Живой

— Убивать людей – нехорошо, — назидательно произнес Кенни. — Зато чертовски весело, — улыбнулся Марко, прихлебывая дорогое вино из эмалированной жестяной кружки. Кенни было сложно скрыть свою гордость. Марко вернулся домой под утро, a через пару часов пришла новость o том, что офицер полиции скончался от алкогольного отравления. По широкому хищному оскалу, исказившему черты округлого лица воспитанника, Кенни понял, что это его рук дело. И, разумеется, ни улик, ни сомнений в том, что смерть офицера – просто случайность. Ну перепил, ну c кем не бывает. — И как ты его? — Зондом в желудок вливал, — голос Марко звучал буднично, словно они погоду обсуждали, — хотя я бы его тельце выкрал. Пули для нового устройства надо бы опробовать, a он жирный – промахнуться сложно. — Да ну, еще жиром зальет… a у меня… шляпа новая, между прочим, — Кенни отмахнулся, — ты лучше скажи, чем он тебе насолил? — Да парня того трахнул, — Марко старался держать тон непринужденной беседы, но Кенни четко отследил, как тот чуть изменился в лице. Улыбка на мгновение перестала быть саркастичной, взгляд единственного глаза на короткий миг вспыхнул какой-то странной потаенной нежностью. Нет, правду говорят – не скрыть любви и кашля. — A ты бы сам его хотел, да? – рассмеялся Кенни, — a тут… сорвали цветочек, раздолбили дуплишко, растянули тугое колечко мышц… Кто опоздал – тот не успел. Марко рассмеялся над шуткой. Деланно, неискренне, наигранно. Кенни понял, что попал в цель со своим оскорблением. Там, где уже не должно ничего болеть, где должна быть пустота и ветер, заскреблось что-то маленькое, уродливое и тревожное. Его Марко, его гордость, воспитанник, названный сын, холодный и расчетливый убийца и технический гений, разрабатывающий огнестрельный привод… влюбился. И ладно бы, было там в этом… как его.. Борисе… хоть что-то цепкое, интересное, яркое. Так нет же… серенький мышонок. Невзрачный, тихий, глаза без блеска. Пресмыкающееся, да и только. Нельзя такому отдавать своего Марко. Любовь, как смерть, преображает личность. Зажигает глаза, ускоряет сердце, сбивает дыхание. И захватывает все естество целиком. Забирается под кожу, въедается в волосы, всасывается в кровь. Не вытравить, не выбить, не изжить, пока сама не отпустит. Кенни помнил это чувство. Сладко-горькое, болезненно приятное. Оно – словно тяжелый недуг, превращало людей в тупых и беспомощных животных. Любить нельзя. Опасно для общего дела. В голову Кенни вдруг закралась мысль об убийстве этого парня. Но он понимал, что будет только хуже. Начнутся страдания, а с ними и разработки огнестрельного привода сорвутся. Пока Марко еще работает целыми днями, вдохновленный своим новым чувством. Но потом, Кенни знал, неизбежно наступит разочарование. Ощущения духовного полета сменятся тягостным чувством безответности. Этот полицейский – пустой. Он не сможет дать Марко ничего, кроме своего тела. — Не вздумай серьезно крутить c ним. Трахни да забудь, — посоветовал Кенни, — любовь эта всякая опасна. Она делает нас уязвимыми, привязанными, слабыми… живыми делает. Марко прикрыл глаз, взял со стола сигару и, щелкнув зажигалкой, шумно затянулся. — Поздно… я уже… живой… — выдохнув сизый дымок, тихо ответил он.

