Мое побережье

«Стоишь на берегу и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась. И губы жжет подруги поцелуй, пропитанный слезой…». «Достучаться до небес».

«Я сейчас такую машину видел, что не знал, дрочить или плакать». «Хочу». «Как дела?» «Ты куда пропала?» «Я только закончил делать испанский. Мерзость». «Ты заставляешь меня волноваться. Все нормально?» «Когда весь этот сумасшедший дом закончится, первым делом я хорошенько высплюсь», — говорила самой себе, обнаруживая себя случайно заснувшей на диване в гостиной и пробудившейся лишь от жужжания входящих сообщений. Тони. Два первых — отправлены около девяти вечера, остальные — чередой, считанные минуты назад. Прищурившись, я не поверила собственным глазам. Второй час ночи. Последним воспоминанием был просмотр вечернего шоу в качестве временной разгрузки мозга, а потом — темнота. Затекшие конечности шевелились вяло. Дьявол, испанский. Интересно, Майк поверит, если я притворюсь утром смертельно больной и никуда не пойду? Хотя, зачем прикидываться; проще сразу запереться в ванной и с головой уйти под воду. Куда продуктивней. И сдавать экзамены не придется. Я честно хотела ответить Старку, но разомкнуть веки до возможности разглядеть буквы на сенсорной клавиатуре и растормошить мозг до того состояния, когда ты можешь складывать слова в предложение, не удалось. Сил хватило только на пятиминутный душ.

***

Желудок подвело от дурманящего запаха горячего какао, когда я спустилась спросонья на кухню. Звонкий щелчок — поджаристые тосты готовы. Лесли приготовила завтрак. Когда за мной кто-то так ухаживал в последний раз? — Доброе утро, — завидев мой чуть пошатывающийся силуэт, без тени грации передвигающийся по направлению к дверному проему, она потянулась к ручке холодильника и вытащила баночку… — Сырный крем? — я не сдержала улыбки. Сотню лет его не ела. Последние дни и вовсе выдались такими напряженными, что я не думала, холодную сосиску засовываю в рот или лист салата, ибо ресурсы моего организма, как и запасы свободного времени, были максимально истощены. А тут такая большая упаковка. Если включить фантазию, то можно представить, как корова на крышечке взмахивает хвостом и игриво мне подмигивает. Ли поставила банку на стол, который — я заметила только сейчас — уже был накрыт. — Да, — она отвернулась, чтобы переложить теплые тосты на тарелку, — Майкл сказал, ты его любишь? Печенье в шкафчике, — добавила меж делом, поймав мой взгляд, обращенный к кружке с какао. — Тебе нужно хорошо поесть. Интересно, можно ли как-нибудь подключить полный пакет услуг на весьма продолжительный, неопределенный срок, исключив скидку на обстоятельство в виде первого выпускного экзамена? Моя блузка и юбка были выстираны и поглажены, живот — полон божественной пищи, а настроение — совсем не таким, чтобы покидать пределы уютного дома и ступать на тропу войны с системой образования. Кажется, в то утро я впервые отдаленно поняла Тони, у которого на все случаи жизни имелся Джарвис. Нет ничего прекрасней, чем осознание, что в мире есть человек, который может и хочет о тебе позаботиться. До школы меня довез Майк. Я щурилась от лучей восходящего солнца, разглядывала соседку, выгуливающую свою собаку. Навстречу знакомой парочке пробежала девушка в спортивном топе и наушниках. Им не было никакого дела до школьников, сдающих устный экзамен по испанскому и готовящихся к полету в «большой мир». Зелень кустов тихо шелестела. Наши медленно начинавшие пускать бутоны розы поблескивали от утренней росы. Воздух был еще прохладным. Пока папа слушал выпуск новостей по радио, я поудобней развалилась на заднем сидении и заткнула уши наушниками. Пришлось надеть тонкие капронки: под их поясом, зажатые юбкой и пресловутым дополнительным барьером, лежало несколько маленьких листочков, исписанных самым мелким, на кой только была способна моя рука, почерком. Чтобы, как говорится, наверняка. Нет, на артиллерию подсказок я не сильно надеялась — идея выписать некоторые вспомогательные вещи принадлежала Хэппи, который сам планировал протащить с собой ни много ни мало блокнотик; над ним Хоган корпел весь «последний день до…», несмотря на совет учителя дать мозгам отдохнуть. Как он им планировал воспользоваться — уже другой вопрос. Но это ведь Хэппи. «Порой обман столь дерзок, что ты не видишь его, даже если все совершенно очевидно»*? Всю дорогу я слушала мелодичную «River Flows in You», а ветер из приоткрытого окна трепал челку. Я бы сказала, что это успокаивало, однако потрясывающиеся поджилки твердили обратное. Не то чтобы я боялась с треском провалиться. С учетом того, сколько нервных клеток полегло во время моей подготовки, это было если не невозможно, то во всяком случае трудновыполнимо. Но написать тест на проходной балл или того хуже — это я могла умудриться. С моим-то патологическим невезением. Май цвел и распускался свежестью, а у меня сжимались внутренности и холодели ладони. Главное — не впадать в панику. Преподаватели повторяли фразу столь часто, что она успела набить оскомину и перестала оказывать эффект. Одно дело — сказать, и совершенно другое — успокоиться на практике. Некстати вспомнилась какая-то старая телепередача, где ведущий вещал о том, что любую информацию можно добыть из космоса, если настроиться на нужную «волну», приложить определенные усилия и что-то там еще — подробностей, как назло, я не помнила. Зато мысль знатно въелась подкорку и не отпускала до самого момента появления в поле зрения кирпичной постройки, главный вход в которую венчал американский флаг.

***

С каждым новым предстоящим экзаменом их сдача уже не так пугала. А на последний — историю — мы с Роджерсом плелись вдвоем, постоянно держась чуть поодаль от кучки ребят. Он демонстрировал один небольшой листочек с датами, который спрятал в нагрудном кармане рубашки. Об этом его, как и меня в свое время, надоумили «со стороны» — Стивен успел употребить в своем рассказе имя «Баки» несколько раз. Меня так и подмывало спросить, кто такой «Баки», но в следующий миг он проронил фамилию «Барнс», и перед глазами всплыл силуэт в обтягивающих джинсах да треклятой футболке с непозволительно короткими рукавами. Образ рождественской ночи отчаянно мешал сосредоточиться на Роджерсе, который успел перевести тему и теперь вопрошал, какая идейная основа имелась у «Партии Свободы». «Да бес с ними, — хотелось ответить мне, — с этими неграми да аболиционистами. Лучше расскажи что-нибудь еще про своего Баки. Есть ли у него девушка, к примеру». Ну, а что? Он правда симпатичный. Мы стояли плечом к плечу, болтая то о Хэппи, который все выбранные им экзамены уже сдал, и ныне мог лениво пролеживать бока до обеда, то поднимая вопросы по теме, дабы взаимно удостовериться, что каждый из нас владеет верной информацией. Последним, правда, только сильнее себя накручивали. «Сфотографируй тетрадные листы, — жужжал над ухом со своими вездесущими советами Хоган, взбудораженный накануне так, словно это его ждал великий и ужасный тест по истории Соединенных Штатов. — Если будет совсем сложно, сможешь подсмотреть. Ты же всегда все записывала на уроках». «Да, чтобы у нее, как на последней контрольной по географии, провалился телефон сквозь ще… пространство между ногами», — Тони, сидевший в тот момент в кресле и отстраненно листавший «Ридерз Дайджест», пытался сохранить серьезное лицо, однако, получив от меня возмущенный тычок по колену, прыснул и с шелестом страниц скрылся за журналом. Мне, в самом деле, хотелось выразить ему собственное негодование, да только вышел лишь ответный смешок. Действительно, ситуация оказалась комичной: я хотела проверить, правильно ли написала столицу Буркина-Фасо, а в итоге телефон съехал с гладкой ноги и отправился в свободный полет, создавая немыслимый грохот от столкновения техники с полом на весь класс. Старым-добрым, «по традиции»-листочком с подсказками я воспользовалась только один раз — мне попался вопрос, заключенный в анализе доктрины Монро, которую я повторяла слишком давно, чтобы помнить все особенности документа. Более основательно я готовилась к событиям от «позолоченного века» до современности. Времена «Бостонского чаепития» не были сложны для запоминания. В остальном экзамены прошли достаточно… терпимо. Я была права: больше запугивали, дабы поддерживать нас в тонусе и не давать спуску. Одним из самых легких предметов, что странно, оказалась математика: видимо, мне удалось настолько довести алгоритмы до автоматизма, тренируясь на примерах на порядок сложнее попавшихся на экзамене, что мозг работал практически без запинок. Тем не менее, работу я проверила на несколько раз, прежде чем оказалась готовой ее сдать. С математикой справился даже Хэппи, который решил, вероятно, за всю свою жизнь только один интеграл, да и тот — с подсказкой. А потом, одним довольно погожим утром, почтальон забросил в ящик коричневый конверт с моим именем и незатейливой подписью: «Результаты тестирования прилагаются». Три «A» и одна «B» за литературу. К которой я, честно признаться, готовилась далеко не столь упорно, как следовало бы — в голову лез только Старк, названивающий поздними вечерами и заводящий глупые разговоры ни о чем, из-за которых, тем не менее, скулы сводило от постоянной улыбки. Впрочем, поводом для уныния это не стало ни разу — особенно для Майка, который с любопытством тянул шею из гостиной, пока я распаковывала конверт, и пару минут спустя уже звонил Лесли с сообщением о грядущем ужине в кафе на Континентал Плейс. Вообще-то, кто-кто, а отец был бы рад за меня в любом случае. За ним не наблюдалось дурной привычки отчитывать меня за оценки, контролировать посещаемость или нагнетать, что экзамены — это самый важный этап, определяющий все твое будущее. «Круто», — разглядывая переданный мною лист, прокомментировал он с плохо скрываемой гордостью и той сквозящей во взгляде тревогой, когда ты начинаешь осознавать, что твой птенец вот-вот выпорхнет из так старательно утепленного тобою гнезда. Конечно; я ведь сказала, что не буду ничего загадывать в отношении поступления, пока не получу результаты экзаменов. Хотя решение я приняла уже давно, пусть и держала его в «секрете» до последнего. Не лучшее решение. Но, в самом деле, не в Йель же мне паковать чемоданы — не тот финансовый уровень. — Так странно, — сидя после минувшей суматохи на кухне, я теребила край фартука и глядела словно сквозь плиту, где медленно выпекался торт ко дню рождению Старка. — Мы столько к этому готовились, а на деле: пара часов, и назад дороги нет. Хэппи, которого, казалось, вообще мало что беспокоило в этой жизни, шипел взбитыми сливками, украшая белыми шапочками остатки клубники. Единственная ягода, на которую у меня была аллергия. — А мне не верится, — отвечал он, забивая рот едой, — что все закончилось, и после каникул мы больше не вернемся в школу. Такая неизвестность впереди, — он вдруг понурил голову. Я тяжело вздыхала, разделяя его настроения. Неизвестность. Сплошная. Абсолютно неопределенное будущее не внушало никакого доверия. Мы столько лет проучились в одних стенах, а теперь нас, за шкирку, как котят, выбрасывали во «взрослую» жизнь, в отношении которой было ясно одно: это сложно, и это ни черта не понятно. Особенно подобный расклад, должно быть, тревожил Хэппи, который собирался поступать в колледж слишком далеко от дома. — Мы ведь будем держать связь, да? — я бросила на него взгляд через стол, сама не зная, отчего, но чувствуя, как в носу начинает щипать, а ком в горле — увеличивается. — Конечно. Я буду приезжать домой на все каникулы, и мы будем гулять, как раньше. Созваниваться, переписываться. На расстоянии я буду меньше раздражать тебя. — Улыбка в ответ на реплику Хогана получилась вымученной. Он потянулся и накрыл мой кулак, на несколько секунд сжав. — Все будет нормально. И Тони будет рядом, — то, как он запнулся и смущенно отвел взгляд, оканчивая фразу, говорило о многом. Потому что он солгал. Не будет — мы оба это знали.

