Самоидентификация

То, что я делаю… Неназываемо. Я просто делаю это. Дешевая гостиница на окраине. Все думают, что я дома. Я сплю. Я занят. Непробиваемая стена окружает меня. – Добрый вечер, Намада-сенсей. – Дверь, – звучит немного неуверенно. – И… – все мгновенно возвращается на круги своя. – Рот свой закрой! Цепкий взгляд из-за пьяной пелены алкоголя. Он тоже строит стены. На старом столе - два картонных кусочка разноцветного паззла. Кто-то обронил. На пыльных окнах - жалюзи с грязными подтеками. В туалете гудит и подрагивает лампа дневного света. Пахнет кислым потом. Шаг навстречу. – Что мне делать? – Я никогда не спал со своими учениками, поэтому я не хочу слышать звук твоего ублюдочного голоса… Аояги-кун, – с издевкой произносит он. Молча снимаю одежду. – Черт, что я делаю?! – он растерян. Грубый толчок. Удар спиной о стену. Ладонь прямо над областью сердца. – Ты что, решил поэкспериментировать? Один удар вот сюда… и ты труп. Я дышу. Я наблюдаю. Стены… – И что ты все время пялишься на меня? Цыкнув от досады, шарит рукой под растянутой толстовкой. Откуда он... знает? – Не останавливаешь меня. Что, так и будешь молчать? Вздрогнув, я удивленно смотрю вниз. – Ты же говорил, что не гей? Так какого черта у тебя вдруг встал? – У вас тоже. – Заткнись! Швыряет меня, будто перетаскивает макивара* в додзё. Я пытаюсь понять. Нет, не его. Я пытаюсь понять себя. Пытаюсь себя увидеть. Как в детстве. В детстве ты видишь отца и отца. Нет, я не повторяюсь. Видишь других людей. Я вижу поезд. Вижу мольберт. Вижу краски, которые нельзя тащить в рот. Вижу здание психиатрической больницы. Каждые две недели. Вижу… вижу… Все это вокруг, оно существует. Но себя - я не видел. Почему детям никогда не позволяют заглянуть в зеркало? Мои руки перед глазами. Его руки… такие притягательные издалека. Сейчас они грубо распластывают меня, обрывая любые ненужные движения. Что-то вздрагивает внутри с частотой гудящей лампы. Приоткрытая дверь. Темные завитки волос, раскинутые руки. Распятые. Папа. Где-то там, далеко. Его усталое лицо. Его больничная одежда. Его медленные движения. И голос Соби: «Все будет хорошо, солнышко. Скоро мы будем жить все вместе». Мой так и не собранный паззл на полу. Кусочек из другой коробки. Все просто. Он был чистым. Как я. Холодные пальцы. Не двигаюсь. Губами, ладонью он делает то, что делала Юкико. Как неуместно это упоминание сейчас. Я рассматривал кисти рук. Обводил свою ладонь на каждой поверхности, что только попадалась на пути. Соби не возражал. На его старых работах тоже стоит мой «автограф». Я пытался найти себя. Определить свое место в пространстве. Скользкие пальцы. Зажмуренные глаза. Не понимаю, как это может так нравиться моим отцам. Больно. И все. Это - паззл. Я пришел к заключению, что мой кусочек имеет выступы и впадины. Он не настолько безымянный и чистый, как я себе представлял. Меня тянуло к этому человеку… но сейчас я чувствую лишь… нестыковку? – Расслабься, ты… Потрескивающие звуки. Скрип кровати. Внутри клокочет. Внутри скребется. Внутри тянет заляпанные краской руки. Я его не знаю. Нет. Не помню. Забыл. Хватаюсь за грязное покрывало. Моя стена содрогается и покрывается трещинами. – Нет… Он совсем не такой, как я. Он рыдает, смеется, он раздирает, он жаждет. – Еще чуть-чуть… Камни выпадают из годами создаваемой кладки. – Больно! Хва… Я хочу быть видимым. Я хочу свой цвет. Я хочу свою… пару. Тянусь к ней. Ищу. Шарю в пустоте наугад. Ударит током? Сам виноват. – Аояги! Ты больной дебил! Не дергайся! Эй… Поток сознания заливает, забивает, взрывает... Белый цвет вокруг. Чистый лист. Ни слова, ни буквы. Пустота… Я хочу проснуться. Не паззл. Нет выступов, нет зазубрин. Есть… любовь? Белая. Ясная. Нет ненависти. Меня просто не научили ее чувствовать. Это дефект? С ним я тоже чужой. Такой же чужой, как в школе. Он держит меня странно спокойно. Отстраненно. – Ты испытал хоть что-нибудь, кроме страха? – Нет. Ложь? – Пошел вон. Рвано, неровно. Странно. Отторжение. Использованный презерватив летит в лицо. Я моргаю, вдыхаю. На секунду мне показалось, что я… был целым.