Богатый Принц и бедная Дюймовочка

Предчувствие смерти, как это ни странно, Возникло в подкорке моей, постоянно Беззвучьем растёт в голове окаянной. Я жду твоей смерти, но как это странно. Разбросан по тактам, по нотам, по грифу Жизни и смерти крутой поединок. Памяти слепки — лишь признак кончины, Не сыграна ль вами роль первопричины?.. Светлана Сурганова и Оркестр

Коридор… Коридор… Коридор… Один… Второй… Третий… Они вереницей проносились вместе с событиями, как на кинопленке. В памяти всплывали смутные моменты из прошлого: печальные и грустные, радостные и счастливые… Девушка была без сознания, но вся жизнь замелькала перед глазами. В мгновение ока она пережила ее заново, будто знала наверняка, что шансы вновь открыть глаза после очередного кошмара ничтожно малы. — Мы ее теряем! — эхом раздался чей-то незнакомый громкий голос в голове. — Доктор! Нужна срочная пересадка сердца! Мы не сможем… — за ним последовало женское взволнованное восклицание. Голоса бессмысленно повторялись и повторялись, болезненно отражаясь в мыслях. А тем временем возникшие неожиданно воспоминания начала кислотой разъедать какая-то белая жидкость. Она вольно и быстро растекалась по картинкам прошлого, накрывая их волной и обесцвечивая, жадно пожирая девственной белизной. Раздался сокрушительный хлопок, и кто-то справа крикнул: «Я могу! Берите мое сердце!». В стесненной болью груди слабо отозвалось собственное едва живое сердце, отравленное ядом такого обманчивого и такого опасного белого порошка и многочисленным количеством таблеток снотворного под названием «барбитураты». Прожорливая белизна на секунду отступилась, будто задумалась, и продолжила стремительно поглощать все то, что вспоминалось. «Тебе показалось», — шепнул кто-то прямо в воспаленном сознании. — Берите! — отчаянный вопль ударился о стены. — Она… Она должна выжить! Я… — Молодой человек! — оборвал резко мужской голос, принадлежащий далеко не молодому мужчине. — Поберегите ваше доброе сердце. Оно вам еще не раз пригодится, уж поверьте мне. — Покиньте помещение, пожалуйста! — прикрикнул кто-то с другой стороны. Все голоса, до поры до времени различимые, неожиданно смешались в какую-то кашу и явили из себя целую какофонию сокрушающих звуков. Даже белизна с аппетитом яблочной плодожорки не решилась перекусить ими. Девушка продолжала слышать каждый шорох вокруг себя. — Сделайте все! — этот надрывной крик невозможно было спутать с другими. — Доктор! Все возможное! Умоляю вас! Обещайте!.. Ответ остался неясным, вне границ сознания. Он растворился, растаял, не дойдя до ушей, угодив в лапы взявшейся за него голодной белизне. Девушка провалилась в пустоту.

* * *

В пустом коридоре жалобно моргали лампочки. В окно неустанно стучался ливневый дождь, и протяжно, с болью изгнанного из родной стаи волка завывал ветер, будто пронзенный копьями молний. Прямо над голой с перерывом в пару-тройку минут грохотал злой, яростный гром, и за его раскатами уже не слышен был тот шум, который рождался за закрытой дверью реанимационной и который заставлял все существо напрягаться в диком, присущем животному, страхе. Чего же ты так боишься, Коха?.. Парень слегка задрожал, вздрогнув от неожиданности, и поднял взгляд. Не послышалось. — М… Ма… ма… — похолодевшие в волнении уста чуть дернулись. — Что… Откинувшись назад, он спиной прислонился к холодной стене, выкрашенной в омерзительный бледный зеленый цвет, и накрыл запотевшей ладонью уставшие глаза. Вот кого он совершенно не ожидал увидеть, так это ее. — Коха… — Комэй видел то ужасное состояние, характерное человеку, услышавшему страшный приговор врачей, и сейчас его любимому младшему брату. Он хотел бросить все к чертям, подойти к нему и просто, по-человечески поддержать хотя бы добрым словом, однако цель его прибытия напомнила о себе в тот самый момент, когда Рен-старший был готов сделать желаемое действительным. — Твоя мать очень настаивала на встречу с тобой, поэтому… — Комэй деликатно кашлянул в кулак, стараясь более не поддаваться неуместным порывам; Коха машинально, будто робот, повернул голову в его сторону и скользнул по нему измученным неизвестностью и переживаниями взглядом. — Госпожа Каая, у вас десять минут. Пожалуйста, не задерживайтесь. Два