***

Это был один из последних дней, проведенных вместе. Освежающий ночной ветер гулял в распахнутом окне и мерно колыхал шторы. Вечер двадцать восьмого мая. Единственным источником освещения являлась та самая черепашка, которую я купила в «Планетарии» — звезды растягивались вдоль стен, яркими пятнами оттеняли черную футболку Тони, мазали голубым сиянием мои согнутые в коленях и подтянутые к груди ноги и скользили по пушистой шерсти Снежка, свернувшегося в комочек на полу, посреди комнаты. Я спрятала замерзшие стопы под уголок лоскутного покрывала. Хэппи, сидевший против нас, на своем излюбленном месте — в крутящемся стуле, хмуро наблюдал за рыжим пятнышком тепла. Мы молчали. Я не знала, как реагировать на внезапное откровение Хогана, а Тони кусал щеку изнутри и явно ушел глубоко в себя, не проявляя видимых признаков жизни, кроме периодичного подергивания коленом. «Мы порвали с Кристи», — сказал он и привычно нахохлился, что на сей раз не вызвало добродушной, приятельской усмешки, да мысленного сравнения с ворчливым воробьем. — Знаете, — заговорил он после затянувшейся паузы, позволяя нашим взглядам зацепиться за его понурое лицо, как за единственный спасательный круг в море беседы, — я, кажется, понял смысл отношений. Его нет, если твоя девушка не является одновременно твоим лучшим другом. И, наверное, лучше бы он продолжал молчать. — Что случилось? — задающий подобного типа вопросы Старк — явление редкое и почти не встречающееся в природе, однако я была ему благодарна за небольшое отхождение от заявленной темы. Это не было тем, что я была готова обсуждать сейчас. При всех нынешних… обстоятельствах. То, что случилось последний раз на пляже, нами не оговаривалось, но становилось ясно: долго затишье длиться не сможет. Больше не сможет. Хэппи неопределенно пожал плечами. — Да как-то все сразу навалилось: претензии, недоговорки. Начали друг друга раздражать по любому поводу. А потом сцепились, и… закрутилось, в общем, словом за слово. Я не удержалась и скосила взор в сторону второй фигуры, восседавшей на кровати. Благо, к тому моменту, как Тони среагировал и повернул голову, успела сделать вид, что любуюсь дремлющим котом. Претензии, недоговорки, бум — скандал. Мы все еще говорили про Кристи и Хэппи? Что может быть в голове у парня, который не спешит одаривать объяснениями своим не всегда логичным поступкам? Какие цели может преследовать человек, то держащийся от тебя на почтительном расстоянии, то тянущийся к тебе всем существом? И какой из этих двух версий Тони — настоящий? Куда, в конце концов, делись мои знаменитые мозги, что Хэппи Хоган воспел всеми оборотами английского языка во время контрольных работ, вследствие чего я оказываюсь совершенно неспособной прекратить весь этот хаос дурой? — Не хочу идти на выпускной. Совсем, — тем временем продолжал Хэппи, теребя пуговицу своей клетчатой рубашки. — Она-то наверняка найдет себе пару, а я что? Всех нормальных девчонок уже разобрали. Я инстинктивно открыла рот, однако вынужденно прикрыла его обратно, запоздало осознав, что не имею про запас никакой реплики: ни успокаивающей, ни дельной. Пристальный взгляд Старка игнорировать было сложно. Я обернулась, собираясь спросить, в чем дело, как вдруг: — Вы могли бы пойти вместе. Как друзья, — зачем-то добавил он и, видимо, сразу мысленно прикусил язык, так как Хэппи в одночасье подозрительно прищурился. Короткая вспышка эмоций, сильно похожих на раздражение, нехорошо лизнула горячее горло. Он… только что решил все за меня? — Пеппер уже идет с тобой, — «вот именно!» — хотелось выпалить в ответ и, как идея, хорошенько его пнуть — каков соблазн, когда позволяет расстояние. — Я могу пойти один, — он еще имел наглость гнуть свою линию. Я не выдержала и выпрямила ноги, одновременно отталкиваясь от матраса и отодвигаясь подальше от него, на другую половину кровати. — А я могу высказывать собственное мнение? — прозвучало жестче, чем планировалось. Впрочем, плевать. В голове ураганом пронесся ряд мыслей: начиная от всех возмущенных реплик, какие я могла ему адресовать, и заканчивая тем, что я с радостью пойду на бал хоть с Юджином — с кем угодно, только не с этим эгоцентристом. Оформиться им в пламенную речь помешал Хэппи, тушующийся больше обычного: — Нет-нет, все нормально. Я знаю, вы хотите, как лучше, но я найду… кого-нибудь. Надеюсь. В крайнем случае, позаимствую у тебя Снежка. Я натянуто улыбнулась, пытаясь поддержать чувствующего себя неловко Хогана. Мы лежали на полу не меньше полутора часов, расположившись настолько близко, насколько позволяли размеры комнаты, глядя на плывущие по кругу звездочки и вспоминая самые нелепые случаи, какие только происходили с нами в школе. Хэппи зарывался пальцами в теплый рыжий мех и постоянно возражал: «Вы так говорите, будто в дурацкие ситуации попадал только я!», а затем отыгрывался на Тони и изрядно утрировал, повествуя о том, как Старк утопил в фонтане телефон, красуясь перед девчонкой и заявляя, что сможет подбросить его на носке ботинка и так же поймать. Как на широкой дорожке он умудрился споткнуться о единственную неровно положенную плитку. Или как заявил однажды Джарвису, что способен обслужить самого себя на элементарном бытовом уровне, в конечном итоге не только постирав белоснежную рубашку Говарда и светлые полотенца со своими ярко-синими джинсами, но и насыпав в стиральную машину столько порошка, что пена выползла наружу и заполонила доброе пространство ванной комнаты. — А ваши первые кулинарные эксперименты с Пеппер? — находился он с ответом в притворном негодовании, не скрывая ностальгической улыбки. — Или история про разогретый чай! Буквально месяц назад это было, между прочим, — указательный палец нравоучительно указал на мое лицо. — Надо же додуматься — поставить в микроволновку покрытую позолотой кружку, обернув ее салфеткой. — Затухни, — я дернула рукой в его сторону, беззлобно пытаясь шлепнуть по той области, до какой дотянусь. Тыльная сторона ладони припечаталась к его животу. — Я наоборот пыталась прикрыть искрящуюся зону. Тони поймал мои пальцы, немного сжав. Я с тревогой покосилась на Хэппи, однако тот был слишком увлечен котом. — Вот твоя искра и попала на салфетку. Я не сдержалась и прыснула, вспоминая собственный ступор, едва я открыла микроволновку и увидела охваченную огнем кружку. Одну из своих любимых, между прочим. Снизу раздался хлопок входной двери, и послышались поочередно переговаривающиеся друг с другом голоса. Хэппи вздернул голову, словно минутой раннее вершил что-то не совсем законное, а теперь оказался застигнутым врасплох. Я, воспользовавшись случаем, вытянула собственную ладонь из захвата Старка. Стыдно, но… я боялась увидеть разочарование в глазах лучшего друга. Потому что наше «прощание» неизменно бы обрело горькое послевкусие от того, что мы оба скрыли от него нечто важное. Потому что всем известно, как Энтони Старк ведет себя с девушками, и чего добивается этими своими «фокусами». Нет. В чьих угодно — но не в глазах Хэппи. Он этого не заслужил. Особенно сейчас. А потом была фигура, у самого порога потянувшаяся ко мне, да маленькая ладонь, упершаяся в теплую грудь с немым… возмущением? Испугом? Тони молча прищурился, оставляя меня в одиночку расшифровывать этот взгляд. В голове израненной птицей металось единственное: «С ума сошел?». Топчущийся на крыльце Хэппи обернулся, и я едва успела отступить на шаг назад. — Спокойной ночи, — не ему — ковру, ногам, деревянному напольному покрытию. Пальцы нервно заправляют за ухо часть отросшей челки у виска. Боковым зрением я улавливаю, как ретируется Старк, отчего-то поджимающий губы — привычный для него жест раздражения или выражения углубления в собственные мысли. — Да, — он трет переносицу, хмурит брови. — Спокойной. Руки — в карманы. Хэппи неловко, в качестве прощания махнул рукой, и я ответила ему тем же, отчаянно пытаясь заткнуть напряжение, снежным комом разрастающееся где-то под ребрами. Все, что происходит в доме у моря, остается в доме у моря. Улицу оглашали лишь два перешептывающихся мальчишеских голоса и лай соседской собаки. — Пеппер! — слова бьются о почти закрывшуюся дверь. Будто нематериальным потоком энергии отталкивают ее назад, пропуская на крыльцо тонкую полоску света из прихожей. Спина Хэппи успевает скрыться за оградой. Тони заполнил собой все пространство, в два шага взлетая по ступеням. Воздуха внезапно перестало хватать. Едва не сшибающая с ног внутренняя сила, распространявшаяся от него незримыми волнами на пару метров вперед. Несколько секунд, длившихся слишком долго и одновременно непозволительно быстро — я успеваю поймать его взгляд и понять, что исчезаю в этих глазах. Тону, захлебываюсь, сама затягиваю веревку с камнем на шее и плыву ко дну. Такие откровенные, что, кажется, в них таилась собственная, кипящая жизнь. Единственное, что не позволило мне поддаться резко накатившей силе притяжения и той прекрасной слабости, с коей были готовы подкоситься коленки — его руки, заключившие лицо по обе стороны и удержавшие его в приподнятом положении. — Но Хэппи… — последняя здравая мысль, с гудением затухающая в пределах черепной коробки, когда окончание фразы теряется под его губами. Прикосновение напрочь уничтожило все оставшиеся в голове мысли. Он что-то коротко, невнятно мычит — я не разбираю слов. И к собственному ужасу — из моего рта вырывается проклятый, тихий полустон. Бесконтрольный, отдавшийся щекотной вибрацией по губам. От которого тут же становится невыносимо стыдно, и лицо начинает гореть от смущения, но Тони только сжимает пальцы