Богатый Принц и бедная Дюймовочка

…И чудно так на них глядела, Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело… Ф. И. Тютчев

Серое, слегка мрачное воскресное утро. Странное утро для такого дня недели, как воскресенье, не правда ли? В воскресенье воскрес Иисус Христос, и этот день по праву можно назвать светлейшим из всех дней человечества. Но только не сегодняшнее воскресенье. Всю ночь Кохе снился страшный сон. Он метался по постели, силясь проснуться, вырваться из когтей прекрасного, но коварного Морфея. На протяжении ночи ему вкалывали успокоительное, и к рассвету врачи просто накачали его им, будто каким-то наркотиком. Говорят, валериана, например, вызывает небольшое привыкание. Употребляя ее все чаще, трудно успокоиться самостоятельно. Кажется, что все так легко: накапал себе немного в чайную ложечку, выпил — и проблем как ни бывало. У Кохи была свой собственный вид валерианы. Он не такой, как те, к которым мы привыкли. Он живой. Наверное. Если повезло… Если чужое сердце пожелает биться в ее груди. Господь однажды воскрес. Воскреснешь ли ты, Мельволия Пандер?.. Этот громкий, твердый голос судьи эхом разнесся по сознанию, проникая даже на его задворки. Губы произвольно зашевелились, словно начали читать молитву, двигаясь машинально, вторя услышанному голосу, подражая ему во всех, даже самых незначительных мелочах. Коха проснулся от собственного крика, который расколол его сновидение надвое, и тот разлетелся осколками, со жгучей болью врезаясь в стенки сознания, оставляя после себя неприятный осадок. Голова была готова взорваться от давления. Рука стянула какую-то белую мантию с тела, укрытого ею, как лепестком белоснежной розы. Плащаница?.. Увы. Фата, что прикрывала искаженное болью лицо молодой невесты. Фата, что поклали в стальной гроб, обитый черным бархатом, в знак прощания. В знак памяти о земной жизни. Чтобы душа, уходя, уносила свое прошлое с собой и несла его, как бремя, оглядываясь назад, на покинутое ею грешное тело. Фата упала к ногам, и в белой пустоте раздался истошный, надрывной вопль. Во сне. Где-то в голове. Когда крик повторился наяву, Коха вскочил с постели. Широко распахнув глаза и глубоко, часто дыша, он лихорадочным, судорожным взором обвел помещение. Все предстало перед ним в черно-бело-красных цветах. Как во сне. В этот момент он не помнил не то что собственного имени, а даже себя. Рывком поднявшись с кровати, Коха бросился на выход. «Найди невесту», — стучало в воспаленных висках. Он не знал, куда бежит, но почему-то был уверен, что не ошибется. Необходимо сорвать фату с невесты прежде, чем она дойдет до алтаря, ведомая нелюбимым женихом. Что-то крупное и далеко не мягкое встало на пути. Коха налетел на него с разбега и едва не свалил с ног. — Коха! — прозвучал совсем рядом знакомый голос, и постепенно парень начал приходить в себя: мертвая хватка царителя сновидений ослабевала, а сам сон уже выглядел, как ему и подобает, просто плохим сном. — Фата! — закричал Коха, тормоша брата за шиворот, и исытал приступ неприсущего человеку испуга — он не узнал своего голоса. Он его не слышал. В ушах звенели слова того невидимого судьи из ночного кошмара, и ему казалось, что он одержим. Что его устами глаголит он. Неизвестный, невидимый невооруженному глазу и оттого столь ужасающий. — Спокойно, Коха, спокойно, это я. Комэй. Коха проморгался. В глазах отчего-то рябило, хотя в коридоре не было света: его освещали проникавшие сюда через окна солнечные лучи. — Что… — выдохнул он сипло, и старший брат, видя невменяемое состояние младшего, пояснил: — Все будет хорошо, Коха, — ласково, успокаивающе произнес Комэй и мягко похлопал его по плечу. — Ничего не будет хорошо, господин Рен, если мы не сделаем то, ради чего приехали в эту страну, — в их беседу вмешался какой-то мужчина в черном классическом костюме смокинге. Доселе он стоял как-то позади и был незаметен