Богатый Принц и бедная Дюймовочка

– Эй, Ромео, че пожрать есть? – встал вопрос с утра пораньше. Но мрачный Ромео, в качестве которого ныне выступал Коха, молча кивнул в сторону холодильника – мол, сам ищи, чего тебе надобно. – Слушай, Коха! Серьезно, у тебя глаза красные. Ты че, плакал, что ли? – даже поглощая наскоро сооруженные бутерброды, не унимался Джудал и с насмешкой добавил, намекая на вчерашние «приключения»: – Хотя, было б отчего! – Нет, я пил, – спокойно ответил он. – Причем с тобой тоже! – Да ладно тебе! – подбадривающе сказал брюнет и похлопал угнетенного по плечу. - Подумаешь, башка болит! Не фиг было вчера столько пить! Надо опохмелиться. Где твоя итальянская козявка?.. – Не знаю... – тихо ответил Коха, пустым взглядом смотря на мятую бумажку в своих руках. – О-о-о! Вижу, дело серьезное! – покосившись на лишнюю макулатуру, произнес Джудал. Коха болезненно скривился. – Не говори так, будто разбираешься в амурных делах! В это время в дверном проеме незаметно для всех материализовалась недавно проснувшаяся Когьеку. А проснулась она, собственно, не по своей воле. – А что случилось? Почему такой шум? – Братца Коху бросила девушка! – издевательски хохотнул Джудал, пробежавшись по строчкам оставленной на память записки, которую забрал у Кохи без его сопротивления. – Правда? – не поверила Когьеку и даже перестала сонно зевать. – А кто она? – А ты подумай! – подзадорил он. – Даю подсказку: она мелкая такая! – Неужто Мельволия? – И, бросив сострадающий взгляд на мрачного брата, выдала знаменитую фразу Станиславского: – Не верю! – А ты попробуй как-нибудь! – хмыкнул Джудал. – И да, раз уж она смылась, приготовь чего-нибудь похавать. Но будущая хозяйка вовсю сочувствовала старшему брату, понимая, что с его самолюбием, не терпящим подобных фокусов от девушек, для него это настоящий стресс. Как ни крути, а в будущем она еще и мамой будет! – Ну, не переживай так, братец Коха, все будет хорошо! – утешительно приговаривала Когьеку. – Вот увидишь, сегодня новую найдешь! Но вместо того, чтобы успокоиться и, как говорится, «излить душу» родственничкам, братец Коха вспыхнул: – Да с чего вы вообще взяли, что она моя девушка?! – И, встав из-за стола, выхватил у Джудала записку, круто развернулся и покинул помещение, в сердцах громко хлопнув дверьми. Недоумевая, Когьеку посмотрела ему вслед, после чего подняла вопрошающий взгляд на Джудала, но тот лишь пожал плечами и ответил, покачав головой: – Ничего не знаю!