сильнее, притягивая ближе, вынуждая приподняться на носочки. — Дверь, — влажный звук разорванного поцелуя. Рука исчезает с моей шеи, а в следующий момент по ушам бьет хлопающий звук, и хребет врезается в деревянный срез. Босые ноги балансируют на прохладных деревянных досках. Боже, не пошли Майку мысль случайно выглянуть в окно. Ускоренное, чуть сбившееся дыхание и резко контрастирующий с вечерней свежестью горячий рот напротив. Пальцы исчезают под поясом коротких домашних шорт. Желудок делает сальто и обрывается свинцовой тяжестью. Тони с силой сжимает ладони, потянув меня за ягодицы к себе. Так, что нос уперся в его щеку. Так, что я неосознанно, испуганно дергаюсь, когда живот прижимается к его паху. — Тони, — в последний момент поймать руку, двинувшуюся дальше. Он шумно вздыхает и замирает, утыкаясь в мой лоб своим. Хочется проклясть себя на месте за вспышку слабости, но… Но. Странная боязливость отступает, стоит ему переместить руки на талию. Медленно очертить подушечками больших пальцев выступающие тазовые косточки, прижаться губами к щеке. Я ловлю его порвавшиеся было отстраниться ладони и сдерживаю глупый порыв улыбнуться — Тони позволяет взять себя за руки и даже игриво помахивает ими из стороны в сторону. Жест напомнил «заигрывания» мальчиков и девочек в детском саду. — Еще раз спокойной ночи? — бубнит в висок, практически невесомо скользя губами от скулы и выше. Я хочу ему ответить, однако не нахожусь со словами. Только тихо млею от ощущения больших крепких рук, в плену которых практически теряются мои ладони. Хочется, чтобы они остались. Наверное, это непозволительная роскошь, которую люди так часто не ценят должным образом — иметь возможность держать кого-то, до щемящего сердца родного, за руку. На языке вертится неоконченное: «Я тебя очень…».

***

Часто случается, что именно с пустяка начинаются самые важные вещи. Будь то случайно разбитое колено или бездумно брошенная фраза, сродни двусмысленному предложению уехать куда-нибудь вдвоем, подальше от шума, ставшая своего рода спусковым рычагом. Руки приятно припекало на солнце. Дом полнился праздничной суетой: Наташа вызвалась накрыть на стол, а по воле судьбы проходящему мимо Роджерсу всучили в руки стопку тарелок, не оставив выбора, в то время как Джарвис и Тони устанавливали гриль для барбекю на заднем дворе. К слову, появление Стивена на дне рождения Старка стало самой большой приятной неожиданностью за сегодняшнее утро. Они выглядели воистину комично, когда Стив выгребся из машины Наташи, подъехавшей к пляжу в числе последних, и, явно смятенный ее задержкой в салоне, тяжело вздохнул, наблюдая уже приближавшегося к нему Тони. Они обменялись сухим рукопожатием. Роджерс вручил Старку пакет со словами: «Это от нас с Нат…». В следующий миг поспешил скрыться за ее появившейся фигурой в футболке с мультяшным львом. Полчаса спустя они вместе, как дети, склонились над большим радиоуправляемым вертолетом. Разобравшись с инструкцией, принялись отправлять чудо-машину в полет да недовольно щуриться, когда лучи яркого солнца слепили их. Тони небрежно скидывал кеды и бежал вдоль побережья, догоняя совсем по-детски улыбающегося Стивена с пультом управления в руках и хватая его за локти, задирая голову вверх и громко командуя, в какую сторону направлять вертолет. Его джинсовые шорты не прикрывали колен, на которых уже имелся отпечаток песка после неудачного падения. Роджерс демонстрировал совсем уж никудышную актерскую игру, отмахиваясь от назойливых прикосновений вездесущего Старка. Они совершенно серьезно делали вид, будто все еще испытывают друг к другу неприязнь. «Мальчишки», — произнесла Наташа, снисходительно улыбаясь и покачивая головой. Веселью воспрепятствовал Джарвис, окликнувший Тони с просьбой помочь ему управиться с грилем. Я, успешно завершившая миссию по раскладыванию еды в холодильнике, стояла на веранде и лениво потягивалась, наслаждаясь освежающим дуновением бриза. Здесь было так спокойно. Ни людей, ни бесконечного житейского груза, ни обязательств. Ни-че-го. Только ты и глубокое, синее море. Один на один с шипящими волнами, которые, казалось, жили в такт биению своего сердца. Мерный шум. Вдали виднелись маленькие движущиеся точки — кружащие над водными просторами чайки плавно лавировали, а чуткий слух улавливал их отдаленные крики. Находясь здесь, ты будто выпадал на короткий промежуток времени из реальности и наслаждался всепоглощающим чувством легкости. Она была везде: в играющих зеленью на солнце островках травы, в колышущихся полупрозрачных шторах в распахнутых окнах на кухне, в соленом запахе ветра. Блаженная пустота мыслей. Такая, что хочется прикрыть веки и наслаждаться калейдоскопом кругов перед глазами, подставляя лицо греющим лучам. У моря все бытовые трудности кажутся до безумия мелочными и неважными. Все, к чему мы так отчаянно стремимся изо дня в день: достичь чего-то, понравиться кому-то, сделать что-то, как правило, совсем тебе не нужное, лишь оттого, что этого требуют окружающие, — нерациональной растратой времени. Наверное, здесь здорово жить. Маленький уголок утопии. Такое необходимое спасение в изоляции. Внимание привлек ссутулившийся силуэт, восседающий на берегу. Волнистые, с почти романтичной небрежностью отросшие волосы мягко трепал ветерок. Ему бы впору жить в солнечной Италии. Там, где за высокими оградами вьется виноград, а белозубые весельчаки стукаются бокалами красного полусухого. Он бы легко зашел за «своего» в южных широтах. Высвободив ноги из тряпичных балеток и подхватив легкую обувь двумя пальцами, я неспешно направилась к Брюсу Беннеру. Туфли бесшумно упали на песок. — Сегодня хорошая погода, правда? Он не обернулся, продолжая смотреть вдаль, где волны сливались в тонкую рябь белых линий. — Хорошая, — подтвердил отчего-то уставшим голосом. — Тепло, но не чересчур жарко. Тихо вздохнув, я расправила подол небесно-голубого платья и присела рядом с ним. Колени Беннера были согнуты, а пальцы одной руки ритмично постукивали по запястьям другой. — Если бы не Тони, я бы не приехал сюда, — заговорил Брюс, принимаясь расстегивать и застегивать обратно ремешок часов. — Не хотелось его расстраивать в день рождения. Самый бесценный подарок, который ты можешь преподнести кому-либо — время. Ты действительно отдаешь то, что никогда не сможешь вернуть. — Почему? Он повернул голову, мимолетным жестом поправил на переносице съехавшие очки. — Он не говорил? Под внимательным взглядом я себя чувствовала глупо. — Не говорил… о чем? Беннер невесело усмехнулся: — Не знал, что Тони умеет держать язык за зубами. — Когда не надо, он — настоящий шпион, — я фыркнула и, не находя, чем занять руки, принялась зарываться пальцами в песок. — У его секретов есть секреты. В груди немного потеплело, когда губы Брюса тронула тень улыбки. — Это из-за Наташи, — тише обычного ответствовал он, устремляя взор к морю. — «У бурных чувств неистовый конец»*. Кажется, я никогда прежде не видела таких «голых» и печальных глаз у представителя сильной половины человечества. «Это связано с тем, что вы за все утро не обмолвились ни одной фразой, кроме приветствия?» — хочется спросить мне, но вместо этого говорю: — Шекспир, — я учила в отрочестве несколько его сонетов. Уголок губ Брюса слабо дергается. — Знал, что ты поймешь. Я не стала пытать его расспросами на тему: почему? как давно? возможно ли еще что-то исправить? Я только придвинулась ближе, цепляясь за его локоть обеими руками и прижимаясь щекой к крепкому плечу. Обо всем этом я спрошу Наташу. «Знал, что ты поймешь». А пока: — Куда ты после школы? — спросил он некоторое время спустя, переводя тему. Я лениво дернула бровью, не сильно беспокоясь о том, что Беннер не видит моего лица. Под веками медленно плясали желто-оранжевые круги. — Если честно, я долго об этом думала. Еще не так давно только и мечтала, чтобы вырваться из города и начать новую жизнь в месте, где я никого не знаю, и никто не знает меня. Совсем с чистого листа. Не думая о прошлом. — А сейчас? — его голос умиротворенно мешался с шелестом волн. — А сейчас, — подхватила вопрос со вздохом, — у меня, наконец, появилась та самая, нормальная семья, о которой я всегда мечтала. И мне, наверное, хотелось бы этим насладиться, прежде чем я все брошу. Потом, когда окончу университет, наберусь ума и в принципе достигну социальной зрелости — тогда, да, конечно, уеду. Но пока… я не совсем готова. — Это хороший выбор. Здесь еще, я точно знаю, останется Клинт. Его девушка беременна. Я распахнула глаза слишком резко, и солнечные лучи на секунду ослепили. — Что? Это… а он… Повернув голову, Беннер едва не столкнулся со мной носом. Он мягко улыбался. — Он рад, — проговорил таким тоном, что захотелось фыркнуть незатейливое: «дурак». — Только и болтает, как построит ферму и купит трактор. — Господи, — мои губы упирались в его плечо. Смешок потерялся в складках ткани. — Ему ведь всего восемнадцать? — Они любят друг друга, — в голосе Брюса не было ни осуждения, ни той самой игривости, с коей люди обычно перемывают кости ближним, — и встречаются уже около трех или четырех лет. Думаю, это тот единичный случай, когда люди созданы для того, чтобы быть вместе. Хотя решение рожать весьма своеобразное. Но не нам судить, — добавил после недолгого молчания. — Ну, а что ты? — А я, — он грустно хмыкнул, — просто бегу. От всего, что держит здесь. — И куда же? — Дартмут. — Дартмутский колледж в Нью-Гэмпшире? — я встрепенулась, отстраняясь от его плеча и заглядывая в глаза. — Но это на другом конце Штатов. — Как раз поэтому я и подал в него