за Комэем, но тут вдруг решил показаться. Коха видел его впервые, как и людей, что шли им навстречу. Десять человек, не меньше. И все незнакомые. — Это он! — вскричал неожиданно Коха, тряся рукой, которой указывал на мужчину. — Он! Этот голос!.. — Коха, успокойся, это Ли Чен, — Комэй схватил брата, порывавшегося с криками и кулаками наброситься на незнакомца, за руку. — Он и его люди приехали из Коу. Их послал наш отец, чтобы… — Что? — переспросил Коха; кажется, он понемногу успокаивался, когда его держали за руку. — Чтобы что? — Они помогут организовать похороны, — стиснув зубы, ответил Комэй спустя минуту. Ему не хотелось цеплять за больное, напоминать о вчерашнем, однако был вынужден это сделать. — Похороны?.. Комэй утвердительно кивнул, и эстафету принял незнакомец, которого представили как Ли Чена. — Ваша мать, — осторожно, подбирая слова, начал мужчина, — скончалась вчера. Поразительная женщина. Ушла из жизни с улыбкой на губах. Наверное, у нее была нелегкая судьба… — Он продолжал что-то говорить, заставляя Комэя переводить напряженный взгляд с него на брата и обратно. Упоминание о вчерашнем могло сильно повлиять на и без того нестабильное состояние младшего брата. Он пережил слишком много потрясений всего за один вечер. Найти и потерять ту, которая за какой-то жалкий год запала прямо в смятенную душу, попрощаться с горячо любимой матерью — единственным по-настоящему родным человеком. Много. Чрезвычайно много. Настолько, что в сердце до сих пор щемило, жгло и жалобно ныло. —…хоронить здесь, — вернувшись из своих мыслей в реальность, Коха услышал уже обрывок конечной фразы, — в Сиене. Комэй перевел взгляд на брата, готовясь к возможному срыву последнего. Воспоминания были более чем болезненными. — Да, — на удивление спокойно ответил Коха и тяжко, будто нес на груди стокилограммовый груз, вздохнул. — Если так нужно, пусть здесь… — Коха?.. — Я в порядке, — Коха выдавил из себя жалкое подобие улыбки. — Правда. Все хорошо, Мэй. — Ты так просто… — Комэй не договорил. — Да, — отрезал Коха и развернулся к брату спиной; казалось, он хотел что-то спрятать, скрыть от чужих глаз. — Мне все равно. «Все равно?..» — повторилось в мыслях у немного ошарашенного Комэя. — «Все равно…» Ты врешь, Коха. Врешь самому себе, в то время как боль съедает тебя изнутри, а безумие агонии нарастает, желая вырваться наружу. — Погоди, Коха! — крикнул Комэй ему вслед, и тот, остановившись, обернулся. — Я же обещал… Разобраться с документами. Все в этой папке. — Спасибо, братец Мэй. — Уголки тонких губ слегка дрогнули, изо всех сил стараясь показать благодарную улыбку, которой в очередной раз не суждено было удасться. — Я пойду. Взяв папку с бумагами, Коха зашагал прочь по коридору, освещенному солнечными лучами, что игриво скользили по светлым стенам и, отражаясь от них, слепили глаза. Комэй провожал его смятенным взглядом: он был и рад, что его младший брат, наконец, повзрослел, и в то же время ему было ужасно жаль, что это произошло так быстро, а они, старшие братья, не сумели оградить его от разочарований и жестокостей взрослой жизни. Жаль, нельзя отмотать ленту времени назад и все исправить…

* * *

— Как она?.. — Она в коме. — Она сможет очнуться? — Не могу сказать точно. Пятьдесят процентов, что она придет в себя и оправится, и столько же процентов, что умрет. — Ясно, — Коха опустил глаза. — Спасибо вам, доктор, за все, что сделали. — Я должен был, — ответил седой врач и сложил руки за спиной. — Страшно, когда умирают люди. Но страшнее смерть молодых людей. — Да, — выдохнул Коха как-то обреченно и протянул врачу папку, переданную Комэем. — Как и обещалось, здесь все документы, а также письменное соглашение на операцию, которую вы провели вчера. Мужчина взял папку в руки и, открыв ее, принялся просматривать бумаги. Соглашение в письменном виде от Рен Кааи, разрешение на проведение операции, свидетельство о рождении и т.