"Не дайте им умереть"

Когда мы покидаем приютивший нас дом и начинаем двигаться по направлению к центру, идет снег. Мягкие белые снежинки кружатся в воздухе, затрудняя видимость, мороз щиплет кожу. Мы идем не спеша – времени еще много. И я, ни в силах побороть интерес, украдкой оглядываюсь по сторонам. Чем ближе к центру, тем больше беженцев встречается нам на пути. Люди ковыляют по улицам, тащат на спинах рюкзаки, сумки, ящики и даже сейфы. Хныкают сонные испуганные дети. Из окон домов и из витрин магазинов выглядывают бледные разрисованные лица. А атмосфера вокруг царит напряженная и гнетущая. Не в силах удержаться от соблазна, я протягиваю руку и стискиваю пальцы Гейла. Он отвечает легким пожатием. Я знаю, что ему тоже не нравится происходящее – Солдат Хоторн, который все еще жив в нем, не желает видеть войну с обратной стороны… Когда оказываемся на одной из главных улиц, я впервые вижу миротворцев – они командуют потоком беженцев. Нервозность, витающая в воздухе, нарастает. А когда откуда-то издалека доносятся выстрелы, люди начинают впадать в панику. Кто-то бросается бежать, кто-то плачет. Истошно кричит ребенок. Несмотря на мороз, мне вдруг становится жарко, а к горлу подкатывает тошнота. Я не могу. Не могу… не могу! Мне хочется убежать отсюда, забиться в какой-то угол и разрыдаться. Я больше ни в силах выносить эту боль, этот страх и отчаяние. Я не хочу видеть, как Революция, «наша» Революция, превратила жизнь этих людей в Ад! Гейл крепче сжимает мои пальцы, и паника на мгновение отступает. Мы не можем помочь всем. Мы должны просто сделать то, что собирались. Иначе будет еще хуже. Снова раздаются выстрелы – теперь громче. Затем до нас доносится еще какой-то грохот. По улицам мечутся миротворцы. Кто-то кричит, что повстанцы штурмуют Капитолий. Беженцы вокруг нас начинают паниковать – многие побросали свои вещи и теперь просто мчатся куда-то сломя голову. Нам тоже приходится ускориться. Гейл так сильно сжимает мою руку, что немеют пальцы. Но иначе мы бы уже потеряли друг друга. Впереди, совсем рядом, что-то взрывается. Я вижу облако желтого дыма и слышу истошные вопли. Люди корчатся в дыму, остервенело трут руками лица, и хотя я не понимаю толком, что происходит, мне очень страшно. - Ловушки! – выдыхает Гейл. – Здесь повсюду ловушки. Давай, за мной! Теперь мы бежим мимо толпы, мимо миротворцев, сворачиваем вправо, потом – два раза влево. Гейл знает дорогу – успел выучить наизусть, целыми днями разглядывая карту. Он не собьется даже в таком хаосе. Я бегу рядом, стараясь не смотреть по сторонам – от звуков, которые доносятся отовсюду, и так плохо. Временами накатывает такая чернота, что я понимаю – еще немного, и потеряю сознание. Но усилием воли дурноту удается прогнать, и тогда я снова могу бежать. Площадь перед резиденцией Сноу появляется на нашем пути совершенно неожиданно. Гейл тормозит, и я с разгону ударяюсь носом в его плечо. Останавливаюсь и широко раскрытыми глазами смотрю вокруг. На площади есть люди – много людей. Они снуют туда-сюда, кружат на месте, или просто сидят на земле. Они пришли, чтобы получить укрытие в президентском дворце, но туда до сих пор никто так и не попал. Хватает на площади и миротворцев – они стоят по периметру какого-то странного бетонного сооружения, опоясывающего дворец. Миротворцы не трогают беженцев, но и внутрь не пускают – они выглядят настолько же неподвижными и равнодушными, как колонны, поддерживающие своды резиденции Сноу. На нас с Гейлом никто не обращает внимания. Мы медленно движемся вперед – к непонятному сооружению. И только когда