***

В институте на занятиях её не было, хотя Коха надеялся до последнего, что Дюймовочка придет и все ему, идиоту, объяснит. Но Дюймовочка, как назло, все не хотела появляться, отчего Коха всерьез задумался, припоминая все свои грешки: как мелкие, так и не очень. Она была не похожа ни на одну из девушек, с которыми он когда-либо встречался, поэтому обмозговать сложившуюся ситуацию стоило. Может, не надо было вот так сразу? Но он же не знал, что надо ей сначала в любви признаваться, замуж звать, а уж потом в постель тащить! Он просто, случайно заметил, с каким восхищением она иногда на него смотрит, поэтому не стал отказывать ни себе, ни ей в удовольствии. А может, она соврала и ей все-таки было больно? Хотя по стонам и не скажешь... А может, ей не понравилось, что он её споил? Так она сама – он только бокальчик придвинул!.. Ломая голову в догадках, Коха совершенно не слушал лектора и всячески отвлекался: то в окно пялится, то на записку перед собой лупится... «Прости... Прости, пожалуйста, Коха, но я не могу... Не могу, понимаешь... И это же всего лишь... Всего лишь секс... Поэтому, прошу, не ищи меня – я не смогу ничего тебе сказать...» – повествовалось в записке. От таких слов сердце болезненно щемило в груди. Она, беззащитная и такая наивная, сидит сейчас в своей жалкой квартирке – вечно холодной, грязной, старой, с обшарпанными стенами... От одного лишь представления столь драматичной картины ему становилось по-настоящему больно. Ему не хватало её, хотя он не собирался признавать этого. Не хватало её смущенного взгляда и улыбки, не хватало уюта, который она принесла с собой, не хватало банального, чистого тепла и вкусного, тонкого запаха молочной карамели, что был присущ лишь ей одной... Может, где-то в глубине души он и испытывал некие трепетные чувства, однако чувства эти были скрытыми и смешанными. Он и сам толком не понимал, что чувствует по отношению к ней: вроде, и жалко, как человека, которого не приняло общество лишь из-за внешности и почти пустого кошелька, и в то же время, вроде, и нравится, как девушка. Может, поэтому она и ушла, не попрощавшись? Знала, что ему необходимо разобраться в самом себе, своих мыслях, чувствах?.. Коха решил подождать. Время шло, а Мельволия никак не появлялась в институте. Уже три дня прошло. И за эти три дня Коха, вопреки просьбе не искать её, решил все выяснить самостоятельно. Он серьезно забеспокоился не просто за нее, но и за сохранность её жизни. По институту вскоре после её необъяснимого исчезновения быстро поползли слухи, что якобы Пандер отчислили из-за ежемесячной неуплаты за учебу. Именно сплетни и дали толчок к его решительным действиям, послужили поводом для того, чтобы заявиться к ней в гости. Да и он вспомнил, что забыл выплатить ей деньги за её работу! После всех занятий в институте Коха позвонил Когьеку и предусмотрительно предупредил, что может задержаться и немного опоздать к ужину, на что та слегка обиженно ответила: «Тогда пойдешь вместе со мной на балет сегодня вечером!» и отключилась. – На балет, так на балет! – вздохнул Коха и, сев в автомобиль, уехал прочь.

* * *

На кривом переулке неблагоприятного района Италии было пустынно, как никогда раньше. Если в прошлый раз здесь хоть незначительная, но жизнь присутствовала, то ныне это место превратилось в настоящее кладбище воспоминаний. Старые двухэтажки совсем осунулись, как исхудалые старушки, забытая богом церквушка, примыкающая к их общему строю, обратилась в прах. Только груда камней и крест, темнеющий на фоне мрачного зимнего неба, давали понять, что за постройка здесь была. Не найдя никого из людей, ни единой души, Коха, огорченный до предела, был готов возвращаться домой в расстроенных чувствах и с пустыми руками. Как же ужасно понимать, что, при всем богатстве, при всей власти, ты не смог ничем помочь несчастной, забитой девушке, которая могла пробиться в люди и получить всеобщее признание с помощью своего острого ума и небывалой гениальности, но которой так не доставало поддержки, крепкого мужского плеча! Коха корил себя за непонимание, за безрассудство, пусть и понимал, что отчасти это не его вина. Если бы не Джудал со своими игрушками – этого вообще бы не было! – Эй, парнишка! – просто окликнул кто-то. Он бы не обернулся, если бы его окликнули на людной улице, ибо так могли кого угодно позвать, но здесь никого, кроме него, не было. – Ты чего такой убитый? Стряслось чего? Перед ним нарисовалась совсем старая бабушка в грязном платочке и засаленной шубе. В правой руке она держала какую-то крепкую палку, на которую, видимо, опиралась при ходьбе, а в левой – сиротский пакет с неясным содержимым. – Можно и так сказать... – неопределенно ответил Коха и пнул носком сапога маленький сугроб. Тот разлетелся на множество маленьких частичек серебристого снега и осыпался на птичек, спокойно клюющих зернышки, непонятно откуда взявшиеся на тропинке посреди зимы. – Так чего случилось? – не унималась сердобольная старушка. – Проведать кого хотел? Молодец! Да только выселили всех... И меня в том числе. Говорят, тут теперь какой-то то ли завод, то ли супермаркет строить будут! Эх, и могилы лишают! Старушка огорченно посмотрела в сторону разрушенной церковки, Коха тоже взглянул на руины... И представил, как несчастная, голодная и холодная Мельволия слоняется сейчас по закоулкам, кутаясь в потертую курточку, в поисках еды, а вслед за ней уныло плетется уставший мальчишка лет пяти... Нет, определенно, так не должно было быть! – Спасибо вам большое! – громко заявил Коха непонятно с чего вдруг и всунул недоумевающей старушке купюру в несколько сотен евро. – Вот, купите, что вам нужно и, пожалуйста, не бойтесь – людей хоронить обязаны соответствующе! – А ты не здешний, мальчик?.. – прищурившись, спросила старушка, но Коха уже мчался к своему автомобилю, поэтому лишь кротко ответил: – Неважно! – И Феррари плавно тронулась с места.