п. — Доктор, — прежде чем войти в палату, Коха обратился к врачу. — То, что вы вчера сделали, должно остаться в тайне. Считайте, что ваших врачебных тайн стало на одну больше. — О чем вы? — нахмурившись, уточнил доктор. — Никто не должен знать, что Мельволия Пандер была здесь. По всем документам она мертва, на деле же… А на деле… Кто знает. Посмотрим. — Что ж, думаю, у меня нет другого выхода, — добро улыбнулся старый доктор, — кроме как согласиться с вами. — Спасибо, — бросил Коха через плечо и, открыв двери, зашел в палату. Жалкое зрелище ему пришлось лицезреть. Жалкие, застиранные белые простыня и тонкое одеяло, укрывающее такое же жалкое хрупкое тельце, лежащее на кушетке. Мельволия всегда была худенькой, но только сейчас парень заметил, что она стала совсем худобой, словно скелет, обтянутый человеческой кожей. Некогда милое круглое личико исказили сильно выделяющиеся скулы, придавая лицу нелепую взрослость. Потоптавшись в нерешительности и тихонько закрыв за собой дверь, Коха подошел поближе. Взгляд пал на ее лицо. Жизнерадостный румянец проступал на бледных щеках, губы утратили мертвенную синеву, приняв приятный розовато-персиковый цвет, грудь, волнуемая мерным дыханием, свойственному спящим, то поднималась, то опускалась. Вслед за ней шевелились и провода, которые спускались от груди, от самого сердца, вниз по руке к аппарату жизнеобеспечения. «Совсем как живая», — на миг подумалось Кохе и он тут же помотал головой, словно был не согласен с собственными мыслями. — Ты мертва, Мельволия Пандер, — глядя в лицо девушке прошептал Коха; руки его дернулись, в голове мелькнула нехорошая мысль. — Жить дальше ты будешь уже под другим именем. Вынув из кармана штанов, таких же белых и застиранных, как и больничная сорочка на Мельволии, небольшую коричневую книжицу, объемом не больше двенадцати страниц, Коха аккуратно вложил ее в девичью ладонь и… обомлел. Ладонь была теплой. Даже, нет, — горячей. Приятно горячей, будто уголек. Впервые. Сколько он ее знал, у нее всегда были холодные, будто лед, ладони, но теплое и доброе сердце. Этими руками она не раз успокаивала его буйный, немного странный нрав. А что сейчас? Какой ты будешь, Дюймовочка, если победишь кому?.. «Инес Инганнаморте*…» — мысленно озвучил аловолосый ее новое имя и, не отпуская неподвижной горячей руки, опустился на колени перед кушеткой. — «Победившая смерть…» Жар руки словно сообщился ему. Сначала потеплели руки, после тепло поползло по руке вверх и вспыхнуло в глубине сердца. Боль ли? Любовь ли? О, нет. То, что сжигало его изнутри, именовалось просто — стыдом, отчаянным расканием. После стольких событий, после столь длительного времени Коха, наконец, осознал свою вину. Он был виноват перед ней, поэтому в эти болезненно тянущиеся одна за другой секунды он стоял на коленях, уронив раскрасневшееся лицо в ладони: ее и свою. Ее, сжимающую новую, пока никому неизвестную и оттого пугающую жизнь под чужим именем, с чужим сердцем в груди, с другой судьбой; его, сжимающую ее тонкие, слегка костлявые длинные пальцы и руку, которую придется навсегда отпустить вместе с прошлым. — Ты, Мельволия, мертва, — снова зашептал Коха, касаясь похолодевшими от слез губами нежной, слегка суховатой кожи маленькой девичьей ладошки, которая, он не сомневался, однажды вновь сожмет в своих мягких объятиях руку любимого человека, и пусть это будет не он — неважно; уже неважно. — Но Дюймовочка будет продолжать жить дальше. Одна лишь Дюймовочка… Ни единой фразы после он более не произнес. Да и зачем нужны были какие-то глупые слова, когда они просто неуместны? Они оба знали, в чем виноваты друг перед другом. Он — в том, что заметил ее на том роковом рождественском вечере в праздничном зале. Она — в том, что явилась на тот самый вечер, несмотря на то, что всё и все воспрепятствовали ей. Что это? Рок или фатальное совпадение, что