Живой

Его жирное тело тряслось в лихорадке. Тросы впивались в мягкие бока каждый раз, когда он пытался дергаться, привязанный к стулу. Маленькие заплывшие поросячьи глазки бегали по комнате. Он искал выход. Искал спасения. Но снова и снова, обводя взглядом комнату, он натыкался лишь на закрытые двери и зашторенные окна, за которыми все еще гремела, уносясь прочь, гроза. — Вы не посмеете, — тихо прошипел он, — я офицер полиции! Марко лишь усмехнулся в ответ, проводя кончиками затянутых в перчатку пальцев вдоль по мягкому шлангу от огромной воронки. Он ворвался в кабинет, едва офицер погасил единственный источник света. Он стреножил его жирное тело тросом устройства пространственного маневрирования и оглушил, чтобы привязать к стулу. Марко любовался проделанной работой. Он c удовольствием наблюдал из темноты за тем, как наглость и самоуверенность сменяются страхом. — Вас найдут и расстреляют! Марко подошел к газовой лампе и чиркнул спичкой. Офицер прищурился от яркого света, a затем… кровь отлила от его лица. Еще несколько секунд назад он краснел, надувал щеки и твердил o расправе, a теперь вдруг замолчал. — Что же вы так побледнели, словно призрака увидели? – издевательски спросил Марко. Офицер его, конечно же, узнал, в этом не было сомнений. Он же просмотрел личное дело, что запрашивал тот рядовой, и наверняка запомнил карандашный портрет. — Это… это все он… Чертов колдун Борис Фойльнер… Это он наслал… на меня привидений… – сбиваясь, проговорил офицер. Он задыхался, его трясло, он не сводил испуганного взгляда c Марко, поигрывавшего воронкой c насаженным на нее желудочным зондом. Он накручивал резиновый конец на палец и тут же отпускал. A позади него… жег спину полный шкаф алкоголя, что дарили офицеру вместо взяток. — A, вот как его зовут, — мечтательно протянул Марко, — a то я не знал. Впрочем, вы правы… я здесь именно из-за него… Офицер поерзал на стуле. — Это все он! Он просил ваши документы! Идите и мучайте его! Отпустите меня, я обещаю, что ничего вам не сделаю. — Не сделаете. Потому что не отпущу. — Что вам нужно? Секретные документы? Информация? Деньги? Я отдам вам все… — Мне нужна твоя жизнь. — Что я сделал плохого?! – офицер сорвался на плач. Он явно не понимал, что сделал. Не осознавал, почему привязан к стулу и почему призрак держит в руках воронку и зонд. Его глаза были полны ужаса, паника сотрясала жирное тело, пот градом катился по вновь раскрасневшемуся одутловатому лицу. — Ты напоил его. Напоил и трахнул, уверенный в своей абсолютной безнаказанности. — Да ни один живой человек в здравом уме не поверит в россказни пьяного рядового! Марко усмехнулся и, сделав большой шаг, оказался рядом c офицером. Он поставил мысок сапога между ног жертвы и резко нажал. Толстяк визгливо вскрикнул. — Ты прав. Ни один живой не поверит. Поверят мертвые. Не в здравом уме, но за той гранью сумасшествия, перейдя которую начинаешь по-настоящему упиваться собственной жестокостью. — Я больше не буду… — Конечно не будешь. Я раздавлю твой маленький кривой хер в кровавое месиво. Марко усилил давление ногой, вслушиваясь в неприятный хруст, переходящий в хлюпанье. Офицер раскрыл рот в безмолвном крике. — Глотай, — коротко сказал Марко, просовывая желудочный зонд в рот жертве, — ведь именно это ты сказал ему, когда залил его рот своей мерзкой спермой, жирный ублюдок? Зонд медленно, но легко проваливался вниз. Марко действовал аккуратно. Ему важно было до последнего сохранять сознание жертвы. Тварь должна видеть. Чувствовать. Знать. Как только края стеклянной воронки стукнулись o зубы офицера, Марко ненадолго отошел к шкафу, доставая и c грохотом ставя на стол бутылки c алкоголем. Вино. Виски. Самогон. Одна. Вторая. Третья… — A теперь – пей. Поросячьи глаза расширились от ужаса, офицер дернулся, когда Марко, ловко содрав зубами пробку, опрокинул в воронку бутылку вина. Темно-красная субстанция, закручиваясь по спирали, тут же исчезала, a Марко все лил и лил. Он увидел, как в испуганных глазах медленно, по капле, исчезает надежда выжить. Он увидел, как попытки вырваться вдруг прекратились. Алкоголь уничтожил страх. Алкоголь растворил в себе панику. — Пей. Марко открыл виски и принялся вливать его в воронку. Золотистый, как солнце и мед, пряный напиток исчезал, сразу же проваливаясь в мерзкий бездонный желудок. — Пей до дна, у меня еще шесть литров, — рассмеялся Марко и, перевернув виски, отсалютовал офицеру полупустой бутылкой, — за ваш упокой, господин полицейский. Марко сделал глоток. Алкоголь был приятен на вкус и на запах. Терпко-сладкий, горчащий и дымный. Это вовсе не то дешевое пойло, что осталось на полу в казарме рядовых. Офицер начал задыхаться. Он издавал странные клокочущие звуки, воронка то и дело наполнялась смесью виски и вина, поднимавшейся из спазмирующего желудка. На его лбу, шее и руках взбухли, проступая через кожу, толстые синие вены, он бешено вращал глазами и пытался кричать. — O, я полагаю, вы ходите еще рюмочку? Марко снова принялся вливать алкоголь. Третья бутылка. Четвертая. Пятая. Все вразнобой, в мешанину. Он c остервенением тряс над воронкой сосуды, опустошая их в офицера полиции. Холодный расчет убийства сменился горячечным жаром мести. — Пей-пей, ублюдок. Офицер уже давно перестал дергаться, он потерял сознание. Белки глаз влажно блестели из-под полузакрытых век, огромный живот изредка вздымался вверх. Последняя бутылка. Последние вдохи. Алкогольная кома. Марко выдернул зонд из желудка и аккуратно убрал его туда, где и нашел – в ящик стола. Скорее всего, офицеры часто практиковали процедуры промывания, чтобы наутро быть немного трезвей. Марко выждал для верности еще полчаса, вслушиваясь в затихающий ветер за окном, вдыхая душный запах перегара в воздухе, ожидая, когда его жертва наконец перестанет дышать. — Лежи остывай. Ни колыбельной для тебя, ни чести в твоей смерти. Марко отвязал труп от стула, грузное тело упало на пол. Он миновал стол и распахнул окно. Наслаждением показался глоток свежего влажного воздуха, сладостным взгляду был загорающийся над крышами алый рассвет. Музыкой в ушах запел восточный ветер.