* * *

Искать пропавшую Дюймовочку Коха решил на просторах всемирной паутины – такой же витиеватой, как и обычная паутина. Он, прихватив со стола пару пирожных, купленных вчера, оккупировал диван и прочно засел за ноутбуком, выйдя в Интернет. Дав пару объявлений на самых крупных социальных сетях, где был зарегистрирован, Коха принялся ждать, убивая время излюбленными пироженками, которые ему, между прочим, как модели, запрещались категорически, чтобы не терял форму. Это и заметил Джудал, доселе недвижным морским скатом валявшийся на также диване и без интереса смотря какой-то унылый канал. – Не жри так много, иначе в боках сильнее поправишься! – Хочеф фказать, фто я толфтый? – понял Коха по-своему, лениво пережевывая пироженку. – Я хочу сказать, чтобы ты проглотил уже это и объяснил мне, какого хрена я должен тащиться с вами на танцы-шманцы каких-то там гусынь-анорексичек! – схватив его за набитые, как у запасливого хомяка, щеки, объяснил Джудал и принялся растягивать их. Коха чудом не выплюнул содержимое своего рта прямо на него. В зале вовремя появилась сестра. – Не говори так! – поставив руки в боки, не согласилась она. – Балет – это изящное искусство! Это красиво! – Жареные гусыни тоже, между прочим, красиво! – флегматично отозвался он и, прочистив ушной проход мизинцем, мягко намекнул, указав на фартук на ней: – И вкусно! Поэтому я бы не отказался отведать сейчас румяного цыпленка или курочку! – Вот и ешь сам себя! – гордо заявила Когьеку и исчезла на кухне, вернувшись к прерванному занятию. Пару минут парни после ухода Когьеку парни сидели в полном безмолвии и, периодически вздыхая от скуки, тупо пялились в экран телевизора. – Сообщение! – услышав долгожданное «бип!», радостно провозгласил Коха и схватился за отставленный в сторону ноутбук. Джудал был вынужден пристроиться позади и заглядывать ему через плечо, дабы увидеть и прочесть то сообщение, что ввело в замешательство Коху. – «Ищу девушку. Зовут Мельволия Пандер. Особые приметы: низкого роста, светловолосая»... – прочитал Джудал первое, что попалось. – Так это не то! Ага!.. И тоже, прочтя новое сообщение, впал в ступор, ибо на экране жирным шрифтом, черным по белому было написано: «Не ищи её. Никогда!». Отправителем был парень под ником Нао Хольцман. Фамилия явно немецкая. Тогда какого он пишет ответ к теме, в которой ясно пишется обращение к проживающим в Италии, а не в Германии! Какое он дело имеет?.. – Джудал, ты туп и ограничен! – фыркнул Коха на его доводы. – Если мы не итальянцы, это еще не значит, что мы не можем проживать в Италии! То же и с этим немцем! – Давай, напиши ему! – Джудал проигнорировал колкости в свой адрес и пихнул Коху локтем в бок. – Я плохо немецкий знаю… – замялся Коха, не собираясь иметь никакого дела с иностранными придурками, которые еще и шизофреники! – Пиши «Warum?» и отправляй! Давай, живее! – подначивал Джудал. – Мне же интересно, блин! – Пишу, пишу… – уныло отозвался Коха и набрал предложенное сообщение, после чего отправил. – А что я написал? – Ты написал вопрос, – парировал Джудал. – Спросил, почему. – Угу. Ожидание ответа длилось недолго. Через пару секунд на экране ноутбука высветилось новое сообщение и, что удивительно, оно было написано не на немецком! – А он точно немец? – засомневался Коха и подозрительно прищурился, глядя на Джудала. – Еще спроси, почему ты такой идиот, – хмыкнул тот в ответ. – Он для тебя специально на итальянском пишет! – Какой дружелюбный нашелся! – желчно произнес Коха и прочел сообщение, из которого следовало два вывода: у Дюймовочки все же есть парень и не такая уж она и бедная! Свой вывод, третий, сделал и Джудал. – А ты у нас, оказывается, простофиля, братец Коха! – Молчи, селедка африканская! – Повелся на ее невинное личико и убогую квартирку, а она тебя обокрала! – решительно заявил брюнет. – Не правда! – не согласился Коха и по-детски надул губки. – Я сам видел, где она живет! – И как? Джакузи нашел? – язвительно поинтересовался Джудал. – Бип! Бип! – запищал ноутбук. Парни бросились читать новое сообщение. «Она не желает тебя видеть» – было сказано в нем. Джудал присвистнул. – М-да! Связался с местной мафией! – выдал он. – Он не из мафии. Наверно, тоже какой-нибудь сыночек богатого бизнесмена из Германии, – рассудил Коха, накрутив на указательный палец прядь волос. – Эй! Джудал-чан, братец Коха! – позвала Когьеку из коридора. – Мы опоздаем на балет, если вы не поторопитесь! Лениво отлепив свои тушки от мягкой поверхности дивана, названные Джудал-чан и братец Коха выключили телевизор, отставили ноутбук в сторону и помчались переодеваться – никому не хотелось слушать истерики эмоциональной девушки. – Давай я завяжу? – видя, как старший брат мучается с галстуком, предложила Когьеку. – А мне? – обиделся обделенный пупс – Джудал. – А у тебя готовый, – отмахнулась она легко и принялась умело завязывать брату галстук. – Ну вот, теперь видно, что цивилизованный человек! – А до этого я был обезьяной из теории Дарвина, что ли? – невесело усмехнулся Коха, поправляя воротник пиджака. – Я не об этом. Просто на балет нужно одеваться соответствующе! – Дык мы ж не выступать там будем вместе с твоими гусынями… – ехидно вставил брюнет, натягивая куртку. – Да ну вас! – обиделась Когьеку в конец, и под веселый смех парней вышла из квартиры первой. – Ну, не обижайся, Когьеку! – крикнули они ей вслед, сбегая вниз по лестнице.