они встретились и в итоге пришли к тому, что ныне видишь ты, читатель? Их встреча — кривая линия, некогда прямая и ровная, судьбы, отраженная на их сцепленных вместе ладонях. Кто же искривил эту линию? Они сами. — Дюймовочка, — пробормотал Коха в ладошку Мельволии, щекоча кожу влажными и прохладными от слез губами, — найди себе принца, который полюбит тебя и увезет туда, где ты никогда не будешь чувствовать себя чужой или бесполезной. Пожалуйста, найди… И забудь все, что ты знала обо мне и моей семье. Так будет лучше… Для всех. Поверь мне. На прощанье он не посмел коснуться ее. Даже не позволил себе убрать привычным движением отросшую челку, ныне падающую на плотно сомкнутые сном глаза, не коснулся ее бледно-персиковых губ, не впустил до боли знакомый аромат молочной карамели в легкие, боясь ощутить вместо него запах антибиотиков и таблеток. Но главное и, пожалуй, самое ужасное — запах смерти… Даже и не думая подниматься с колен, он молил простить его, не слыша собственного голоса, забывшись, однако слыша, ощуща всеми фибрами своей раненой души мерный пульс родного сердца. Молил ее о прощении, будто она являлась великодушной богиней. И являлась: не богиней, но ангелом, который был не менее великодушен. Коха знал, что она простит его, независимо от содеянного. Она всю сознательную жизнь, кажется, только и делала, что прощала. Сокурсников, друга детства, этого подлеца и предателя Нао, который каждый раз пользовался ее добротой и наивностью с целью отнять у нее жизнь. Надо признать, у него это почти получилось. Почти. Пусть он дальше думает, что, накачав наркотой и бросив под своих извращенных людей, бдуто дешевую подстилку, сломал ее, уничтожил, убил и тем самым избавил свою страну от лишних волнений. Пусть думает так и дальше. Ум гения, знающего то, что неведомо охотникам за секретными разработками Магноштадта, не должен никому достаться. Никому. Но отадться справедливости, во благо мира, обязан. — Прощай, Дюймовочка… — Наконец, Коха поднялся с колен и посмотрел на Мельволию последним, действительно последним взглядом. На миг, на какой-то короткий, несущественный миг в голове снова промелкнула та нехорошая мысль, уже посещавшая его ранее. Отсоединить ее от аппарата жизнеобеспечени. Прервать все ее страдания. Руки в очередной раз вздрогнули и в нерешительности, дрожа, потянулись к проводам. Пальцы обвились вокруг них и с силой сжали. Лишь потяни — и ниточка, соединяющая девушку с ее жизнью, с легкостью оборвется. Стоит только потянуть. И рука резко дернулась назад… «Чем тогда ты будешь отличаться от него?..» — ехидным тоном поинтересовался кто-то справедливо, заговоривший в голове незнакомым омерзительным голосом. Коха вздрогнул, будто пораженный током. Пальцы сами по себе разжались, и провода тут же упали обратно на сердце девушки, заставив ту тяжело, шумно вздохнуть и выразить боль на лице. — Дюймовочка… — как безумец, произнес Коха, ноги его вдруг подкосились. Что это было? Короткое помутнение рассудка, потрясенного множественными потерями?.. Коха не понял, что произошло секунду назад, но это его заметно напугало, поэтому он, не оборачиваясь на Дюймовочку, быстрым, дерганным шагом покинул палату, убегая не от нее, но от самого себя. Того себя, который желал убить ее под предлогом облегчить все муки. Вздор! Она должна жить. Должна жить, чтобы выполнить прощальную просьбу того, кто не услышал предсмертного признания, того, кто не заметил слез, омывших ее розовеющие щеки. Должна жить, ведь сказка о богатом Принце и бедной Дюймовочке не закончена. Еще не закончена…

* * *

