком, вверившим ему такое важное задание, как сообщение информации? Вопреки ожиданию, сейчас его сито в голове не раздражало. Скорее, заныло в груди тянущим осознанием: возможно, мы уже никогда с ним не пройдемся по этой улице, не заглянем в булочную за пончиками, и я никогда более не «сворую» попкорн из его стакана на очередной кинопремьере. Мне хотелось как можно скорее распрощаться с сидевшей в печенках школой. Да только цена за это была слишком велика. Тони прав: март слился с февралем, а апрель пролетел так, что я могла воскресить в памяти каждую проведенную в компании нашего трио субботу, как минувшие сутки, — в голове живо зазвучат голоса и фразы, произносимые за маленьким столиком в излюбленном кафе с самыми невероятными молочными коктейлями на свете. «У тебя сахарная пудра под носом», — говорит Тони уплетающему за обе щеки кексы Хэппи, а тот тушуется, бурчит: «Врешь ты все», однако проводит тыльной стороной ладони по губам. «Я попробую?» — и, не дожидаясь ответа, я ловлю буквально из-под носа Старка недонесенную до рта трубочку и придвигаю молочный коктейль с игривой вишенкой ближе. Мне не ведомо, о чем он думает, глядя то ли на меня, то ли сквозь мое лицо. А потом мы выходим на улицу, ветер тревожит поля шляпы, пока, наконец, не срывает ее с головы. Я почти готова выругаться и успеваю представить, какой она приобрела вид, лихо прокатившись по пыльному асфальту, однако летающий объект успевает поймать идущий позади Тони. Он предлагает пришить к ней ленточки, как в семнадцатом веке. Мы плетемся следом за Хэппи, без умолку трещащем о тиграх в зоопарке. Я мысленно присуждаю Старку почетную должность носителя шляп. А затем, в какой-то момент, отвечая между делом Хогану, его свободная рука обвивает мой корпус, и кисть безвольно повисает на плече. Тони не меняет позы, даже когда Хэппи оборачивается, задерживая на нас взгляд на секунду дольше положенного. Всего четыре субботы: два похода в кино, один — в закусочную быстрого питания, посиделки на крыше. Не считая нескольких «разгрузочных» дней, когда объемы домашнего задания сократились, высвобождая место для подготовки к «более важным вещам», и мы собирались у Тони, честно стараясь не думать о будущем, подкравшемся слишком близко, но все равно замечая в глазах друг друга отражение той глухой тоски, которая колола по сердцу маленькими невидимыми иголочками каждый раз, стоило лишь подумать, что подобного больше не повторится. Все хотят скорых результатов. Мы устаем от страхов, мы устаем от депрессии, мы устаем от избытка чувств. Мы устаем от усталости. Хотим вернуться в прошлое, которое уже почти не помним, и, парадокс, отчаянно подгоняем будущее.

***

Лесли «оживила» наш маленький садик с розами под окнами, которые в свое время перетоптал противный бульдог не менее противного мальчишки Бена с соседней улицы, и клумбы с дикими, шипастыми цветами начали наливаться пурпурным цветом. Зеленая трава перестала казаться чем-то редким и новым, чтобы толкать друга локтем и указывать: смотри, первые ростки! Волосы трепал теплый воздух, от которого больше не хотелось прятаться за воротом плаща и укрываться шарфами. Лучи солнца пригревали сквозь ткань платья и вынуждали щуриться, стоило поднять голову и требовательно посмотреть на Тони. — «Кто являлся руководителем лагеря антифедералистов в период ратификации конституции 1787 года?» — он углубился в мой тренировочный сборник с экзаменационными заданиями, время от времени лениво попивая остывший кофе из бумажного стаканчика. В такую погоду никому не хотелось сидеть на обеде в душной столовой, и ребята стремились дружными кучками занять столики на свежем воздухе. Я помнила, что двухпартийная система зародилась в период администрации Вашингтона, и ее создателями были Джефферсон и Гамильтон. — Томас Джефферсон, — я прищурилась в ожидании