крепких мужчины в черных костюмах отпустили женщину, — та тут же присела рядом с сыном, — развернулись и ушли, печатая шаг. — Коха… — старший брат все же не смог иначе и сказал то, что так желало сорваться с его уст, перед своим уходом. — Ты наш сильный младший брат. Держись. — Мэй… — слабо позвал Коха; тот остановился, но не обернулся, боясь не совладать со своими эмоциями. — Пожалуйста… Не говори ничего Эну… Скажи ему, что Мельволия умерла от передозировки… Мэй… — Да. Конечно. Если ты просишь… — ответил Комэй и скривился: произнесенные слова показались ему неискренними. — Спасибо, братец Мэй, — прошептал ему вслед Коха, провожая утомленным, но благодарным взглядом, и в его макушку, примяв взъерошенные волосы, что-то мягко уткнулось. — Прости, что вот так, сыночек… Эти уроды опять меня спеленали, — пробормотала слегка расстроено мать и шумно втянула родной аромат. — Когда сдохну, уверена, мой злобный дух будет досаждать им до конца их жалкой жизни. — Зачем ты здесь?.. — вяло, без инициативы поинтересовался Коха, и взглядом зацепился за смирительную рубашку, в которую его мать и впрямь «запеленали», лишив возможности свободно двигать руками. Судя по всему, встречи с сыном она добивалась чересчур яростно. — Понимаешь, Коха, сыночек… — начала женщина осторожно: парню даже показалось, что его мать сейчас действительно разумна. — Мне нужно тебе кое-что сказать, пока не поздно. Ненавижу опаздывать!.. Она наклонилась, неловко чертыхнувшись, и, приблизив свое лицо к его уху, что-то вкрадчиво, еле слышно шепнула. Коха пожалел о том, что имеет отличный слух. — Не может… быть! — вскричал он и вцепился в плечи матери побелевшими ладонями, которые все это время держал стиснутыми в кулаки. — Ты не можешь! Так просто… Так глупо… Не можешь, ты слышишь меня?! Мать слабо улыбнулась. Но не улыбкой, а оскалом. Победный, полубезумный оскал, чье значение он знал слишком хорошо. Она что-то задумала, и эта мысль мелькнула в ее горящих алых глазах, столь похожих на его. И неудивительно… — Ты прав, мой мальчик, мой драгоценный сыночек… Это ужасно глупо: сдохнуть, как корабельная крыса, спрыгнувшая с тонущей посудины, но не сумевшая доплыть до берега, — женщина печально понурила голову, осознавая безвыходность своего положения. — Но твоя мама не хочет так идиотски подыхать, понимаешь, сыночек? В знак подтверждения парень немощно кивнул, боясь услышать от нее то, что навязчивой мыслью крутилось в голове. Будто бы зная наверняка или прочтя его мысли, женщина вдруг сменила тему и невзначай спросила: — О какой девушке вы говорили? Что с ней? — Ты слышала, — Коха медленно сник и с силой, какой-то даже злобой вцепился в свои вихры. — Она умрет! Умрет! Если… Они не позволили мне… Чертов старик!.. — Если — что? Коха не заметил, как выложил всю подноготную, все то, что было на сердце и на душе. Все. Абсолютно все. В минуты отчаяния ему было просто некогда следить за словами. — Кто она для тебя? — выждав немного, тихо поинтересовалась мать. — Она дорога моему маленькому сыночку?.. — Мама… Пожалуйста… — с трудом выдавил Коха, уронив лицо в ладони. Женщина не успела спросить, в чем дело: отведенное ей время вышло, и за ней вскоре вернулись сопровождающие. — Пойдемте, госпожа Каая, — мягко произнес Комэй и помог женщине встать. — Нам пора. — Иду, — нехотя ответила она и, изловчившись, поцеловала любимого сына в взмокший лоб, но тот даже не шевельнулся. Он не сразу среагировал и на внезапно распахнувшуюся дверь, и на доктора, который стал напротив него. — Прости меня, сынок, — промолвил сухими губами седой доктор. — Прости… Мы сделали все, что зависело от нас… Ноги неожиданно подняли Коху и понесли в операционную. Никто не препятствовал, — наблюдавший за всем персонал лишь понимающе покачивал головой и сочувствующе вздыхал, — поэтому парень ворвался в помещение и, оказавшись посреди, мгновенно бросился к лежащей на кушетке девушке. Будто обезумевший, он с горькой яростью оборвал все провода, соединявшие исстрадавшееся тельце с аппаратом жизнеобеспечения, и, впившись пальцами в края кушетки, припал к нему горящей от адской боли грудью, где отчаянно, судорожно билось сердце. Будто распятый. Будто лебедь, склонившийся над погибшей лебедушкой, над единственной