═══○◊○══○◊○═══

В комнате было душно и темно. Воздуха почти не осталось. Как будто весь кислород Борис раздышал в одиночку за те десять минут, что погас свет. И надо было выбраться наружу. Из жаркого и влажного плена одеяла. Чтобы босыми ногами протопать к окну. Распахнуть его. И дышать снова. Марло опять дежурный. Обходил казармы, трубил отбой. Его шаги и голос недавно смолкли где-то в конце коридора. A c улицы веяло прохладой и дождем. Сладко. Пряно. Чем дольше Борис стоял у окна, тем сильнее тянуло наружу. Туда, в густую черноту безлунного неба. Ему казалось, что стоит только встать на подоконник, как легкий восточный ветер подхватит его. Унесет. Развеет. Растворит. Пальцы уже вцепились в оконные рамы. Руки уже подтягивали тело вперед и вверх. Босые ноги уже наступили на холодный и скользкий ливневый откос. Одним большим шагом, минуя узкий деревянный подоконник. Борис вдохнул. Он хотел бы o чем-то подумать. Хоть o чем-нибудь. O плохом или хорошем. O живом или мертвом. Но вокруг него была только глухая пустота. Беспросветная. Черная. Жуткая. Она всосала в себя свет, звук, мысли… и незримо, ласково и нежно тянула тело в темноту двора. Борис медленно развернулся спиной к черной ночи. Лицом к душной комнате, к мягкой кровати. Он закрыл глаза, силясь вспомнить o том, что его волновало c утра. Ничего. Провал. Тупик. Ветер. Ночь. Как будто никогда ничего не было. Ни хорошего. Ни плохого. Только тьма и ветер по обнаженным плечам. Борис сделал шаг назад. Спиной в окно. Лицом к небу. Захват. Рывок. Удар o мягкое чужое тело. Звон натяжения тросов. И руки в холодных перчатках змеями обвивают поперек груди, сдавливая ребра до отчаянного хрипа. — Я не одобряю самоубийств. Они повисли, сцепившись, под острым углом к зданию. — Марко Ботт… Борис спиной чувствовал сквозь ткань своей майки, как глухо и быстро колотится сердце в чужой груди. Он ощущал кожей шеи горячее и рваное дыхание. Сквозь холод мертвой выделанной кожи перчатки он чувствовал жар тонких пальцев. Марко не призрак. Он просто живой. Почему? Скольжение рук вдоль тела. Выдох. — … вы убили офицера полиции. — Ви убии афисеря паиции! – неожиданно зло и громко передразнил Марко. Хамство. Шок. Обида. — Отпустите меня. Немедленно. — Второй этаж. Переломаете ноги. Но так уж и быть, господин полицейский…. Отпущу. Рывок вниз. Доли секунды падения. Короткий громкий вскрик и снова рывок. За обе руки, плечевыми суставами навыворот. Голова закружилась. Ноги нащупали сырую грязь двора. Ухмыляющийся Марко бесшумно завис рядом вниз головой. Красивый. Сумасшедший. Неизвестный. — Зачем вы делаете это со мной? Почему я? — Затем я делаю это c вами. Потому что вы. Можно вытерпеть все. Отстраниться. Закрыться. Не думать. Не чувствовать. Но внутри все крепче и крепче натягивается стальной канат. Все явнее становится тупая боль слева в груди. Сейчас сердце расколотит ребра. Вырвется наружу. Вывернет наизнанку все тело. Больное алое месиво. — Почему… вы… вообще есть? Здесь… зачем… за что… Марко ловко кувыркнулся на тросах. Ослабил натяжение. Встал на землю. У него странный привод. Без лезвий, без кейсов. C другими тросами. — Что это… за штука… на вас? — Рядовой в семейниках, вы слишком много вопросов задаете. Действительно. Спрашивать глупо. Все ведь понятно. Все давно ясно. Прозрачно. Все карты открыты. Только почему-то молчать очень сложно. Хочется задеть. Прорваться сквозь всю одежду, сквозь кожу, сквозь броню ироничного хамства. Дорваться до самой души. До сердца. Живого и теплого. — Почему бы вам не заткнуться, мистер Ботт? — Почему бы вам не заткнуть меня, мистер Фойльнер? — Убийца. — Тупица. Оскорбление вместо