реакции. Старк одобрительно кивнул: — Да. «Определите социальные источники сервитута в североамериканских колониях Англии», — процитировал он очередной вопрос. Хэппи рассеянно покосился в сторону заданий да отвернулся, возвращаясь к методичному жеванию своего обеда. Он мог отличать сервелат от сервитута, но не более того. — Там есть варианты ответов? Тони нахмурился, пробегаясь глазами по тексту. — Рабы, индейцы, уголовные преступники и обезземеленные крестьяне из Европы. — Третье и четвертое. Он обратился к последней странице с ответами, на которой держал заложенный палец. — Так точно, мисс Поттс, — его добродушной улыбке не удалось унять моего внутреннего беспокойства. Это всего лишь тестовая часть заданий. Дальше — хуже. — Давай к вопросам с развернутыми ответами, — попросила я его, нервно ерзая на лавке. Тони покорно перелистнул страницу. — «Выделите факторы, способствовавшие переориентации членов Континентального конгресса и общественного мнения с позиции автономии в рамках Британской империи», — перевел дыхание, — «на позицию независимости США и полного отделения от Англии». Я удрученно застонала, пряча лицо в ладонях. Какой-то кошмар. — Я провалюсь, — закусив губу, я скользила бесцельным взглядом по пальцам, сжимающим страницы. В голове было абсолютное и размеренное «ничего». Не хватало только движущегося из одной стороны черепной коробки в другую перекати-поля и треска сверчков. — Как пить дать. Старк недовольно цокнул, откладывая злосчастный сборник в сторону. — Слушай, ты — умница, — склонив голову, он явно вознамерился поймать мой взгляд. Да только смотреть в спокойные карие глаза, покуда тебя вот-вот разорвет от переизбытка отрицательных эмоций, отчаянно не хотелось. — Я серьезно. Ты — самый… — Э, Джинни? Привет. Раздавшийся над ухом кашель оборвал Тони на полуслове, а меня — вернул к той плоскости реалий, где понятия «экзамены» и «скоро» на определенный промежуток времени сдвигаются на второй план. Тишину нарушил лишь шумный глоток, с коим Хэппи отпил сок. На меня смотрел высокий, худощавый, с непропорционально длинными конечностями парень с красной бабочкой, стягивающей на тонкой шее ворот выглаженной рубашки. Лицо знакомое. Откуда — уже другой вопрос. — Привет. Старк буквально впился глазами в несчастного. Я начала опасаться за благосостояние паренька — в конце концов, далеко не каждый способен вынести эту странную привычку бескомпромиссно пялиться на людей. А крепость сердечно-сосудистой системы молодого человека и вовсе не внушала доверия. Мне хотелось легонько пнуть Тони под столом, но расстояние оказалось неожиданно больше предполагаемого. Тогда, одним быстрым движением скинув туфель, я, незаметно для сканирующих всю округу глазных яблок Хэппи, чуть сползла вниз. Вытянула ногу на полную длину, приподняла ее выше. Мистер с красной бабочкой начал говорить с запинками: — Ты, может, не помнишь меня, я — Юджин, учусь с тобой в одном… — Носок уперся в обтянутое джинсовой тканью колено; я легонько его пнула и прикусила щеку изнутри, скрывая рвущуюся улыбку в секунду, когда карие глаза с любопытством переключили внимание на меня. — В классе биологии, да, — я его вспомнила: всегда сидел на первой парте и на вопрос учителя: «Вам была задана на дом таблица?» единственный из всего класса поднимал руку. Внезапная усмешка, которую Старк попытался скрыть в кулаке, не предвещала ничего хорошего. И поняла я это слишком поздно. Тони поймал под столом мою голень, пресекая попытку убрать ногу подальше от греха. Мягкий рывок — моя филейная часть скользит по лавке вперед, корпус уходит ниже, а колено неприятно стукается о крышку стола. — Я… помню, — стопа прижимается к внутренней стороне бедра. Чересчур теплого. Слишком близко. Стоит Юджину неосторожно повернуть голову… — Да, помню, — голос с придыханием срывается. Пальцы