* * *

Сердце отзывалось болью при одном лишь движении. При легком взмахе рук, при повороте. Она понимала, что поступила неправильно, знала, но ничего поделать с собой не могла. Она помнила и не могла забыть, кто помог ей, кто бескорыстно выделил средства для того, чтобы сейчас она свободно кружилась в танце в зале знаменитого хореографического клуба. – Восхитительно! Браво, Мельволия! – восхищенно восклицал темноволосый парень, награждая юную танцовщицу бурными аплодисментами. – Спасибо, Нао, – неуверенно улыбнулась польщенная Мельволия и совершила элегантный реверанс.

* * *

Репетиция закончилась. Все готовились к предстоящему концерту, который обещал быть грандиозным. Хореограф Тереза Гратис в этом году переживала знаменательную дату: она должна была выпустить очередных учениц или, как она привыкла говорить, «своих лебедушек», в свободное небо. Она была весьма взволнованна, и это проявлялось в ее поведении. – Девочки, выступите на бис, чтоб к вашим ногам летели целые букеты! – приговаривала она, кружа рядом с каждой из учениц и подстрекая гримеров и костюмеров, чтобы работали активнее и старательнее. Мельволия, наверно, волновалась не меньше своего мастера. Из рук у нее все выпадало от переполняющих ее чувств. Все три дня репетиций она была дерганая, как на иголках, нервная и слишком напряженная. И вот настал звездный момент выйти на сцену и показать все, чему ты научилась за шесть долгих лет!..