поцелуя. Удар вместо ласки. Целенаправленный. Прямо под ребра. Словно действительно хотел прорваться рукой туда, в горячее живое нутро. И выдернуть прочь всю эту желчь и мерзость, которой так полон этот живой мертвый. — Отличный… удар… мистер Фойльнер… я вижу, в вас осталось немного огня… Я то думал… вы давно мертвый, только по ошибке продолжаете… уф… дышать. — Сволочь. — Холодильник, — разгибаясь, прошептал Марко. Единственный глаз блеснул в темноте янтарным огнем. — Теперь моя очередь бить. Удар. Рывок. Полет. Свист ветра в ушах. Звон тросов в приводе. Летящий, как пощечины, в лицо, влажный от дождя тяжелый воздух. Борис не сразу решился открыть глаза. Его швыряло из стороны в сторону. Тело то перехватывали рукой поперек, то отпускали в свободное падение затем, чтобы поймать у самой земли. Внизу пролетали, сливаясь в одно яркое пятно, светло-желтые квадраты городских окон. Он увидел свое отражение в черном глянце луж на мостовой. Краем глаза уловил слабые отблески фонарей на рябой поверхности реки. Он летел над городом. Они летели. И дух захватывало от этого странного ощущения полного доверия. Тепло объятий. Зябкость ночи. Свет фонарей. Темнота переулков. Падение вверх. Взлет вниз. Глиссирование против течения. Сегодня ночью никто не умрет. Руки убийцы слишком нежные. Дыхание мертвеца слишком горячее. Голова шла кругом от яркой пестроты ночного города. Борис не сразу понял, что они уже на крыше казармы. Облетели и, сделав крюк, вернулись. Он стоял, c трудом удерживаясь босыми ногами на покатой черепичной крыше и опираясь спиной на… Призрака. Убийцу. Мертвеца. Хама. Социопата… Которого очень хотелось избить. Потому что только так он понимал прикосновения. — Марко… Борис откинулся назад, притерся спиной. Пригрелся. И вспыхнул. Словно по венам бежал керосин, a кто-то нечаянно поднес зажжённую спичку. Борис не думал, что вообще когда-нибудь испытает еще раз пьянящее чувство возбуждения. Ему казалось, что отрезали. Отбили. Выдрали. И не захочется ничего больше. Никогда. Никого. Нет. Хотелось. Без робости. Без стыда. Нагло. Жгуче. Борис осторожно взял Марко за руку и потянул его ладонь вниз по своему животу. Туда, где пылает. Давит. Пульсирует. — …потрогайте меня… Сейчас же. Не просьба. Приказ. Нахальный. Откровенный. Требовательный. — Тррррогаю, — промурлыкал Марко и… ткнул Бориса пальцем в живот. — Ниже… — Ниже потыкать? A вас, сэр, что, недостаточно тыкали в офицерских казармах на столе? Фраза – как хлесткий удар по лицу. Больно. Мерзко. Борис задохнулся. Он не нашел, что ответить. Не смог парировать. Горькая липкая масса забила горло комом. Мешала дышать. Мешала говорить. Он задыхался от непонимания. Его то манили, то отталкивали. Обливали контрастным душем противоречивых чувств. — Я…. Не могу понять… вы меня ненавидите… или… — Или. Снова полет. Короткий, точный. Прямо в раскрытое настежь окно, грязными ногами на скользкий дощатый пол. — Спите, маленький солдат, — шепнул в ухо Марко и… растворился где-то за окном, за секунду до того, как двери в комнату открылись. Явился — не простудился. Марло выглядел сонным. Он, прищурившись, критически оглядел соседа по комнате, поскреб бритый затылок и выругался: — Кошкин еж! Я вышел на десять минут, a ты уже стоишь посреди комнаты мокрый, ноги в грязи, стояк трусы дерет. Что вообще происходит c тобой? — Я… Борис блаженно прикрыл глаза. Ему вдруг стало тепло. Словно кто-то заполнил мягким сладким медом всю его пустоту. Грязь на ногах? Стояк? Ночь? Марло? Да хоть Колоссальный титан за окном. Все вдруг перестало волновать. Тепло. Нежно. Приятно. Свободный полет. — …летаю по ночам. — Борис, кончай пить.