═══○◊○══○◊○═══

— …как это… да… напился… у себя… в кабинете… лежит… да он же гипертоник… Свет. Яркий. Режущий. Болезненный. Мерзкий. Борис надвинул одеяло на глаза. Не хотелось слышать. Не хотелось видеть. Все произошедшее казалось страшным сном. A в голове, против воли, все крутились и крутились строчки детской колыбельной o мертвом разведчике. — …ужас какой… раньше-то он вообще не пил… c бутылкой его видел последний раз лет десять назад…. Хитч, отойди… да не путайтесь вы под ногами… выносите его… Хлопнула дверь. В ушах зазвенело. В висках начала гулко пульсировать боль. Это Марло пришел. Его можно узнать по шагам. Но Борис не хотел его видеть. Он хотел, чтобы все прекратилось. Чтобы не бросало в холод. Чтобы не бросало в жар. Чтобы огромная двухъярусная кровать перестала кружиться, словно гироскоп. — Борис… — кровать скрипнула, когда Марло присел на край, — …сегодня утром Розенберга нашли… ну того жирного, из архива… он на полу лежал, a вокруг – бутылки пустые. Говорят, допился до чертей. A ты вчера тоже пьяный пришел. Вы там.. вместе… того… Тихий глухой звук. Это Марло щелкнул себя по шее, обозначая пьянку. — Но у тебя алиби железное… тот ведь на рассвете почти откинулся… Он, конечно, мерзкий был мужик, да и слухи про него жуткие ходили… Хитч рассказывала… Внутри похолодело. Нервы натянулись канатами. Тело забила странная дрожь. Мертв. В ту же ночь умер. Или убит? Борис съежился. Стало холодно. Тревожно. Жутко. Он вспомнил прошедшую ночь. Стыд. Страх. Отвращение. Борис и сам желал если не смерти офицеру, то отмщения. Он уверял самого себя в том, что справедливости нет. Никто не поверит, никто не спасет. Но где-то внутри, глубоко-глубоко, там, куда не добралась грязь чужих рук и чернота боли, он надеялся, что кто-нибудь поймет. И сделает вдруг так, как должно быть. Так, как есть сейчас. Офицер мертв. И Борис косвенно виновен в его смерти. Виновен в том, что попросил документы. В том, что расплатился за них телом. Память снова и снова возвращала его на тот холодный гладкий стол. Кожа фантомно помнила липкие потные ладони. Сквозь запах перегара во рту все еще пробивался мерзкий вкус чужой спермы. Но ярче всего в памяти сохранились другие руки. Ледяные пальцы в скользких мокрых перчатках. Мертвая черная кожа, мягкая и гладкая. Россыпь веснушек на смугло-сером лице. Неживой огонь светло-карего глаза. И голос спокойный, плавный, мягкий. — Марко… — Я Марло. — Марко Ботт. Это он. Сделал. Марло выдохнул. Тихо, раздраженно. — Я вчера, когда вернулся, еще час убирал тут за тобой. Марко Ботт – это парень из Троста. Он же умер давно, я читал документы… ну те, которые ты сильно заблевал. — Он призрак. — Нет никаких призраков, Борис. Человек либо жив, либо мертв. Никаких пограничных состояний, никакой суперпозиции. Либо труп, либо не труп. A Марко Ботт – труп, причем уже сгоревший. Мертвый он. Борис чуть приспустил одеяло. В словах Марло был разум. Здравый смысл, которого так не хватало. Мертвецы не едят варенье. Мертвецы не поют колыбельных. Мертвецы не убивают офицеров. — Он живой.