Всего за какие-то жалкие полчаса ясное, безоблачное сентябрьское небо затянулось сизой дымкой тумана и ковром грозовых туч. Небо серело прямо на глазах, а вдали уже засверкали молнии, где-то звучали отголоски раскатов грома. И снова на землю низвергнулся проливной дождь. Говорят, дождь — это слезы небес. Что ж, если так, то небеса плакали вместе со скорбящими. Долго, горько, с нескрываемой болью, чернея от людского горя, что пришлось созерцать. Делегация из Коу, обещавшая провести похороны надлежащим образом, проводила их в этот пасмурный день. Это должна была быть кремация, как и полагалось, однако что-то пошло не так, и члена семьи Рен хоронили, руководствуясь католическими традициями страны, где все эти события и происходили. Глубокая, непроглядная тьма уже тянула свои жадные руки к опускающемуся в могильную яму гробу, заключая его в смертельные объятия. Заключая человека в нем в вечный плен, хороня его под толстым слоем сырой земли, омытой слезами небес и людей. Столь сильно ли скорбили присутствующие? Да. Те, кто был здесь, наблюдал за тем, как гроб засыпают землей под какие-то неясные, кажущиеся сатанинскими, речи местного священника, несомненно, страдали. Их было всего лишь четверо, не считая тех, кто проводил саму похоронную церемонию. Поджав нижнюю губу, Комэй беспокойно смотрел то на людей, засыпающих могильную яму землей, то на младшего брата, стоящего слишком близко к ее краю, периодически перевод взгляд. Что-то подсказывало ему: случится нечто неприятное. И это случилось. Все это время утиравшая слезы носовым платочком Когьеку опасно чертыхнулась, едва не упав в грязь, уронила мокрый от слез платочек и мгновенно бросилась к брату, упавшему прямо на колени. Снова. Уже второй раз за сегодня. — Коха! Коха, пожалуйста, прекрати! — вопила Когьеку, тщетно пытаясь удержать брата за руки, ведь тот изо всех сил продолжал вырываться. — Коха! Люди вокруг предстали чертями из Преисподней, могила — жерлом вулкана, а гроб — серебряной клеткой с острыми, коварно блестящими шипами, в которой тихо, совсем не сопротивляясь, лежала прекрасная в своем последнем виде женщина. Длинные алые волосы были собраны в сложную прическу из кос, с использованием цветов и лент. В руках, сложенных на груди, она аккуратно держала красный цветок ириса, с какой-то даже нежностью обвив пальцами хрупкий, тонкий стебелек. — Коха! Успокойся! — голоса зазвучали со всех сторон. Успокоиться? Он уже не мог этого сделать. Безумная агония, которую он запер под маской спокойствия, которое от него требовали сейчас окружающие, наконец, нашла выход. Маска треснула пополам и превратилась в белую пыль. Коха кричал, чтобы прекратили засыпать яму, кричал, что они убивают живого человека, совершают непростительное преступление, кричал, что все, кто это делают — прислужники дьявола, и тянул свободную руку вниз, на дно темной и ужасающей могилы, с трудом стараясь дотянуться до невозможного. Дотянуться до той, кто покинул его уже навсегда, отчаянно взывая к ней. — Коха! — истошно вскричала Когьеку, когда его рука, скользкая от дождя, в одно мгновение выскользнула из ее рук. Коха подался вперед, никем неудерживаемый, мнимо свободный. Он был рад свалиться во тьму вслед за матерью, он надеялся, что она не оставит его и заберет с собой в свой последний путь, однако кто-то резко схватил его под руки и бесцеремонно, грубо оттащил от края. — Пусти меня! — вдруг зарычал Коха, озлобившись; его единственный шанс ускользнул прямо из-под носа. — Пусти меня, Джу! Получив от держащего его Джудала не сильный, но ощутимый удар по лицу, Коха не оставил тщетных попыток освободиться. Он не прекращал рыпаться, буквально барахтаясь в грязи, совершенно не обращая на нее внимания, кричать не своим, охрипшим голосом и в сердцах оскорблять всех, кто делал что-то не так, как ему хотелось. Дождь захлестал по лицу, ударяя даже больнее, чем человек, разразился с устрашающей силой, когда могилу, несмотря на погодные условия и крики, наконец закопали. На месте глубокой темной ямы гордо возвысилось метровое надгробие из мрамора. В центре него, в красивой резной рамке из сплава полудрагоценных металлов, находилась фотография покойной. Чуть ниже замысловатым позолоченным курсивом было выведено:

