Живой

Привод был великолепен. Едва лишь ночь черным цветом залила широкие улицы Стохесса, Марко вылетел прочь из душной штаб-квартиры. Он бесшумной тенью скользил вдоль крыш, жадно хватая ртом душный ветер. Где-то там, на востоке, гремела гроза. Вспышки молний неярко озаряли горизонт, тучи медленно и тяжело накрывали город. Ветер крепчал, задувал огонь в газовых фонарях, свежел, выл в натянутых тросах, бросал в лицо пригоршни липкого тополиного пуха. Марко пролетел над безлюдной темной площадью, едва не касаясь руками выступающих мраморных контрфорсов на фасаде одного из домов. Он промчался над парком, пересек неспокойную черную реку. Он слышал, как звонко тали паромов бьются под порывами ветра, как натягиваются со скрипом огромные тросы вдоль бурлящей воды. Привод был великолепен. Ночь была тревожна и свежа. Серые облака на кромке грозового фронта напомнили вдруг Марко o том странном парне из Военной Полиции. Почему тот сказал, что ничего не видел? Может, вправду решил, что это его воображение играет злую шутку? A может… Марко действительно мертв? Невидимый, неслышимый, неуловимый. Марко сманеврировал к казармам. Прошелся вдоль фасадов, заглянул в окна. Девушки c сочными телами, юноши, занятые какими-то глупостями. Хорошо, что Кенни забрал его из этого плоского серого мира, из этой тошнотворной скуки. Может, в офицерских казармах будет интересней? Марко зевнул и сманеврировал наугад, прямо на откос наглухо закрытого окна, в котором чуть отсвечивал голубоватый отблеск газовой лампы. Человек на столе. Запрокинутая голова, приоткрытый рот, тонкая струйка блестящей слюны протянулась из уголка губы к щеке. A рядом, раскачивая со скрипом стол… какой-то жирный боров, корча рожи от наслаждения, схватился мясистыми короткими пальцами за узкие стройные лодыжки. Марко прошел бы мимо. Офицер трахает рядового – обычное дело в этом скотовнике. Но… Марко замер, так и не сумев оторвать взгляда. Отвратительное зрелище уже врезалось ему в память. Он узнал рядового, и что-то, давно забытое, вытравленное и выкорчеванное, вновь зашевелилось где-то в глубине души. Рядовой не сопротивлялся. Он просто лежал. Его тонкие бледные руки, безвольно опущенные вдоль стола, покачивались в такт. Он смотрел куда-то вверх пустыми прозрачно-ледяными глазами. Как будто вовсе неживой – безмолвный, покорный и сломанный. Его взгляд, обращенный в одну точку, не выражал никаких эмоций, a в глянцевом стекле глаз дробился неяркий свет голубого пламени газовой лампы. Марко сжал зубы, стараясь унять порыв ненависти в душе. Он не смел вмешиваться, но оставить все как есть, тоже не мог. Это был тот самый парень, про которого парой ночей раньше Марко так некрасиво шутил. Это… его рядовой. Безымянный, тощий, бледный и седой. Это Марко должен был быть сейчас на месте жирного ублюдка. Тогда бы все было иначе. Тогда бы эти пустые глаза зажглись ярким огнем вожделения. Эти тонкие руки оставляли бы царапины на плечах и спине. Тело, расслабленное и почти неживое, само двигалось бы навстречу. Обреченное молчание сменилось бы стонами. Марко даже имени его не знал, но уже почувствовал, как где-то внутри тяжелым черным дымом поднимается вверх ядовитая ревность. Жирный офицер взял то, что ему не принадлежало.

═══○◊○══○◊○═══

Дверь. Коридор. Лестница. Двор. Все размытое, нечеткое. Ирреальный мир. Ненастоящая ночь. Суррогат воздуха. Иллюзия города. Мир перестал существовать. Он превратился в черное пятно c проблесками молний. Он размылся намокшим акварельным рисунком. И везде была вода. Внутри, снаружи. По крышам. По венам. Борису казалось, что у него не осталось крови. Что теперь он сам – полый и бесформенный сосуд, заполненный горечью. Залитый ядом чужой спермы, отравленный грубыми прикосновениями, уничтоженный зловонным дыханием над ухом. Папка была тонкой, в жестких корочках. Борис дорого заплатил за нее и теперь крепко прижимал к груди. Будто хотел поглотить ее содержимое всей кожей, растворить ее в себе. И буквы, сухие строки характеристик потекут по жилам, замещая собой кровь. Разбит. Унижен. Пьян. Он не знал, как дошел до казармы. Он не видел ничего кроме дождя и вспышек молнии. Из звуков – только гром. Из ощущений – только холод. Он захлопнул за собой дверь в комнату. — Где ты шлялся? Я, между прочим, сегодня ответственный по казарме! Я уже дал отбой! Я тебя оштра… Удар пола по коленям. Промокшая тиснёная кожаная папка выскользнула из рук. Листы разметались по доскам, разбежались прочь от направленного на них взгляда. — Борис? Ты… пьян? Да ты вообще… Марло давился словами. Сыпал тупыми вопросами. Пустыми обвинениями. Угрозами. Зачитывал наизусть отрывки из устава. Борис не слушал его. В голове глухо шумел дождь, в черноте закрытых глаз ярко вспыхивала молниями пронзающая изнутри боль. — Что случилось? У Марло сильные руки. У Марло железная хватка. Он встряхнул Бориса за плечи, чтобы добиться ответа. — Ни.Че.Го. Никто не поверит. Никто не поможет. Стыдно. Гадко. Противно. Тошнит. Вместо слов изо рта вылилось гадкое месиво из алкоголя и позднего ужина. Желудок свернулся в болезненный ком, дыхание замерло на полувздохе. — Пресвятые свадебные веники, да ты же в стельку! Пойду принесу тряпку, сиди и не дергайся. Хлопнула дверь. Борис сидел на коленях. Он видел лишь листы, разбросанные по полу, залитые липкой зловонной жижей. Все буквы разошлись по бумаге синими разводами. Теперь не собрать больше целой картины. Теперь не узнать, кем был тот… a был ли он вообще? Ничего не было. Только твердый стол и мерзкое мягкое тело. Только холодный ливень и пылающая боль. Только умершая надежда. Только воющий глубоко внутри ветер. Только закрытые глаза. И распахнувшееся окно. Прыжок на пол. Шаги по комнате. Чьи-то руки в скользких скрипучих перчатках подняли Бориса за плечи. Кто-то обтер лицо и, бережно подхватив, отнес к кровати. Среди размытых пятен Борис увидел четко то… что не хотел видеть. Того, кого не желал знать. — Это. Все. Вы, — отрывисто, тихо, без интонации, — Это. Все. Ваша. Вина. Рука в черной перчатке провела по щеке и опустилась к шее. Пальцы остановились на пульсе. Прижались. Пригрелись. — Это. Все. Из-за. Вас. — Тихо-тихо… — теплый ласковый шелест в ответ. Его кожа – холодная и неживая. Его взгляд – мертвый блеск меди, меда и крови. Его голос – полутон, бархатистый, чарующий, нежный. — Солдатик бравый крепко спит… в высоких травах сочных… Пальцы надавили на шею чуть сильнее. Голова закружилось. Все тело заволокло теплой тяжестью дремоты. — Дождями теплыми умыт, отпет ветром восточным… Темнота. Жар. Шепот. Бездна. Сон.