* * *

– Джудал-чан! Перестань ковыряться в носу, это неприлично! – шипела Когьеку, постоянно ударяя невоспитанного Джудала по рукам, чтобы прекращал показывать, насколько он отвратителен и бескультурен. – Мне скучно! И здесь нет попкорна! – жаловался Джудал в ответ. – Это тебе не кино! И даже не театр! – возмущалась Когьеку, отбирая у него пачку вредных чипсов, которые он пытался предложить молчаливому Кохе, сидевшему рядом настоящим привидением. – Блин, ну харэ уже убиваться! – воскликнул Джудал, да так громко, что на него все присутствующие обернулись. – Смотреть противно! Когьеку пристыжено покраснела и попыталась заткнуть неугомонного друга, чтобы не привлекал ненужное внимание и не позорил ее и брата. Однако, как только представление подошло к скорому антракту, всеобщее внимание привлек уже сам брат. Он первым ушился куда-то, сказав, что в буфет. – И булочек прихвати! – крикнул ему вслед Джудал. А Кохе было не до того. Ему стало плохо. Нет, душевно плохо. Какая-то мерзкая дрянь, забравшаяся в душу, словно поедала его изнутри. Ему просто необходимо было уйти ото всех и посидеть в тишине, один на один с самим собой. И он, даже после окончания антракта, остался стоять у зеркала, смотря на свое отражение, в мужском туалете. Сердце мгновенно остановилось на несколько секунд, в виски ударила кровь и запульсировала. Невозможно думать ни о чем – голова закружилась. Сердце тихо екнуло, когда под многочисленные аплодисменты на сцену выплыла миниатюрная балерина. Она так легко двигалась в такт нежной музыке, будто была невесома. Коху бросило в жар, и он схватился за воротник пиджака, не отрывая застывшего в удивлении взгляда от сцены. На сцене, совершая изящное балетное па, была она. Светловолосая Дюймовочка с янтарными глазами, издали показавшаяся ему хрупким, чудесным белоснежным лебедем. Снежно-белое платье, облегающее точеную талию, казалось, соткано из множества нитей шелкопряда, тончайших паутинок, а золотая нашивка на груди блестела в блеклом свете. Он потерял счет времени и не знал, сколько минут стоит вот так – глупо и комично. Пришел в себя лишь по окончанию выступления, когда Джудал начал трясти его и взбудоражено орать нечто вроде «Ты видал?! Там эта… эта… твоя козявка!», когда на сцену, к ногам юной балерины падали цветы. Коха видал. И прийти в себя не мог. Увиденное сотрясло его внутренний мир. Если бы он знал, что она такая талантливая, то дал бы больше денег на ее неуверенное продвижение вперед! – Братец Коха, а ты куда? – крикнула Когьеку вслед убегающему брату. – Я скоро! – ответил он и скрылся из виду.