документы, — на дне карих радужек плескалось слишком много откровенности, чтобы выдерживать взгляд Брюса Беннера в течение длительного промежутка времени. Я растерянно перевела взор на его джинсы, прикусывая язык, с которого едва не сорвалось: «От себя не убежишь». — Когда ты уезжаешь? — тихо, робко. — Ночным рейсом, сегодня, — его слова вынудили меня поднять голову. — Тони не знает, — ответил он на невысказанный вопрос. Волны все так же врезались в берег. Природа продолжала жить по своим законам — природе было все равно, как калечатся чьи-то судьбы, и как разбиваются молодые сердца. Мы молча сидели на берегу. Каждый наверняка думал о своем. Они вели себя… по-взрослому, я бы сказала. Не разбегались в разные части дома, едва завидев друг друга, не отсаживались на почтительное расстояние, оказываясь рядом на одном диване, обращались с просьбами в спокойном, миролюбивом тоне. Как приятели. Единственное, что могло натолкнуть на мысль о том, что перед тобой — еще вчера бывшие друг для друга центром вселенной, а сегодня — ставшие почти никем люди, это то, как они избегали смотреть друг другу в глаза. Во время визита с целью уборки дома нами был найден на чердаке старый радиоприемник, и после долгих и упорных поворотов антенны Тони смог, наконец, поймать волну, вещавшую музыку, а не новости. Клинт, Джеймс, Хэппи и даже Брюс присоединились к дуэту Роджерса и Старка, которые, освободившись от своих невеликих «дел», вновь вернулись к актам мучения летающего чуда техники. Я с трудом подавила желание найти коробочку от вертолета и наткнуться взглядом на подпись «12+» в самом углу, подтвердившую бы оброненные Наташей слова. Она сидела на крыльце. Уложенные мягкими волнами рыжие волосы покрывали плечи. Рядом обнаружилась пластиковая тарелка с двумя куриными ножками, что уже успел подать Джарвис. Аккуратные пальцы крутили колесико радиоприемника, регулируя громкость. Я свернула на кухню и захватила два стакана с соком. Наташа одарила меня выжидающим взглядом, когда я села рядом. Поняла. — Почему ты мне не сказала? — Заслышав мой вопрос, она отложила куриную ножку и рассеянно провела чуть жирной от масла рукой по краю шорт. Слова звучали с неуверенностью, идущей вразрез со всеми моими заключениями о ней: — Я не знаю. Наверное, потому что сама не до конца приняла это, как факт. — Наташа коротко поблагодарила меня за сок, покрутила стакан в пальцах, и лишь затем продолжила говорить: — После того раза, когда мы сходили в больницу, я слишком замкнулась в себе. Делать вид, что все в порядке, было невыносимо, но и признаться Брюсу я не смогла. Так однажды и у него закончилось терпение, — она хмыкнула, однако ее глаза не выражали ни толики веселья. — В этом нет смысла. Строить отношения… с кем-то, с кем не сможешь создать полноценную семью. Уж лучше сразу. Не тратить время друг друга. — Брюс — не тот, кто отвернется от дорогого ему человека просто потому, что с ним… что-то не так. Со стороны моря послышалось емкое и крепкое ругательство, а затем пляж огласило всеобщее негодование — Хэппи направил вертолет прямиком в воду. — Знаю, — рассредоточенное внимание Наташи тоже было частично приковано к мальчишкам. — Сейчас знаю, — сделала она акцент, — когда эмоции утихли, и появилась возможность проанализировать свое поведение со стороны. Сейчас, когда поздно что-либо менять. — Почему нет? Я смотрела на нее. Нет, в самом деле? Почему все так отчаянно стремятся разорвать нити, связывающие их с так называемым «прошлым», если одно слово, один взгляд или одно робкое прикосновение может изменить все? — Думаю, Брюс был прав, сказав, что эта затея, — ее рука слабо взметнулась вверх, пытаясь жестом вырисовать одной ей известную фигуру, — с нашими отношениями изначально была обречена на провал. Может, нам и не стоило начинать. Мы будто держались за иллюзию счастья, которого никогда не существовало. — Вы были счастливы, и это не было иллюзией. — Возможно, — только и прошептала она, устремляя взор к оранжевой апельсиновой жидкости. День пролетел совсем незаметно. Стивен упал в воду. Не по воле случая или оказавшись заложником собственной неуклюжести — помог ему Тони, в следующий миг отправляющийся за ним в холодную морскую пучину, вновь топя Роджерса своей тушей. Стив плевался и морщился, кашлял, выгребаясь на берег и разрушая свой романтичный образ джентльмена негодующим: «Ну и придурок же ты». Да только Старк выглядел весьма довольным собой и с важной миной разглагольствовал о каких-то солевых и солнечных ваннах, без тени смущения стягивая с мокрого тела липкую футболку и несколько раз ероша волосы, словно пытаясь их высушить. Мы провожали закат и жарили сосиски. Сидели у разожженного костра, но вместо положенных по всем законам жанра «страшилок» болтали об одной единственной, великой и ужасной истории — жизни. Тони задувал свечи на моем торте. Наташа все снимала на камеру телефона. Хэппи сам себя сфотографировал на фоне кульминационного эпизода и сразу выложил снимок в «Инстаграм», подписав: «Веселье начинается». Я, заглянувшая в экран через его плечо, полюбопытствовала: почему «начинается», если мы уже целый день веселимся? Ответ не заставил себя долго ждать. Предназначение большой сумки-холодильника, в которую мне запрещали заглядывать «раньше положенного», стало ясно — тяжелое содержимое игриво позвякивало. Было бы наивно предполагать, что Энтони Старк отметит свое восемнадцатилетие скромно, в кругу самых близких друзей, без оговорок. Едва с улицы послышался нарастающий, точно во встревоженном улье, шум голосов, я, сама не зная, зачем, улучила момент и тихо скрылась на втором этаже. В «своей» спальне. Голос, раздавшийся из коридора после дробного стука, принадлежал Наташе: — Можно? Она не стала дожидаться ответа — отворила дверь, скоро юркнула в комнату. На кровать плюхнулась спортивная сумка. — Ты об этом не знала? — задала она риторический вопрос. Я лишь перевернулась с бока на спину, одаривая пустым взглядом потолок. — Если тебя это утешит, я тоже не была в курсе. Но предполагала, что все закончится бурной вечеринкой. — Я хочу домой, — губы прошептали сами. Веки в следующую секунду прикрылись. С первого этажа раздался девчоночий визг. Я знала Тони Старка слишком хорошо, чтобы тешить себя глупыми надеждами, сродни: «сегодняшний вечер не будет похож на предыдущие», «люди меняются, он не исключение», «конечно, он не будет лапать ничью задницу на моих глазах, он же не помешанный бабник». — Я не смогу смотреть, как он зажимает других, — то, что промелькнуло в мыслях, невольно сорвалось с языка. Прикрыв лицо ладонями, я подавила желание забраться с головой под одеяло и банально разреветься. Матрас прогнулся под тяжестью другого тела. — С чего ты взяла, что он будет зажимать других? Эй, — Наташа потянула мое запястье, заставляя взглянуть ей в глаза. — Зачем ему другие, если есть ты? — Затем, что это Тони, — капризный порыв вырваться и отвернуться, однако она не позволяет. — А я — не его девушка, чтобы он отказывал себе в компании длинноногих, разукрашенных… — Дур. Длинноногих, разукрашенных дур, — перебила мою тираду Нат, привлекая внимание. — Ты — другая… — Вот именно! — Ты, — с упрямым нажимом, — особенная. Для него. Нет, если хочешь, я, само собой, разукрашу тебя и поделюсь чулками на вечер, — она многозначительно кивнула в сторону своей таинственной сумки, — только внешность гламурной кисы, — намеренная издевка, — твою сущность не изменит. Ты лучше всех их вместе взятых, и Старк это прекрасно понимает. Конечно, он идиот, но идиот умный. Что кукситься и запираться в комнате? Не глупи, — она легла рядом со мной, сделав упор на локоть. — Пойдем вниз, — как по команде, слух настиг удаленный грохот и голос Тони, командующий поставить источник шума «сюда». — О, — Наташа покосилась в сторону двери, лениво вздернув бровь, — колонки, наверное, заносят. — Только колонок здесь не хватало, — утомленные вздохи на все, что включает в себя область представлений о веселье для Тони Старка, давно вошли в привычку. Взгляд зацепился за ее сумку. И мысль, совершенно внезапная, стукнула в голову так резко, что впору удивиться, как сознание не пошатнулось: — Можешь разукрасить, говоришь? В зеленых глазах Наташи вспыхнули искорки веселья. Комнату мы на всякий случай заперли изнутри, а входящий вызов от Роуди я ненамеренно проигнорировала — и без него хватало хлопот. Как выяснилось, с собой у Наташи были сменные вещи, косметичка и зубная щетка (а еще флэш-карта, два вида расчесок, упаковка тампонов и… это чайная ложка?). Она рассекала пространство спальни в одних шортах и бюстгальтере, бормоча под нос что-то о майке, которая буквально минуту назад попадалась ей на глаза, когда снизу раздался первый клубный «мотив». Из губ Наташи вырвался ироничный смешок: — Понеслась. В зеркале отражался ее силуэт, и мне приходилось прикладывать определенную долю усилий, дабы взор не возвращался со странной настойчивостью к фигуре, какие обычно мелькают на обложках модных изданий. Ну, или не выткнуть себе глаз карандашом-подводкой. Несмотря на низкий рост, пышные формы ни в коем разе не делали ее похожей на какую-нибудь бочку. Все смотрелось настолько гармонично, что я почти была готова поверить в бога, планировавшего при создании этой девушки добавить в «котел» щепотку сексуальности, но случайно опрокинувшего целую банку. Оставив в покое трюмо и собственное лицо, я со вздохом развернулась на пуфике, заранее зная, какая участь меня поджидает. На покрывале лежал возмутительно короткий желтый сарафан. С собой я, разумеется, ничего захватить не подумала. Рассчитывала