любимой. — Дюймовочка… Дюймовочка, ты же слышишь меня?.. — не прекращал спрашивать Коха. — Слышишь?.. Маленькая дурочка… Не притворяйся! Слышишь?! Не притворяйся… Он что-то кричал, срываясь, не слыша собственного крика, оглушенный приговором смерти, звал бессознательную по имени. Потом резко хватал ее за хрупкие плечи, зачем-то тряс, целовал бледные, как полотно, щеки, проклинал за то, что ушла когда-то, за детскую наивность… — Она мертва? — вдруг спросила Каая, незаметно подкравшись к доктору. Она должна была давно уйти, но Комэй не имел права мешать ей. Он и не хотел. Не сейчас. Доктор, который застыл в распахнутых настежь дверях и, сжав губы в тонкую линию, наблюдал за стенаниями в конец отчаявшегося парня, с трудом заставил себя кивнуть. — Почему вы не спасли ее? — Каая продолжала спокойно задавать вопросы, но вдруг и в ее груди что-то защемило. Боль, отчаяние, горечь утраты… Все то, что испытывал сейчас ее сын, словно передалось ей. Через минуту она уже кричала на доктора, силясь освободить руки, чтобы ударить его. — Te… — практически неощутимый, резкий и мимолетный вдох, не взволновавший привычно грудь, — amo*… К… — быстрый выдох и новый, шумный вдох, которому суждено было оборваться. — Что?.. — Коха обомлел. На какой-то жалкий миг ему послышалось, что Мельволия, эта несчастная девочка, которую во всеуслышание объявили мертвой, что-то сказала. Каая прекратила недавно начавшуюся на нервной почве истерику, а доктор с ужасом и неподдельным удивлением посмотрел на свою пациентку, не веря собственным ушам. — Быстро! — закричал он рыдавшим рядом молодым медсестрам. — Подключить к аппарату жизнеобеспечения!.. Остервенело вырывавшегося Коху силком отцепили от Мельволии, подавшей слабые признаки жизни, и потащили к выходу. — Шприц! Срочно несите метадон! — Не надо, доктор! — вскричала Каая. — Девочка умрет! Ей больно! Ее сердечко… Сердечко! Вслед за Кохой за двери собирались выставить и его мать, охваченную новым приступом истерии, и выставили бы, если бы она не умудрилась вырваться, оттоптав своим сопровождающим ноги. — Ей нужно сердечко… — сказала Каая, подойдя к врачу, ожидавшему свои инструменты. — Я скоро все равно умру… Поэтому, пока жива, хочу хоть что-то сделать… Для сына… Доктор делал вид, что внимательно слушает и лишь кивал в знак согласия, одновременно с этим натягивая перчатки, глядя на женщину, как на полоумную. Та же, словно не замечая этого, продолжала: — Я такая отвратительная мать… — Она громко шмыгнула носом. — Пожалуйста… Дай мне шанс спасти эту маленькую девочку… — Вы хотите, чтобы мы пересадили ваше сердце ей? — внезапно догадался врач. — Нет! Мама! — истошно завопил Коха, дергаясь в руках державших его санитаров. — Не надо! Нет!!! — Да, — уверенно подтвердила Каая. — Но… — старик открыл рот с целью возразить, как его неожиданно для всех перебил напомнивший о себе Комэй: — Я разберусь с официальной частью, не беспокойтесь. У нас нет времени на это. Делайте, что от вас требуется! — И ты туда же! Братец Мэй! — не унимался Коха. — Вы сумасшедшие! Она… Она мертва, идиоты! Мертва! Мама! Женщина повернулась на зов и подошла к сыну. С благоговением, бескрайней нежностью и светлым теплом, свойственной лишь матери, взглянув на него, она сказала лишь четыре слова: — Я люблю тебя, сыночек… — Четыре последних в ее жизни слова, и ее сразу увели. — Мама! Мама! Не-е-ет! — хрипя, издал страшный крик Коха. Крик смертельно раненого зверя, который прозвучал эхом ей в спину, но она только ласково, добро улыбнулась на прощанье, и ее силуэт исчез в глубине коридора. — Мама… Мамочка… — пробормотал он, ослабевая, и из глаз брызнули слезы, которые было просто невозможно больше сдерживать. Ноги стали ватными, веки налились свинцом, потяжелели… Ему вкололи успокоительное и, когда он потерял сознание, отнесли в свободную палату, подальше отсюда. Его брат, да и сам доктор, были не в силах и дальше наблюдать за его мучительными, болезненными страданиями, поэтому решили, что так будет лучше для него. Завтра он спокойно проснется и все узнает, а сейчас предстояла долгая и изнурительная борьба за столь хрупкую жизнь одной юной девушки, опасно балансирующей на грани жизни и смерти — тонкой грани двух совершенно разных миров.