Ren Kaaya 22.06.1966-04.09.2003

Эта надпись стояла перед глазами, вертелась в голове вместе с неустанно повторяющейся, одной и той же мыслью: «Не может быть…». — Коха?.. — недоумевающе вопросил Джудал, не почувствовав больше сопротивления, и отпустил его руки. Коха не ответил. Всеми фибрами своей израненной души он впервые почувствовал, что значит быть одиноким в этом огромном мире, что значит быть чужим среди своих. Мать была единственным надежным человеком, не считая двух старших братьев. Она никогда и ни за что не отвернулась бы от него, от своего сына. Да, она немного не в себе. Да, он постоянно о ней заботился, словно она была маленьким ребенком… Но ведь она любила его, своего единственного сына, несмотря ни на что. Теперь же… Ее не стало. В одно мгновение. А он не успел сказать ей: «прощай». Не успел обнять в последний раз, прижать к ноющему сердцу, которое ныне было готово разорвать его грудь жгучим пламенем горечи. Вдруг что-то теплое и родное накрыло его, словно волной. Обняло за шею, прижало к сердцу так, как он хотел бы прижать мать, уткнулось в плечо и тихо, жалостливо всхлипнуло. — Когьеку… — пробормотал Джудал слегка ошеломленно. Девушка сидела прямо на мокрой, холодной земле, позабыв обо всем на свете. О холоде, о грязи, о дожде, о том, что может простудиться и слечь с температурой… Ей было настолько жаль брата, настолько тяжело просто стоять и смотреть на его стенания, пытаясь казаться сильной, и не плакать, что в какую-то секунду она не выдержала и сделала так, как ей велело сердце. Она обняла исстрадавшегося Коху, крепко-крепко, шепнула ему что-то успокаивающее на ухо и предательски всхлипнула, уткнувшись лцом в его промокший насквозь пиджак. Она уже жалела и его, и его рано ушедшую из жизни мать. Она была готова жалеть весь мир, была готова обнять всякого, кто нуждался в поддержке и не находил ее даже со стороны. — Когьеку… — выдавил Коха хрипло; Когьеку вздрогнула и отпрянула от него. — Не реви, слышишь? А то я тоже… Он вытирал ее слезы, смешанные с дождем, в то время как и по его собственным щекам также побежали слезы. — Ты уже… — поджав губы, тихо ответила Когьеку со слабой, еле заметной улыбкой и провела пальцами по щеке брата, вытирая его безутешные слезы. — Вы сумасшедшие, — вздохнул Джудал, смотря на то, как эти двое, грязные, как поросята, сидят на мокрой земле, не замечая абсолютно никого и ничего вокруг, и пытаются успокоить друг друга. — Наверное, — в один голос ответили Коха и Когьеку и обнялись. — Спасибо, сестрица, — прошептал Коха, уткнувшись в ее мокрые, растрепанные слегка волосы, которые уже давно не составляли прическу. — Всегда пожалуйста, братик, — ответила Когьеку, улыбнувшись ему в плечо. Впервые они оба почувствовали, насколько родны, несмотря на то, что у них общий всего лишь отец. — Спасибо, — повторил брат, высвободив сестру из своих объятий. — Всегда пожалуйста, — неизменно ответила сестра, высвободив, в свою очередь, брата уже из своих объятий. Они оба, помогая друг другу, встали, и он неспешно подошел к свежей могиле. — Мамочка… Они убили тебя? Они убили тебя… — поглаживая скользкую от дождя мраморную поверхность надгробной плиты влажной ладонью, судорожно прошептал Коха и опустился на колени перед могилой. — Мамочка… Он обнял надгробие, прижавшись к плите горячим сердцем, но ответом ему послужили лишь равнодушный могильный холод и гробовое молчание. Она исчезла навсегда, однако исчезла не зря: успев претворить задуманное в реальность, она ушла с победной улыбкой на устах. Игнорируя все уговоры возвращаться обратно домой, Коха почти до полуночи пробыл у могилы. На следующее утро его уже не было там. Следующее утро он встретил в месте, в котором были сочтены дни его любимой матери. Месте, где ото всех подальше, в одиночестве, запирают душевно больных страдальцев. Увы. Наши дни сочтены в мире дураков…