оказываемся на полпути, я вижу, что скрывается внутри него, и замираю, ни в силах пошевелиться. Совсем рядом с дворцом, огражденные бетонной баррикадой, находятся дети. Малыши, ребята постарше и даже подростки. Замерзшие, испуганные, несчастные. Дети, которых Сноу использовал, как живой щит. И которых… - Гейл! – отчаянно шепчу я, даже не замечая, как ногти впиваются в его руку. – Они же… Хоторн смотрит на меня – у него лицо человека, вынужденного терпеть адскую боль. Но головой он качает весьма решительно. - Не сейчас. - Но… - Сунемся сейчас, не сможем помочь никому, - негромко произносит Гейл, сжимая мой локоть. И почти насильно оттаскивает в сторону. – Нам даже подойти не дадут. Я молчу, не отрывая взгляда от бетонной баррикады. Не могу поверить, что этим детям уготована такая судьба. Сноу, выставивший их в качестве щита... Койн, придумавшая какую-то изуверскую военную операцию… И это люди? Это наше правительство? Это те, ради которых повстанцы и миротворцы убивают друг друга? - Мадж! – Гейл говорит тихо, но встряхивает меня за плечи весьма ощутимо. – Соберись, слышишь! Иначе мы вообще никого не спасем. Помоги мне! Оторвав взгляд от бетонного ограждения, я смотрю на него. С трудом удается сконцентрироваться. - Хорошо, умница, - кивает Гейл. – После первого взрыва я буду прорываться туда. Нужно сделать это очень быстро, чтобы успеть обезвредить все бомбы. Будешь меня прикрывать. Я согласно киваю, впитывая каждое его слово. Пустые размышления о том, почему сильные мира сего полностью теряют человечность, сейчас не помогут. Необходимо действовать. Делать то, что мы еще можем. - Бросишь зажигательную смесь, - между тем быстро говорит Гейл, не забывая оглядываться назад, на президентский дворец. – Целься куда-нибудь поближе к миротворцам вон возле того угла. А потом беги. Беги и прячься, поняла? Дальше я сам. Я киваю, прекрасно понимая, что никуда не побегу. Буду прикрывать Гейла столько, сколько понадобится. Мы сделаем это вместе. - На всякий случай, держи пистолет наготове, - продолжает он, серьезно глядя на меня. – Если понадобится, стреляй без разбора. И беги. Я сам о себе позабочусь. Снова киваю, как завороженная глядя в его лицо. Прямой нос, чуть обветренные губы, серые, как грозовое небо, глаза. Каждая черточка так знакома, так дорога мне… И так страшно отвести взгляд. - Мадж, - руки Гейла сжимаются на моих плечах, и он наклоняется ближе, глядя мне прямо в глаза. – Ты сможешь. Я в тебя верю. Я… хочу, чтобы ты выжила. Я в очередной раз киваю, потому что понимаю – стоит раскрыть рот, и я разревусь. А значит, стану бесполезной. Гейл отворачивается и смотрит на дворец. И почти сразу же что-то начинает происходить. Планолет с эмблемой Капитолия, словно из ниоткуда, возникает в небе над резиденцией Президента. Из самолета сыплются парашюты – такие же, как мы привыкли видеть на Голодных Играх. И я не сразу понимаю, что операция началась – ведь планолет был капитолийским… Но как только детские ручонки касаются первых пакетов, гремит сразу несколько взрывов… Гейл срывается с места, словно пружина. Он мчится вперед – к миротворцам, которые уже начинают разбирать баррикаду. А я, помедлив каких-то пару секунд, поспешно бросаю зажигательную смесь. Миротворцы отшатываются. Кто-то начинает высматривать в толпе агрессора. А Гейл с ходу перемахивает заграждение, высота которого не превышает 4 футов. И только я успеваю подумать, что все получилось, как один из миротворцев решительно вскидывает пистолет, целясь ему в спину. Руки действуют куда быстрее, чем голова – я просто выхватываю свое оружие, и стреляю. Пуля