провести день в любимом, удобном платье, не соответствующем своим белым воротничком развернувшемуся в рамках позднего вечера случаю. О стиле Наташи лишний раз говорить не приходилось. — Нет-нет! — неожиданно возразила она, едва я потянулась к треклятому кусочку ткани. Рука замерла над тонкой лямкой. — Это тоже придется снять, — она покрутила пальцем в области, где располагалась моя грудь. Ну, как грудь. Жалкое подобие. — Он и так едва зад прикрывает! Хочешь, чтобы все это, — звук шлепка натянутой лямки бюстгальтера о кожу, — вдобавок вываливалось? — Протесты оказались ловко прерваны ретивым шагом в мою сторону. — Спасибо, сама справлюсь, — фыркнула, заводя руки за спину и старательно игнорируя ее хихиканье. Боже. «Прикрывает» — сказано громко. Мягкая, тонкая ткань выделяла все, что только можно было выделить. Одно неосторожное движение — спадет лямочка, обнажая область декольте. Случайный сквозняк — летящая юбка устремится вверх, и прощайте остатки гордости. — Как ты только его… носишь, — я ворчала, вертелась перед зеркалом и наклонялась под разными углами, с ужасом понимая, что даже самое малое движение может обернуться катастрофой. — Я будто голая. — О чем я тебе и говорила. Но ты же захотела побыть «как все», — определенно, ситуация ее забавляла. За полчаса нашего отсутствия дом наполнился совершенно незнакомыми мне людьми: кого-то я пару раз видела в школе, кого-то — впервые. Тони отыскался не сразу. А когда в поле зрения попала взъерошенная макушка, я мысленно прокляла всех сверхъестественных существ, каких знала, ибо шествующая позади Наташа не дала мне взлететь по ступеням обратно и запереться в комнате до рассвета. Он уже с кем-то мило болтал. — Плохая идея, — не просто плохая — отвратительная. — Видишь? Он ее… обнимает, — голос оборвался, когда Старк наклонился и притянул девушку к себе. И следом — еще одну. — Ты — параноик! — недовольное шипение над ухом. — Он просто поздоровался со знакомой. Что ему теперь, весь женский пол избегать? — У него весьма специфичный круг «знакомых», — я ссутулилась, стискивая руки на груди. Умудрилась кого-то толкнуть, направляясь на кухню, где было не так людно. — Успокойся, пожалуйста. Эй, Роудс! — внезапный оклик на повышенных тонах едва не заставил вздрогнуть, хотя шумихи вокруг хватало. — А где у нас пиво? Честно: пить желания не было. Был только Тони, любезно беседующий и во все зубы улыбающийся какой-то бестии, да угрюмый Хэппи, чьему веселью не способствовали проблемы в личной жизни. Мы стоили друг друга. А еще был Баки Барнс, к счастью или великому греху, занявший за столом место рядом со мной. Основная часть приглашенных танцевала в гостиной, где музыка гремела, как в самом настоящем клубе — докричаться друг до друга было трудно, даже стоя рядом; я проверяла на Наташе. За столом же остались Брюс, Хэппи, несколько незнакомых мне девушек и тот самый Баки, разливающий по стаканам жидкость на выбор «заказчика». О чем с ним говорить, я не знала (и не очень хотела), хотя была вынуждена признать: при ближайшем рассмотрении он казался даже симпатичней, чем в нашу первую встречу. — Ну, а ты? Будешь переходить на водку? — обратился он ко мне, «обслужив» сидящих напротив девушек. Пальцы держали пустой, готовый стакан. Руки — вот от чего было воистину сложно оторваться при взгляде на Баки Барнса. Выгоревшие на солнце волосы, золотистый загар по футболке. Пара едва заметных родинок на левом предплечье. Четко выделяющаяся сеть вен под гладкой, какой-то нечеловечески идеальной кожей. Готова спорить на что угодно: близко знакомые с ним девочки сходили с ума по этим запястьям. Я с сомнением покосилась на стакан. Секундная слабость — глаза-предатели вернулись к дивану и приковались к девушке, которая громко смеялась над какой-то фразой Тони. Актриса без Оскара. Не так уж и смешно он шутит. Ненавижу. — Да. Проглотить невидимый, тугой ком обиды, разбухший в глотке. Пустая рюмочка, которую я отобрала у Хэппи, с легким звоном соприкоснулась с поверхностью стола. Барнса дважды просить не потребовалось. Стакан он заполнил соком и услужливо поставил рядом. Наблюдая за его манипуляциями, я повторила маневр, беря в левую руку водку и в правую — сок. — Итак, — веселый голос прозвучал с намеренным нажимом. Девочки, сидевшие против нас, оживились. — За Тони! Он ловко опрокинул рюмку в себя. Даже не поморщился — приложился к соку, опустошая стакан сразу наполовину. Я тяжело вздохнула, готовая к тому, что меня сейчас жутко передернет. Терпеть не могу водку. — Как тебе сказать. Это своего рода интеллектуальные игры: вот Стиву на экзамене попалось задание с рассуждением на тему «Что было бы с США, если бы», — Барнс запнулся, небрежно взмахнул рукой, — какого-то там месяца, какого-то года «не был убит Авраам Линкольн». — 14 сентября 1865 года, — я улыбнулась и поежилась от очередного порыва ветра, упираясь хребтом в заборчик на веранде сильнее. — Это ведь заставляют знать каждого ребенка, сдает он экзамен по истории или нет. Когда к столу начали постепенно подтягиваться другие ребята, мы с ним уже умудрились обмолвиться парой слов, завязав незатейливый диалог. Кто ж знал, что после третьей рюмки разговор станет настолько увлекательным, что шумное компаньонство покажется нам лишним? Кажется, это была первая ступень — «гений». Опьянение не было критическим. Скорее — на той стадии, когда развязывается язык и хочется поведать обо всем, о чем только успеешь, и когда пресловутая часть тела начинает медленно заплетаться, однако разум остается при тебе. Пока при тебе. Баки смешно сморщил нос. — Я даже геттисбергскую речь в свое время не учил. Это Роджерс у нас фанат. Хотя никакой разговор не смог бы заманить меня настолько, чтобы бросить Хэппи в одиночестве, как это сделало вынужденное обстоятельство, именуемое Тони Старком. Он заявился на кухню, принимаясь нарезать круги недалеко от нас, и мне сталось слишком тошно от его общества, чтобы выносить то и далее. Давно позабытое чувство пустого места, стоило рядом оказаться очередной флиртующей зазнобе. Я настолько беспечно умудрилась отвыкнуть от него, что удар ниже пояса едва не заставил согнуться пополам. Худшая пара часов в моей жизни. Я оставила стакан с соком на кухне, удаляясь вслед за Барнсом на веранду. О том, чтобы «украсть» по пути со стола кусочек какого-нибудь десерта, не шло и речи — кусок в горло не лез. Старк танцевал с каждой подвернувшейся под руку девицей. Я подталкивала Барнса в лопатки, боясь в любую секунду сорваться и дать волю эмоциям, подтверждая распространенный стереотип «все девчонки — плаксы». Самолюбие оказалось не просто задето — втоптано в самую грязь, по которой для верности еще и попрыгали, а после, как удобряемые органические вещества в огороде, прихлопнули лопатой. За пару часов я поняла несколько истин: на улице с наступлением ночи становится прохладно; если скрестить руки на груди, то не придется краснеть от осознания, что по коже бегут мурашки, а ткань сарафана — слишком тонкая, чтобы скрыть детали, не предназначенные для чужого взора; шлюхи мужского пола существуют. Да прости меня господи за сквернословие. Нужно быть отъявленной мазохисткой, чтобы полюбить одну из них. Я не заметила, как замолчала на неопределенный промежуток времени, задумываясь и выпадая из реальности, — не очень прилично по отношению к моему собеседнику, — и посему вздрогнула от неожиданности, когда моего плеча коснулась чужая ладонь. — Ты замерзла, — констатировал Барнс, бегло очерчивая пальцами линию руки до локтя. — Не хочешь пойти потанцевать? Единственное, чего я хочу: вооружиться крупным валуном и зайти с головой под воду, оставаясь там до той поры, пока последние пузырьки воздуха не расчертят волнующуюся поверхность моря. Из подрагивающих от прохлады губ вырвалось равнодушное: — Можно. Барнс взял меня за руку, ведя по направлению к входной двери. Нет, я не дура и прекрасно понимаю, с какой целью парни заводят с тобой диалог на таких вечеринках. Иначе это называется: «склеил». Сначала он обнимает тебя за талию, а через полчаса толкает в незапертую комнату и скользит руками под юбку. Я не собиралась напиваться настолько, чтобы потерять контроль и оказаться в постели с каким-нибудь Баки Барнсом. У меня есть голова на плечах. А эта танцевальная «прелюдия»… Черт с ней. Подвыпивший новый знакомый — меньшее из зол, что меня волновало на данный момент. Когда мы оказались в гостиной, то обнаружили, что верхнее освещение погасили. Желтоватые полоски света мазали кухню, и тусклое свечение бра освещало верхние ступени на второй этаж. Местами проглядывались огоньки вспышек — кто-то снимал танцы на камеру телефона. На самом деле, здесь было очень весело. Возможно, я бы уже давно смеялась, пила на брудершафт и целовалась с Баки Барнсом, и мне не пришло бы в голову сожалеть о содеянном. А, быть может, у меня был бы занудный парень, запрещающий посещать тусовки под угрозой разрыва отношений. Все было бы иначе, если б в моей жизни однажды не появился он. Если бы мама не увлеклась плетением двух косичек на моей голове, кексы в духовке бы не подгорели. Если б еще юный и ретивый Снежок не запрыгнул на стол, сбивая со стола тарелку с печеньем и рассыпая единственное лакомство к чаю по полу, маме бы не пришлось печь эти самые кексы. Пока она занималась устранением кулинарного конфуза и уговаривала папу сходить в магазин, я под шумок выскользнула на улицу. Летнее солнце палило во всю, однако это не помешало мне разглядеть на площадке яркую красную кепку мальчишки, возящегося с большим игрушечным грузовиком. Глупость. Я подняла