* * *

Последние три дня Мельволию одолевали противоречия. Зачем и почему нужно было уходить тогда?.. Она не знала. Просто... Испугалась?.. Возможно. С каждым днем забываться в танце становилось все сложнее и сложнее. Каждый легкий шаг отзывался колющей болью в сердце. У нее, кажется, началась настоящая жизнь. Но в один миг, обретя все, – дом, верных друзей, радость, смех – она это все разрушила собственными руками. Все только наладилось и вновь рухнуло... Она старалась изо всех сил. Погружалась с головой в домашние заботы и хобби, работала часами напролет... И все равно – воспоминания. Каждый раз, беря тряпку в руки или надевая защитные перчатки, она вспоминала, как хозяйничала на кухне у сокурсника, как поддерживала порядок в его просторной квартире... А что осталось?.. На память ему она оставила пять пушистиков – котят, которых привезла с собой. А себе? Ничего. Лишь щепетильные воспоминания, да безжизненный взгляд, какой сейчас отражался в зеркале в гримерной. – Я не могу ничего сказать вам... – прошептала Мельволия, касаясь кончиками пальцев холодного зеркального стекла, – но, надеюсь, вы все поймете сами... Даже ты, Коха. Даже ты, Джудал... Она не чувствовала холода. Стекло было для нее никаким, без оттенка тепла. У нее такие же холодные ладони и безразличный взгляд. – Рад, что ты не подвержена звездной болезни, Мельволия, – сказал знакомый голос позади. Она прикрыла глаза и убрала руку от зеркала, плавно повернулась к вошедшему. – Да, – выдохнула Мельволия, – ты прав, Нао. – Поздравляю с великолепным выступлением! – с чувством произнес Нао и вручил юной балерине букет цветов. Насыщенно-желтых, ярких, как солнце, которого ей так не хватало в жизни. Её любимые цветы... Цветы, утерявшие свой аромат для нее... Мельволия выдавила жалкое подобие улыбки и тихо поблагодарила: – Спасибо тебе большое. Лучший друг, друг детства Нао заметил её переживания, но промолчал. Мельволия была в некоторой степени благодарна ему за это. Она благодарна ему и многим за все то, что они для нее сделали... – Домой?.. – кротко спросил он спустя минуту молчания. – Нет. Прости, но я еще ненадолго задержусь... Хочу попрощаться с маэстро Терезой, – слабо, виновато улыбнулась она в ответ. – Понимаю. – Нао кивнул и, сказав, что позвонит, как она будет готова возвращаться домой, покинул гримерную. Повисла тяжелая тишина – весомая и поэтому с силой давящая на хрупкие плечи. Забито ссутулившись, Мельволия принялась не спеша переодеваться. Свой первый и последний костюм для балета она решила оставить. На память. Преподавательнице, что была так добра и ласкова к ней. – Пора, наверное, взрослеть, – прошептала она вслух свои мысли, убирая платье в платиновый шкаф к остальным костюмам. Дверь жалобно заскрипела, послышались тихие шаги. Мельволия отложила в сторону дела и с опущенной головой пошла закрывать дверь, которая, как ей показалось, открылась сама по себе. Её остановило что-то теплое и мягкое, с чем она столкнулась лбом. Внутри что-то предательски екнуло, и она подняла безразличный взгляд. Теплые светло-алые глаза, наполненные жизнью, но такие невозмутимые, смотрели на нее сверху вниз. По спине пробежался холодок – единственный, что она ощутила за все время. Она долго вглядывалась в знакомые до боли черты лица, таяла в этих глазах цвета спеющей малины, смотря на него и не моргая... И почувствовала, как сама наполняется былой жизнью. Казалось, на время он забыл, как правильно дышать. Сердце словно замерло, боясь спугнуть эту боязливую птичку. Губы не слушались, как бы ни пытался он что-то вымолвить. Мысли спутались в большой клубок ниток, руки ослабли... Его глаза видели только смятенный, однако радостный и заметно оживившийся взгляд её янтарных глаз... Белоснежные цветы упали к их ногам, обдав мелкими росинками деревянную поверхность пола. Они вцепились в друг друга так, словно стояли на краю пропасти и могли упасть в любую минут. Вперили взгляды друг в друга. Мельволия не успела сообразить в какую же секунду оказалась в его теплых, столь долгожданных, объятиях. В душе она почувствовала невероятную легкость, будто парила бабочкой над поляной, а на заледеневших губах чужие уста – такие же теплые и мягкие. Она ничего не понимала и не силилась объяснять ни свое, ни его поведение в сложившейся ситуации. Она, правда, скучала. Скучала по всем этим его бесшабашным выходкам и непредсказуемым фокусам, скучала по его странным друзьям, скучала даже по экзотичному, до сих пор непривычному аромату, живущему у него в квартире и исходящего от него. Такой тонкий, сладкий запах, манящий своими загадочностью и таинством... Он все еще молчал, пальцами перебирая серебристо-фиолетовые пряди, гладя по шелковистым волосам и вдыхая их родной аромат... Аромат молочной карамели. Он не любил молоко, но не в таком сочетании. Она из тех, о ком можно сказать «небо цвета молока»... Простота, невинность и необыкновение привлекали его, будто магнитом. Он целовал её ледяные губы, бледноватые щеки, длинные и тонкие, как у пианиста, пальцы, холодные ладони... Он хотел подарить ей тепло... Показать, что рядом с ним она в безопасности. – Коха... – пробормотала, как во сне, Мельволия и щекой поласкалась об его плечо, до которого доставала лишь на носочках. – Я ску... – Коха осекся на полуслове. – Мы скучали по тебе, Дюймовочка. Возвращайся. Пожалуйста... Он впервые просил кого-то о чем-то. Впервые кто-то рядом не делал так, как он хотел. В сердце больно кольнуло. Мельволия поджала нижнюю губу, прикусив её в попытке заглушить подступившие слезы, застывшие в глазах. – Коха, я не могу, – ответила она как можно решительнее. – Прости, не могу... Ничего... И попыталась отстраниться, однако посерьезневший Коха поймал её за запястья и вновь прижал к себе, не выпуская. – Можешь ничего мне не говорить и не объяснять. Просто вернись, – твердо сказал он. – Я не могу! – чуть не крича, произнесла Мельволия и резко вырвалась. Прозрачные капли бесшумно упали на пол и разбились на сотни маленьких капелек, встретившись с твердой поверхностью. Метр и целая пропасть, невидимая для всех, разделили их по разные берега одной реки. Они безмолвно смотрели друг на друга, слушая свои мысли и необъяснимо быстро бьющиеся сердца. – Почему? – задал он типичный для ситуации вопрос. – Не знаю... – пожала она плечами. – Скажи мне свой e-mail! – требовательно заявил он. – У меня его нет... – Мельволия поежилась, чувствуя натиск со стороны. – Дай мне свой номер! – потребовал Коха. – Не могу... ...На мгновение в светло-малиновых глазах сверкнула нехорошая искра. Мельволия поняла значение сего знака и заранее приготовилась к худшему. – Я не могу... – робко подала голос Мельволия, увеличивая расстояние между ними. – Не можешь... – повторил Коха ровным и тихим голосом и перешел в наступление, не спеша подходя к ней. Такая интонация напугала её больше, нежели крики и угрозы. – Не могу... – С каждым последующим повторением одной и той же фразы она теряла уверенность. – Отличненько. Он резко подался вперед, – Мельволия отшатнулась назад и напоролась на угол туалетного столика, свалив с него флакончик с духами, – сжал острый подбородок, вынуждая смотреть на него, и практически в губы прошептал: – ...Ты все равно от меня не сбежишь, Дюймовочка. Я узнаю все! Мельволия с ужасом отшатнулась. Поняла, что натворила и в какие неприятности вляпалась... Поджав нижнюю губу, немного кровоточащую после его жадного поцелуя, она смотрела ему вслед. Как он не спеша уходит, как что-то говорит на прощанье, как дверь за ним закрывается... Она стояла, приложив к губам пальцы, и смотрела, не в силах что-либо вымолвить...