врезается в бетон рядом с противником, выбивая острые крошки. Миротворец резко оборачивается ко мне, а я стреляю еще дважды. И снова мимо. Мужчина одним движением вскидывает пистолет. Я инстинктивно отшатываюсь и, наверное, именно это спасает мне жизнь. Сильный удар в грудь сбивает с ног, а мгновением позже я ощущаю обжигающую боль. Правая рука мгновенно перестает слушаться, при каждом вдохе в груди что-то хлюпает. Я сжимаю пистолет в левой ладони и лихорадочно ищу пальцами курок. Оружие почему-то выскальзывает. А миротворец, собирающийся убить меня, забыв обо всем остальном, направляется сюда. И я, продолжая отчаянно стискивать свое практически бесполезное оружие, сама не замечаю, как улыбаюсь. Потому что он так и не выстрелил в Гейла. Курок удается нажать с третей попытки, но эта пуля проходит метрах в двадцати от миротворца. Я понимаю, что могу случайно подстрелить кого-то другого, бросаю оружие и, зарываясь здоровой рукой в снег, пытаюсь отползти в сторону. Снег подо мной быстро краснеет, перед глазами все кружится. И когда миротворец пинком переворачивает меня на спину, я уже не могу сопротивляться. Просто смотрю на него и молюсь только об одном – чтобы Гейл успел. Мужчина небрежно вскидывает пистолет, и я прикладываю огромные усилия, чтобы не зажмуриться. Взрыва нет. Еще нет. Но я не знаю, когда именно он должен был произойти – время тянется, как резиновое. Миротворец делает шаг вперед, а потом… падает навзничь. И из шеи его торчит стрела. - Гейл… - шепчу я, чувствуя во рту металлический привкус крови и абсолютно забывая о том, что у Гейла лука не было. На месте мертвого миротворца вдруг появляется стройная капитолийка в черном плаще. Капитолийка с луком. Не иначе, бред моего больного сознания… Но вот она наклоняется и отнимает ото рта шарф. У нее почти безумные глаза, лицо грязное, а волосы растрепались. И все-таки я не могу ее не узнать. - Китнисс… - Мадж?.. – недоверчиво переспрашивает подруга, а потом резко опускается на колени рядом со мной. – Я думала, мне показалось. Китнисс осторожно приподнимает мою голову, но удерживает, когда я собираюсь сесть. - Ты что? Подожди! Но мне нужно видеть. Я просто обязана… Молча высвобождаюсь из рук подруги, не отрывая взгляда от суеты вокруг заграждения. Гейл там, и взрыва еще не было. Но… В пролом, образованный миротворцами, начинают протискиваться люди в белой форме и с чемоданчиками в руках. Медики повстанцев. Бедняги, которых Койн решила принести в жертву. Китнисс смотрит туда же, куда и я, и ее лоб прорезает морщинка. - Прим? – недоверчиво переспрашивает подруга, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Там Прим! Она вскакивает на ноги и бросается вперед. Я хочу позвать ее, остановить, но язык уже не слушается. В голове бьет молот, правая часть груди горит, а сознание путается. Из последних сил приподнимаюсь на локтях, чтобы видеть, как Прим укутывает своей курткой одного из выживших детей. Как незнакомый молодой парень склоняется над другим. Как Китнисс бежит сквозь толпу, отчаянно выкрикивая одно и то же имя… Взрывов больше нет. Их нет, когда повстанцы начинают штурмовать площадь. Когда стреляют миротворцы. Когда медики грузят в планолет раненых. Но и Гейла нет. Сколько бы я ни вглядывалась в лица людей, его не видно. А сознание уже уплывает, и голос, которым я зову его, похож скорее на сдавленный хрип. Никто не отзывается. Никто не приходит. Ледяной холод сковывает тело. Я больше ничего не вижу и не чувствую. Проваливаюсь в забытье почти с удовольствием. Гейл был прав – у нас получилось. Жаль только, что нас больше нет…