взгляд, неожиданно встречаясь с глазами Тони. Пристальные. Темные. Какая-то девушка очень старалась привлечь его внимание своим танцем, но, похоже, не сильно успешно. Эффект бабочки. Сделать вид, что мне плевать, оказалось неожиданно легко — видимо, сыграл фактор обиды. Невозможно даже представить, сколько тупого отчаяния, сколько неспособности жить умещается в душах людей. Небеса смеялись над нами навзрыд. Я не разорвала зрительного контакта со Старком, когда поддалась Баки, ненавязчиво притянувшему меня за талию ближе. Повезло с существенной разницей в росте — не пришлось паниковать от близости его лица. У него, и правда, божественные руки. Моя кожа никогда и близко не становилась такой гладкой и нежной, выдави я на запястья хоть добрую горсть увлажняющего крема. Просто это были не те руки. Я пыталась разобрать язык, на котором звучала проигрываемая песня. Для французского он был слишком «не картавым». Итальянский? Чересчур грубо. Португальский… нет. Наша соседка постоянно обвиняла своего мужа на родном говоре, и по прошествии стольких лет иноземную речь данной географической точки я уже ни с чем не спутаю. Явно не испанский, который я бы узнала сразу. Быть может, румынский? Приятный мужской голос мелодично воспевал некую героиню и героин. Баки Барнс был привлекательным парнем. Но Баки Барнс не был Тони Старком. Из музыкального транса нас одновременно вырвало сметенное: «Простите, что отвлекаю». А, повернув голову, я едва инстинктивно не вырвалась из кольца объятий. Отчего-то настигло чувство стыдливости. — Я только хотел сказать, что уезжаю, — проговорил Брюс, мимолетно покосившись на наручные часы и взмахивая телефоном, как бы указывая направление, в коем собирается двинуться. — Уже? Погоди, — легкое опьянение и расплывчатость сознания временно отошли на второй план. — Извини, я сейчас вернусь, — я растерянно дернула Барнса за пуговицу на рубашке, ощущая себя жутко не в своей тарелке. — Конечно, — он задержал руку на моей талии и лишь затем отпустил, чуть улыбнувшись. — Я буду на кухне. То, как он сжал напоследок мою ладонь, не укрылось от внимания Беннера. К счастью, ему не пришло в голову задавать вопросы. Мне следовало ожидать, что без его присутствия не обойдется. И все же встречаться лицом к лицу с человеком, от которого отчаянно бегала весь вечер, оказалось… странно. Тони отбросил недокуренную сигарету в песок. По относительно беспечному выражению лица становилось ясно: он не знал, что ему предстоит прощание с другом далеко не до следующего утра. Страшно представить его реакцию, когда все всплывет на поверхность. — Уезжаешь в самый разгар веселья, — произнес Старк, равняясь с нами по пути к своеобразной «автостоянке». — Похоже на меня, — Брюс усмехнулся, однако мне удалось заметить нервозность в его интонациях. Разумеется. Он ступил на опасную дорожку. Чем больше мы отдалялись от дома, тем тише становились отголоски музыкальных ритмов. Тем легче было различить шипящее буйство стихии, поблескивающей черной гладью в свете высокой луны. Шли в полной тишине. Ветер рвал и без того короткий подол сарафана, холодком путался в волосах и вызывал столп мурашек по обнаженным участкам тела. Брюс спрятал очки в нагрудный карман рубашки. — Ладно, спишемся завтра, — Тони пожал ему руку и дружеским жестом хлопнул по плечу. — Конечно. Вымученная, показная «легкость». Я топталась всего в паре шагов от них, однако ноги точно вросли в землю и закаменели, не позволяя двинуться с места. Он его убьет. Определенно, безапелляционно: угонит личный самолет Говарда, если потребуется, и голыми руками придушит в самом аэропорту Нью-Гэмпшира. Даже если он не умеет водить этот самый треклятый самолет. — Пока, Джин, — его большие карие глаза печально улыбались. «Прощай», — скрывалось между строк. Мягкий голос, светло-бежевая куртка, фиолетовые отвороты рубашки под серым джемпером. Тихий парень с необыкновенной полуулыбкой, полной легкой чертовщинки и лукавства. Мальчишка со счетчиком Гейгера в руках и глубоким взглядом, отпечатывающимся на корке подсознания. — Брюс! — голос надломился. Он почти подошел к машине, но остановился и обернулся. Первые шаги вышли до абсурдности нетвердыми, а затем ноги сами понеслись вперед, и тряпичные балетки зашаркали о пыльный гравий. В районе живота что-то оборвалось, когда я с разбегу врезалась в его тело. На языке вертелось столько несказанных слов. Я не беспокоилась о том, будет ли ему некомфортно в моих душащих объятиях. Лишь стискивала широкие плечи изо всех сил да утыкалась носом в слабо пахнущую морем шею. Не уезжай. Не сейчас, черт возьми! Не сейчас, когда ты мне так нужен. — Ну-ну, — почти шутливо проговорил он, поглаживая меня по спине, когда, очевидно, почувствовал горячую влагу в районе своего воротника. — Тони может не так понять. Я на его реплику не среагировала. Да пошел бы… в задницу этот Тони. Не до него сейчас. Шмыгнув носом, уложила подбородок на плечо и крепко зажмурилась, запоздало подумав о том, что могу испачкать рубашку размазавшейся тушью. Волны за нашими спинами продолжали беспокойно пениться и разбиваться о берег. — Я люблю тебя, — вышло со всхлипом, на высокой ноте. — Я тоже, — его нос уткнулся мне в волосы, а объятия сделались крепче. — Я тоже. Зубы до боли стискивали нижнюю губу. Впору удивиться, как челюсть не начала крошиться. Я могу более никогда не увидеть человека, которого в глубине души стала считать названным братом. И не важно, что мы знакомы отнюдь не столь долго, как с Хэппи или Джеймсом. Не важно, что мы еще так много не успели узнать друг о друге, и что дни, проведенные нами вместе, можно сосчитать. То, что за небольшой промежуток времени он стал мне дорог — вот, что по-настоящему важно. Брюс заключил мое лицо в собственные ладони, и большой палец стер быстро скатившуюся слезу. Чем дольше прощание, тем тяжелей. Я тщетно пыталась себе приказать успокоиться. — Береги себя. Поймать в воздухе его руку, напоследок сжать. — И ты тоже. Свет фар вырвал из темноты мою фигуру, и я, опомнившись, поспешила стереть слезы. Тони, к изумлению, не поделился собственным мнением в отношении происходящего. — Я не узнаю тебя, — сказал он после затянувшегося молчания, когда машина Брюса скрылась за невысоким холмом, увозя нашего друга навсегда. — В каком смысле? Он нервно подернул плечом. Подцепил носком какую-то ветку, вялым пинком откинул ту в сторону. — Вешаешься на шею Барнсу, танцуешь с ним в этом… с трудом могу назвать подобного рода конфигурацию платьем. — Это сарафан Наташи, — вообще-то, я не должна перед ним оправдываться. — И я не думаю, что тебя хоть как-то волновало, с кем я провожу время, пока ты лапал ту блондинку. — Какую блондинку? — Ту, с которой ты танцевал. — Тони памятником наглости возник напротив меня, вынуждая остановиться. — С короткой стрижкой. — Никого я не лапал. Это просто танец. — Слишком много «просто танцев», — попыталась его обогнуть, однако Старк сделал шаг ближе и неожиданно опустил руку на мой затылок. Притянув к себе. Я подалась ему навстречу в неосознанном порыве и непозволительно поздно поняла, что не должна растекаться перед ним лужей никоим образом. — Ревнуешь? — свет уличного фонарика, освещавшего крыльцо дома неподалеку, озарял сдержанную улыбку, полную странной нежности. Слишком непривычной, но слишком прекрасной. — А ты? — тихо, безотрывно глядя в темные, блестящие глаза. Он не ответил. Рука исчезла с моей шеи. Аккуратно ступая к дому, дабы не загрести полные туфли песка, я обошла его и мысленно возвела целую стену ультиматумов, сводящихся к не блещущему оригинальностью: ни за что не оборачиваться. Удалиться с гордой миной, так, словно мне будет совершенно плевать, поимей он ту девицу хоть прямо сейчас, на этом самом крыльце, у меня перед носом. Получилось, молодец. Такая чистосердечная ложь, что язык жжет ядовитой горечью. И разрывающее внутренности на британский флаг с каждым шагом прочь, от него, молчание. Я замечаю Баки Барнса в обществе Роджерса и решаюсь не вмешиваться, видя непривычно сосредоточенное лицо, с коим он что-то объяснял Стивену. Глаза выискивают медно-рыжие волны, и с души будто сваливается непосильный груз, едва Наташа обнаруживается сидящей на диванчике с Клинтом. Мое предложение выпить ее удивляет, однако она не отказывается. По всей видимости, небрежные разводы туши тоже ускользают от ее внимания ввиду освещения (или, уместней выразиться, его отсутствия), иначе расспросы с пристрастием были бы неизбежны. Факт, что мне никак не удается опьянеть сразу, изрядно огорчал. Мы пропустили по рюмке и вернулись на кухню три песни спустя, где я опустошила еще одну. Да так, что сок пролился мимо рта, форменным чудом не залив сарафан. Ей с трудом удалось затащить меня на импровизированный «танцпол», в роли которого выступало многострадальное пространство гостиной. Держу пари, утром Джарвису, выгребающему весь хлам после этой попойки, не позавидуешь. Желание танцевать отсутствовало ровно до того момента, пока я не увидела Тони, мелькнувшего на горизонте в компании Хэппи. Он смотрел. «Пялился» — как выразилась Нат. «Пялился», постоянно оказывался где-то рядом, не единожды миновал наш дуэт, пробегая пальцами по подвернувшейся талии и исчезая, едва я успевала удивленно обернуться. Мозг постепенно начинал терять контроль над телом. Танцы напоминали мне качку на борту корабля. В конечном итоге он не придумал ничего лучше, чем пробраться сквозь толпу и начать танцевать в считанном шаге от меня. Только протяни руку и помани. Однако Тони упрямо держал дистанцию. Как назло: никаких игривых ужимок, никакого