медленно скользят вверх по голой коже, очерчивают лодыжку, и, несмотря на тепло сегодняшнего дня, по коже бегут мурашки. Кинуть недовольный предупреждающий взгляд нельзя — Хэппи заметит. — …я подумал, если, ну, если тебя еще никто не пригласил, может, ты захотела бы пойти на выпускной-со-м-мной? — он прожевал последние слова, слив их в единое целое. Он что-то говорил до приглашения? Ай, не важно. — Юджин, я бы с радостью, — господи, я — ужасный человек и сгорю в аду, — но меня уже пригласили, и я сказала да. Пальцы на секунду замирают. Пользуясь моментом, пока Старк не опомнился, я быстро выдергиваю ногу, и теперь единственной проблемой становится лишь поиск туфля в траве. — Пригласили? — произносит он, хмуря брови, когда почти слившийся с цветом своей бабочки Юджин стремительно покидает наш столик, бубня под нос какие-то извинения или оправдания. Я фыркнула, ныряя, наконец, носком в балетки. — Конечно. В мечтах. Вообще-то, я думала пригласить Стива. Почему нет? Мы вместе ходили на рождественский бал, много общались весной. Не будем забывать, что, по неофициальной версии, он, вообще-то, мой парень. От него приглашения не дождусь, а больше никто может и не позвать. Кроме Юджина. И, если честно, мне стоило бы озаботиться этим вопросом заранее: вряд ли я единственная, кому пришло в голову сходить на выпускной со Стивеном Роджерсом. У Норы много подружек. Взгляд Тони смягчился: видимо, понял, что я просто дала бедному парню от ворот поворот. Он реплику оставил без комментариев, и остаток обеда прошел в разглагольствованиях Хэппи, внезапно воодушевившегося темой приближающегося последнего вечера в школьной жизни. Лишь когда время отдыха подходит к концу, и я старательно утрамбовываю кучу толстых, исписанных тетрадей в сумку, он вдруг останавливается за моей спиной, нарушая все условные и безусловные границы личного пространства. И снова эти проклятые руки — по обе стороны от моего корпуса. Ни вздохнуть, ни пошевельнуться. Теплое дыхание опалило висок, отчего к щекам ощутимо прилил жар: — А как насчет того, чтобы сходить с кем-то на выпускной в реальности? Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по столешнице, пока беззвучно не упал куда-то в траву. Я честно старалась держать себя в руках, но предательский голос выдал все волнение: — Было бы с кем, — и напускное равнодушие рассыпалось, как карточный домик. Он не стал ходить вокруг да около, безапелляционно заявляя: — Со мной. Я подумаю. Поговорим об этом позже. Отвечу через неделю, если никто другой не пригласит. Ну же, Поттс! — Можно и сходить, — тихо, шепотом. Тряпка. Отстраняясь, он словно бы между делом, скользит ладонью по моему бедру, и я честно не хочу задумываться, что это для него значит.

***

Дорога к морю отняла достаточно ощутимый промежуток времени. Пусть, в отличие от зимы, трасса не была покрыта гололедом, но зато ближе к лету улицы забили пробки. Для мая погода стояла неожиданно жаркая. Особенно в центре — легкому ветерку не удавалось пробиться среди многочисленных автомобилей и нагроможденных друг за другом построек, вынуждая наш застрявший в машине квартет изрядно замучиться на выезде из города. Хэппи ворчал. Джеймс расстегнул верхние пуговицы на футболке-поло. Тони, хоть и не выглядел изнуренным, тихо бесился, кидая злобные взгляды на светофор — темперамент не позволял подолгу стоять на одном месте. Я без конца мельтешила коленями из стороны в сторону, пытаясь воссоздать хоть какое-то подобие сотрясания воздуха. Солнце грело бледные коленки. Я развлекала себя чтением баннеров, пока внезапное прикосновение к коже едва не заставило подскочить. Контраст прохладных пальцев и теплого тела. Мельком взглянув в мою сторону, Тони одернул задравшийся подол платья. Щекам стало жарко. Я не успела раскрыть рот, дабы проронить очередную глупость: светофор озарился