пошлого флирта. Я не была поклонницей «грязных танцев», но его проклятая гордость буквально творила чудеса. Мелодия сменяется на более медленную в сравнении с той, энергичной, только что окончившейся. Тони двигается за моей спиной. Почти невесомо — ладонь касается талии, мягко оглаживает поясницу и не задерживается. Боковым зрением я улавливаю, как к Старку подходит Роуди, наклоняется ближе и начинает что-то говорить на ухо. В гостиной достаточно темно, чтобы крошечный жест остался незамеченным. Убедившись, что танцующая напротив Наташа полностью увлечена своим занятием, я протянула руку назад и со второй попытки нащупала его запястье. Прикосновение вышло неловким и боязливым. Оттолкнет? Продолжит свою дурацкую игру в «крутого парня», которому чужды все эти сопливые мелочи? У него прохладные руки. Слишком нужные руки. Тони вывернул кисть на мгновение — чтобы накрыть тыльную сторону ладони и переплести пальцы, крепко сжимая. Такое чертовски важное касание. Буквально дикое на фоне всех его классических похождений, оглушающее своей почти-невинностью. Правильное. Идеальное. Интересно, он слушал, что ему говорил Роудс? Ты — самый сложный человек на свете, Энтони Эдвард Старк. Отпустить его оказывается больно физически. А сдержать порыв обернуться — невозможно вовсе. Тони направляется к лестнице. Я не контролирую себя, провожая его пристальным взглядом, и чувствую себя жутко глупо, стоит ему поймать мой взор и задержать собственный. Да, Старк, я тоже пялюсь на тебя. Потому что это — крах. Конечная. Не забудьте оплатить за проезд. Тычок в спину от Наташи отрезвляет. Вырывает из глухого омута, в котором мы погрязли по самые уши. Отдаляет от него. — Иди! — она перекрикивает музыку. — Иди быстрее, пока есть шанс! Шанс? Какой, к бесу, шанс? Она бредит. Тони замедлился, пытаясь разглядеть деятельность, развернувшуюся в пределах гостиной. Видимо, я тоже двигаюсь рассудком, если делаю шаг по направлению к лестнице. Неуверенный, следом за ним — быстрее, неторопливей. Частые удары сердца в глотке. Буквально прорываясь сквозь толпу, не беспокоясь о том, что плечо врезается в чье-то тело и небрежным напором пытается его потеснить. Дверь в его комнату оказывается приоткрытой. Здесь слишком темно. Мне не удается различить блеск его глаз или проследить взглядом за фигурой, медленно перемещающейся от рабочего стола ко мне. Здесь кажется, что никакой музыки этажом ниже не играет вовсе. Пол резко пошатнулся, когда он поймал мои руки и мягко притянул к себе. Пора бы уже «привыкнуть», но от чувства, словно все это происходит не со мной, сердце заходится, как в первый раз. Мы не говорим. Неконтролируемое ощущение дрожащих от переизбытка эмоций коленок, стоит ему прижать меня сильнее и коснуться кончиком носа моей переносицы. Хочется замереть и нажать на паузу — остановить этот миг, в котором существуют только его губы в нескольких сантиметрах, поймать его выдох и больше никогда не дышать самой, пока легкие не скрутит от боли. Это сильнее, чем любой алкоголь, который я когда-либо имела возможность пробовать. Все его мышцы разом напрягаются, когда Тони поддается моему несильному напору и отступает на шаг назад. Дальше. Дальше… пальцы упираются в плечи и мягко толкают, пока его лодыжки не врезаются в кровать, и Старк не теряет равновесие. Он цепляется за мои бедра, избегая падения ничком на лопатки. Длина волос на затылке не позволяет зарыться в них и пропустить короткие прядки меж пальцев, но даже от самого малого прикосновения к нему сердце превращается в охваченный опухолью орган, который только и делает, что стремительно увеличивается в размерах. Старк тянет меня на себя и переворачивается сразу, едва корпус налегает на его грудь. В голове успевает мелькнуть глупая мысль о том, что матрас в «моей» комнате мягче. Он ненормально, непривычно и непозволительно нежен. Мозги не вышибает дикой страстью, губы не атакуют хаотичными поцелуями, и бедра не толкаются вперед так, что рот против всякой воли издавал бы совершенно неприличные стоны. Он медлил, целуя шею почти невесомо. Мешающая челка исчезает с прикосновением прохладных пальцев. Ладонь путается в волосах; он осторожно «стряхивает» один из локонов и упирается в подушку рядом с моей головой. Свободная рука скользнула к бедру. Исчезла ниже, под коленкой, жестом прося согнуть ту. Тони отстранился, а в следующую секунду пальцы подхватили подол сарафана, откинув его вверх так, что обнажилась полоска в одночасье напрягшегося живота. Поцелуй, от которого бегут мурашки. Хочется стыдливо стиснуть ноги, да мешает его корпус. — Тони?.. — то ли вопрос, то ли просьба, то ли слепая попытка приковать внимание и отвлечь от всех мыслей, какие могли крутиться у него в голове. Он не отвечает и мягко обхватывает мою ногу, целует внутреннюю сторону бедра. Еще. И еще. — Стой, стой, нет! — ведет губами дальше, к белью, а меня охватывает приступ натуральной, первобытной паники. — Не… не надо. В смысле, так делать не надо. — Конечно, я не в лесу жила все эти восемнадцать лет и прекрасно догадалась, что он задумал. Он навис надо мной резко, с каким-то совершенно не читаемым выражением лица. Взгляд настолько пристальный, что становилось неловко. Точно не в глаза смотрел, а в душе копался. Это прозвучало так тихо, что я бы решила, мне показалось: — Хорошо, — но дыхание опалило лицо, а в следующий момент он прижался губами к моему лбу. Ощущение, будто что-то… что-то не так. С ним — не так. Это не было похоже на все предыдущие разы. Я шепнула в тон ему: — Поцелуй меня. Просьба, коей он явно не ожидал. Воспользовавшись секундной заминкой, я успеваю поймать его затылок и потянуться вверх. Руки по обе стороны от моей головы странно напряжены. Робкое прикосновение остается без ответа. Отчаяние затапливает с такой силой, что впору рассмеяться над всеми моими «метаниями» при виде того, как он танцевал со своими девицами. Это начинает напоминать звоночки одержимости. — Пожалуйста, — губами по подбородку, к щеке. Едва ли рукам посылает сигналы мозг: водка — более вероятно, ибо пальцы мелко подрагивают, однако все равно хватаются за пояс его джинсовых шорт. Что я делаю? Не знаю. Что угодно. Только бы удержать. — Если мы… если ты меня… — мозг объявляет вотум и не подкидывает ни одной здравой мысли, какая могла бы выразить хоть десятую часть того, что я пыталась до него донести. И тут — захват на запястье, мягко, но уверенно отстраняющий. — Ничего не будет. Разрушающий. Неправильный. — Что? — тихий скрип пружин. Слух улавливает его шумный, глубокий вздох, когда Тони встает с кровати и отходит к окну лишь затем, чтобы приоткрыть жалюзи. Теперь его силуэт становится виден. — Почему? Старк запускает пятерню в волосы, по-прежнему стоя спиной ко мне. Пауза длится недолго, но за этот крошечный промежуток времени мои нервные клетки вспыхивают сильнее, чем на экзамене, когда я пыталась воспользоваться листочком с подсказками. — Ты, видимо, не совсем понимаешь, как я к тебе отношусь. А еще я не понимаю, в какой момент успеваю встать и нелепо замереть посреди комнаты, пытаясь спросить… что-нибудь. Любую дурацкую мелочь, какая могла бы дать ответы на вопросы, слепыми тенями мечущиеся в пределах моей черепной коробки. Он оборачивается не сразу. Возможно, мне давно пора сорваться с места, послать его к черту и сбежать из этой проклятой комнаты, но я продолжаю стоять, и в голове — пустота. — Ты слышишь? — он ловит мой взгляд. Нет. Я пытаюсь выдавить из себя хоть одну реплику, но ты сбиваешь меня даже с попыток что-либо обдумать. Я не слышу. Я на несколько добрых секунд снова проваливаюсь в тебя взглядом. И так не вовремя в мозгах начинают стучать его слова. «Ничего не будет». Слишком тихие. Слишком бьющие. — Если ты думаешь, что это наложит на тебя какую-то ответственность, то это… это не так. Что я там бормочу себе под нос? Пальцы напряженно скрещенных на груди рук слабо подрагивают от испуга… перед чем? Перед неизвестностью? Непониманием? Ты прав, я действительно окончательно запуталась в твоих словах и поступках. — «Ответственность»? — он сделал один длинный, раздраженный шаг вперед, который чуть не заставил меня припечататься к стоящему за спиной комоду. — Ты серьезно думаешь, что дело просто в каких-то угрызениях совести? Успокойся. Не дави на меня своей злостью. — Я не знаю, в чем дело, — голос вдруг ломается. О, нет. Только истеричных сцен сейчас не хватало. — Я ничего не могу тебе дать, — он подходит к комоду, вынуждая меня бестолково отшатнуться. Но Старк лишь резким жестом подхватывает свой стакан с бурбоном и выпивает содержимое почти залпом. — Я не… — Отношения, Пеппер! — вдруг срывается, каким-то истинным чудом не разбивая стеклянную емкость о пол — видит бог, с него бы сталось. — Нормальные отношения! Нормальные отношения, которых ты заслуживаешь! Я уезжаю после выпускного. Я не хочу, — взмахнув рукой, он хмуро покосился на предмет в своей ладони и, наконец, пристроил стакан на подоконник. — Не хочу ничего усложнять сейчас. Тем более — сексом. — А я хочу. Ступор. Это все водка. Он уставился на меня. Растрепанные волосы, недобро блестящие глаза. Жутко злой и… я почувствовала, как щеки заливает румянцем, когда взгляд против воли скользнул ниже; все еще возбужденный. И вдруг — откуда только эта самоубийственная смелость? — тело отмирает, подается навстречу ему. Кажется, у меня краснеет даже мозг, когда обезумевшие губы выдают: — Я хочу тебя. Оторопел. Приоткрыл рот. Сощурился. — Нет. — Да. К черту. Все и так зашло слишком далеко. — Пот… — моя фамилия вибрацией отдает по губам. Шаг назад — Тони врезается спиной в стену. — Сколько ты выпила? Рука скользнула на затылок, и он, в противовес собственным возражениям, наклоняет голову, позволяя себя поцеловать. Возможно, неосознанно. Вздергивает подбородок, открывая пространство спустившимся к линии челюсти поцелуям. Пальцы с силой стискивают плечи; то ли оттолкнет, то ли… Не зная толком, как это делается, я все же попробовала немного втянуть губами горячую кожу его шеи. Шумный выдох над ухом. — Пеп, какого хрена, — и толчок происходит. Только не от себя — к стене, моментально вжимая в твердую поверхность, затыкая рот сминающим поцелуем. Какого? Не знаю. Просто не останавливайся на этот раз. Руки несильно сжали грудь. Стремительное движение пальцев — лямочки сарафана соскальзывают с плеч, но прежде, чем я успеваю испуганно прикрыться, он ловит мои ладони, останавливая. По коже бегут мурашки, когда Тони отпускает запястья и медленно ведет кончиками пальцев от ключиц, ниже. Хочется провалиться сквозь землю от стыда. Подрагивающие пушистые ресницы. Приоткрытые, влажные губы, которые он рассеянно облизывает, встречаясь рассредоточенным взглядом со мной. Слишком красивый. Совершенный. Собственные руки боязливо не слушаются, задирают ткань его футболки. Спешным движением он стягивает ту через голову и небрежно бросает на пол, наклоняется и мягко прижимается к губам, тут же покорно встречающим. То, что меня мелко трясет, доходит до меня не сразу — лишь когда впервые настолько обнаженное тело прижимается к его груди, и живот подводит от осознания чистого прикосновения кожи к коже. Может, это далеко не то, как я все себе фантазировала в далеком прошлом, когда девочки начинали украдкой листать мамины журналы, после, в школе, делясь с подружками своими первыми познаниями о природе интимной близости. И не то, как каждая «взрослеющая принцесса» детально планирует в своей голове, непременно с лепестками роз и свечами по всему периметру шикарного номера в отеле. Но какая разница, если напротив стоял он. — Мы еще можем остановиться. Тони поглаживал меня по спине, наверняка ощущая эту не поддающуюся контролю дрожь. Я обхватила его поперек талии, бездумно утыкаясь губами в грудь. Отрицательный кивок — сил на то, чтобы выдавить из себя хоть какой-нибудь звук, не находится. Пальцы подхватили подбородок и потянули вверх, вынуждая взглянуть в огромные, кажущиеся сейчас черными глаза. — Приятно не будет. — Я знаю. И отчего-то чувствую себя продажной девушкой в борделе, когда он берет меня за руку и в пару шагов доводит до постели. Фильмы врут, когда показывают, как главные герои в порыве страсти срывают друг с друга одежду и принимаются демонстрировать чудеса акробатики на шелковых простынях. На деле все оказывается чересчур… напряженно. У меня не получается расслабиться ровно до того момента, пока Тони не вжимает меня собственным весом в матрас и не впивается в шею жестким поцелуем. Прикусывая, очерчивая хаотичный круг языком, зарываясь в волосы на затылке и осторожно сжимая. До момента, пока я не тянусь к нему сама и не начинаю ерзать, безумно неприлично раздвигая ноги. Это безумие заразно. Оно на кончиках пальцев, отчего-то подрагивающих, когда те цепляют тонкую полоску трусиков и тянут вниз. В натянувшихся до ультразвукового писка нервных окончаниях, до предела напряженных коленках, стискивающих его бедра. Руки скользят вниз, по ребрам, бегло пробегают подушечками по каждому, очерчивают втянутый живот и двигаются ниже. Он и сам замирает, когда проникает пальцем внутрь. Я задыхаюсь, испуганно цепляюсь за его плечи. Тесно. Он не дает ногам сжаться. Щеки горят. Весь мир вокруг гудит и плывет, когда он опускается ниже и целует мою грудь. Это… Господи, как это хорошо. Если я говорила, что меня трясло до этого — я ошибалась. Нагло врала. Потому, что когда он проводит губами по животу, а затем прижимается ко мне языком меж разведенных ног, меня колотит. Натурально. Я как будто забываю, как дышать. Что мне надо дышать. Я… я даже примерно не представляла, как все может происходить, и что нужно от парня именно мне, чтобы мозги вывернулись наизнанку, но он словно чувствует мое тело. Это… просто… Охереть. Никогда. В жизни. Ничего подобного я не чувствовала. Даже близко. Даже тогда, после танцев. В голове остаются одни ругательства и какая-то чушь, вроде «боже мой» и «да». Возможно, я периодически повторяю это вслух сумбурным шепотом. Мне не больно и не неприятно, когда он начинает двигать во мне пальцами, не переставая быстро, с нажимом касаться языком. Руки судорожно сжимают простыню, дыхание застревает где-то в горле. На каком-то инстинктивном уровне я хватаюсь за подушку, резко подтягиваю ее к себе и зарываюсь в ткань лицом, задушено вскрикивая. — Стой, я… пожа… я… Он не останавливается. У меня в голове схлопывается вселенная. Нет. Меня — нет. Есть только какой-то движущийся сгусток оголенных нервов, который трясет, который интуитивно двигается навстречу его руку. Мне до такой невообразимой степени плевать, как я сейчас выгляжу, да как меня даже зовут, какую я вообще представить себе не могла. Я хочу его. Боже мой, пожалуйста, я так сильно его хочу, всего, до конца, в себе, впитать под кожу, оставить запахом в легких навсегда. И одно из сбивчивых «пожалуйста» я, кажется, говорю вслух. Потому что раздается звук расстегивающейся молнии. Потолок затягивает в воронку. Пересохшие губы буквально горят. Тони мажет губами щеку, отрывается от меня и судорожно сдергивает шорты с нижним бельем. Он словно бы пытается унять крупную дрожь, подкладывая локоть мне под голову и ощутимо сдавливая в объятиях. — Постарайся расслабиться. Слова втекают в уши, но не оседают в сознании. Я не сдерживаюсь и вздрагиваю, когда он прижимается членом ко мне. Без единой преграды в форме ткани. Горячий. Он матерится сквозь зубы. Первая и вторая попытка войти терпит фиаско, но затем головка, наконец, плавно скользит внутрь, и я забываю, что воздух из легких хотя бы иногда нужно выдыхать. Ладонь исчезает, и он одним резким движением, сильно толкается вперед. Собственный вскрик на пару секунд оглушает. Руки стискивают его спину до того, что начинают неметь от напряжения. Он целует меня неторопливо. Выворачивает мягким прикосновением душу наизнанку, прижимается к губам и не отстраняется, будто бы извиняясь за эти бесконтрольно потекшие по вискам, к подушке, слезы. — Терпимо? — вопрос такой тихий, хриплый. Едва различимый кивок. И бешеная, кипящая волна плавящей нежности, смешанной с желанием, затопила с его первым слабым толчком. Погрузила, накрыла с головой. Тони с тихим стоном глубоко целует, принимаясь двигаться медленно, размеренно, осторожно. Беспорядочно водит пальцами свободной руки вдоль бедер, к ребрам, очерчивает скулу и стирает высыхающие слезы. Успокаивая и постепенно тесня дискомфортное жжение. Утягивая в омут своего сумасшедшего взгляда. Глаза в глаза. Безумная нежность и выжигающая изнутри дикость. Настолько живой, что темно-карее пламя практически опаляет кожу. Не отворачивайся. Это… так… так важно. Так, черт возьми, важно. Я обхватываю его лицо ладонями и не прикрываю век, прижимаюсь губами к губам. Он тоже не разрывает эту зрительную связь. Это выше всяких сил. Этот жар обволакивает мозги и затапливает. Сводит внутренности. С каждой секунд, как поцелуй начинает становиться глубже и жестче. Пульсацией вибрирует в пределах черепной коробки, горячит распаленные щеки, тянет тугим напряжением внизу — там, где все уверенней двигался его член. Тяжелое дыхание и прикрывающиеся веки. Тони позволяет себе толкнуться сильней и хватает распахнувшимся ртом воздух, когда я сжимаю его изнутри и неумело подаюсь бедрами навстречу. Боже, какой он красивый. Зубы прихватывают ключицу, оставляют влажный след на подбородке. Он стискивает мои ребра и коротко стонет, проникает жестче, что-то невнятно шепчет. Дыхание застревает в груди, а внутри, глубоко, там, где рассыпаются палящие искры, прожигая в коже дыры, разрывается настоящий огонь. Мой. Здесь и сейчас — только мой, открытый только мне и целующий только меня. Он с силой заводит руки мне за голову и переплетает пальцы. Казалось, будто он сам сгорал в своем собственном пламени. Он выходит слишком неожиданно, опускает ладонь на член и через считанные секунды с глухим стоном кончает, после чего опорная рука подкашивается, и Тони чуть не падает сверху, в последний момент успевая переместить вес на свободную половину кровати. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь редкими отголосками все еще звучащей внизу музыки. Мир, оказывается, продолжал жить в том же ритме. Я неловко перевернулась на бок, сжимая бедра и подтягивая коленки к животу. Прикрывая руками нагую грудь. Ощущения были… странными. Теперь, когда не захлестывали эмоции, — немного дискомфортными. Некоторое время Тони лежит с закрытыми глазами, пока ресницы вдруг не дергаются, и взгляд не перемещается на мое лицо. Он вытянул руку, жестом поманив меня к себе. Прижиматься к его голой груди непривычно, но до щемящих ощущений приятно. Так, что впору было бы вот так и заснуть, больше ни за какое золото мира не двигаясь. — Я не знаю, что говорить, — шепотом поделился он после затянувшейся паузы, берясь рассеянно пропускать меж пальцев мои волосы. Маленькая слабость — я невесомо чмокнула его в щеку. И прежде, чем успела бы отстраниться — он касается моего лица, жестом просит взглянуть в глаза. — Спасибо, — одними губами. Я не нашлась с ответом. А, возможно, Старк его и не требовал. Он лишь мягко поцеловал меня в лоб, заключил в кольцо объятий и умиротворенно прикрыл веки.