зеленым сигналом, и машина, наконец, сдвинулась с места. Прибытие к пункту назначения точно мистическим образом поспособствовало открытию второго дыхания. Морской бриз трепал одежду, а умиротворенный шелест волн ласкал слух. Здесь много изменилось с уходом зимы. Заместо сухих, колючих веток, небольшая холмистая территория вокруг дома покрылась островками растительности всех оттенков зеленого. Давно канувший в небытие снег открыл взору светло-желтые, почти белые песчаные просторы пляжа. Казалось, даже море налилось более синими оттенками, окрасилось глубокими, «живыми» тонами и заиграло яркими бликами ласкающего майского солнца. Я не удержалась и направилась ближе к кромке воды, щурясь от задорной игры света. Улыбка, глупая, рвалась откуда-то из груди, с ощущением детской радости. Опьяняющий бриз щекочуще очертил изгибы рук и раздул куполом подол платья. Недалеко раздавались голоса мальчишек — их встречал Джарвис. Прошла мимо торчащей вверх палки. В голове раздался призрачный смех Наташи, окунающей Стива лицом в сугроб. Балетки тонули в светло-коричневой прибрежной «каше» каждый раз, когда я ступала на место, едва омытое водой, и оставляли за собой размытые следы. Цепочка шагов исчезала с пляжа после нескольких слабых прибоев. Точно и не было здесь никого. Аккуратно поймав разлетающееся платье, я присела на корточки и осторожно потянулась рукой вперед. Коснулась ладонью прозрачной глади воды. Прохладная, конечно; «прогреется» побережье, как мне думалось, только ближе к июню. — Купаться собралась? — удивительно, но голос Тони совсем не спугнул. Напротив: пляж казался слишком пустым, а теперь все встало на свои места. Последний пазл в мозаике. — Только после тебя, — я ополоснула руку и сбрызнула капли на песок, разворачиваясь к нему. — Уволь. Я не сумасшедший. — Да что ты, — глупая улыбка, глупый ответный смешок. Шуточные «переговоры», которые даже до пародии на детский спор не дотягивали. — Да то-то, — Тони тихо хмыкнул и поравнялся со мной, медленно прохаживаясь вдоль кромки воды. Мы молчали с ощущением самого лучшего разговора в жизни. Такое позабытое чувство. Легкость, коей между нами не наблюдалось очень и очень давно. …почти легкость. Ветер отворачивал ворот джинсовой рубашки Тони, оголяя ключицы, и задирал ее полы так, что порой становилась заметна тонкая полоска загорелого живота. Ставшее частым гостем между нами напряжение никуда не делось, да только чувствовалось как-то иначе. Как этот ветер, оно пробегало щекотным чувством внизу живота, почти незаметно. Коротко задевало нервные окончания, стоило Тони сделать шаг ближе ко мне и послать маленький разряд от соприкосновения кожи с кожей. — Нет во мне безрассудства, — тем временем ухватился он за ускользающую тему, беззлобно упрямясь, а его слова разносились по воздуху, теряясь навсегда. — У меня все под контролем, знаешь ли. Все события идут в соответствии с четко вымеренной стратегией, — могу смело ручаться, что он почти не думал, о чем говорит. Темп его речи замедлялся, словно мыслями Тони на самом деле находился далеко от этого побережья. — Да? — предательское воображение тут же подкинуло эпизод в мотеле. Я мысленно приказала себе забыть эту картинку. — И что же у тебя по плану сейчас? — Ну, — он на несколько секунд затих, прежде чем кинул на меня хитрый-хитрый взгляд. — Сейчас самое время освежиться, — руки обвили мою талию раньше, чем я успела вскрикнуть. — Тони! — звонким протестам вторил его смех. Я вцепилась в его плечи и начала судорожно вглядываться в песок, опасаясь насквозь промочить туфли. Старк целенаправленно толкал меня к морю. — Прекрати немедленно, — пришлось встать на носочки и совсем уж нелепо переступать с ноги на ногу, находясь в том безвыходном положении, когда единственным вариантом оставалось только прижаться к нему. — Да чтоб тебя, — шикнула, честно попыталась обойти его. Безрезультатно. — Энт… Тони! — размашистый шаг по направлению к воде. Я подалась к нему, обхватывая руками шею и чувствуя сквозь тонкие слои одежды чужое сердцебиение. Мне удивительным образом удавалось выворачивать голову на манер совы, едва ли не через плечо оглядываясь и контролируя последние сантиметры сомнительной суши. — Серьезно, стой, не надо, — самое странное, подействовало это лучше любых угроз. Вода омывала подошву в тех местах, где я носками соприкасалась с песком. Тонула. С хлюпающим звуком топталась на месте. Разум посетила здравая мысль, что топить меня больше никто не собирается. Я повернула голову. И только в момент, когда я относительно расслабилась и тихо выдохнула ему в самое лицо, до меня действительно дошло, как же близко мы стоим. Я не знала, что говорить. Да и стоит ли вообще. Тони смотрел прямо, слишком открыто, в упор, точно чего-то хотел и не решался, либо смиренно ожидал, когда я сама определю дальнейший ход событий. Зрачки расширены — темнота почти целиком съела кофейные переливы. Взгляд метался по щекам, от чего кожа была готова расплавиться. От этого бросало в непонятный, совершенно лишающий мыслей жар. Пальцы у трепещущего от ветра воротничка слабо подрагивали. Если он не отодвинется — все снова полетит в тартарары. Потому что я слишком слабая, чтобы противиться этим прикосновениям. Один факт его близости накрывал с головой. Неровное, горячее дыхание. Крепкое тело и запах, который не мог перебить никакой бриз — слишком глубоко он въелся в мой мозг. Я приоткрыла рот, собираясь попросить о чем-то, чего не понимала сама, и одновременно боясь сказать хоть слово. Боясь спугнуть его ладони, которые прожигали сквозь ткань платья, внезапно показавшиеся мне такими сильными. Секунда — карие радужки тормозят точно на моих губах. Замирают, будто неосознанно. Легкие скрутило. Я едва успела прикусить успевший за каким-то бесом шевельнуться во рту язык и плотнее сжать губы, а в следующий момент Тони резко выдыхает и порывается отвернуться, да не успевает — мешает резко возникшая преграда в виде ладони. Я рассеянно мазнула его по подбородку и ткнулась носом в щеку, испуганно прикрывая веки и не имея ни малейшего представления, как вести себя дальше. Он замер. Это одновременно развязывало руки и побуждало желание оттолкнуть, убежать, разреветься и больше никогда не встречаться с этими дьявольскими глазами. Но прежде, чем я осознала, что делаю, я с легкой настойчивостью надавила на его щеку, разворачивая лицом к себе. И едва тронула такие же застывшие, как он сам, губы. Интересно, он меня сейчас убьет? Или это — конец, который я почему-то не смогла предвидеть? Какого черта все так сложно и непонятно? В голове некстати шевельнулась мысль, что я никогда не целовала Тони Старка. Первой. По собственной инициативе. Балансируя на носочках и игнорируя переизбыток напряжения в дрожащих коленках, цепляясь за его рубашку до побеления пальцев. Его руки сжали мою талию сильнее. Как если бы собрались оттолкнуть. И не оттолкнули. Опуская ресницы, я осторожно потерлась ртом о его медленно размыкающиеся губы. Не соображая, слыша лишь, как грохочет в ушах собственное сердце.­ Заглушая шумящие где-то в иной реальности волны. Тихий выдох вырвался из груди, когда язык невесомо скользнул по нижней губе, а ноги едва не подогнулись. Легкое, и в то же время безумное горячее прикосновение перевернуло внутренности. Я потеряла равновесие, неуклюже становясь на полную стопу и тычась, подобно слепому котенку, лицом в его ключицу. Сердце грохочет в глотке, а рот покалывает, наливается огнем. Губы Тони, прижимающиеся к моему лбу, кажутся непозволительно горячими. — Мы по уши в дерьме, да? — его тихий голос сливался с шумом моря. И голова начинает кружиться в разы сильнее, стоит прикрыть глаза. По уши. Самые.