* * *

– Братец Коха, почему ты так быстро едешь? – не унималась Когьеку. Она то и дело протискивала голову между передних сидений, смотрела на дорогу и задавала один и тот же вопрос, на который ей никто не отвечал. Для Кохи не существовало этого мира. Он не ощущал себя, не видел ничего вокруг, не понимал, что делает... Он лишь чувствовал, как его маленький укромный мирок медленно рушится без недостающего элемента мозаики... – А?.. – Казалось, он вынырнул из своих мыслей, как из воды. – Эй, Ромео, попридержи коней! – сказал Джудал и ткнул пальцем в сторону спидометра, на котором четко видно 160 км/ч. Если бы они ехали по центральной, то наверняка бы уже попали в ближайшую больничку. Но авто катила по почти безлюдной улице, поэтому беспокоиться было не о чем, хотя скорость сбросить все же стоило. – Братец Коха, ты не заболел? – вновь физиономия Когьеку оказалась меж двух передних сидений. – Нет, – односложно ответил Коха и таки сбавил скорость до 60 км/ч. – Точно?.. – Старушка, не донимай! – не вытерпел Джудал и пихнул её обратно на заднее сидение. С визгом сработали тормоза, вишневая авто совершила крутой поворот. Мчащийся грузовик едва не задел их – с трудом удалось избежать столкновения. – Ах ты ж! Твою налево! – из Джудала, в отличие от Кохи, пребывающем во флегматично-меланхоличном состоянии, брань так и посыпалась, как и дырявого мешка, отчего воспитанная Когьеку закрыла уши. – Джудал-чан! Не ругайся! – А я и не ругаюсь! – отмахнулся брюнет. – Да хватит уже! – Коха таки не вытерпел. Последующие минуты они ехали в полном безмолвии. Коха сосредоточил все внимание лишь на дорогу, иногда поворачивая баранку руля на поворотах. Джудал, опершись на внутреннюю ручку дверцы, без интереса рассматривал мелькающие за окном пейзажи ночной Италии, в отличие от Когьеку. Та с большим любопытством глазела по сторонам, охала-ахала, восхищаясь архитектурными сооружениями вплоть до подъезда их дома, где они вместе кооперативно поужинали пиццей, наскоро заказанной в ближайшей пиццерии, несмотря на придирки Кохи, что в силу своей деятельности обязывался поддерживать правильное питание и физическую форму. – Знаешь, братец кролик, я лично уверен, что в нашем мире еще пруд пруди сексуальных крольчих, – ностальгическим голосом заметил Джудал между делом, за что схлопотал подзатыльник от рассвирепевшей Когьеку. – Ешь молча! – строго, как воспитательница, сказала она тогда и первой встала из-за стола. И первой она, проснувшись посреди ночью с целью сделать глоточек воды, заметила, как кто-то тайком уходит из квартиры. И она же попыталась остановить этого «кто-то». По непонятным причинам на ум сразу пришел Джудал – любитель посидеть на крыше и полюбоваться звездами. – Джудал-чан, перестань шататься по ночам! Тебя это до добра не доведет!.. Но тот, кого она легкомысленно приняла за Джудала, отдернул руку, не обронив и слова. Лишь в тусклом свете коридора алым блеском отразились огни ночного города. – А?.. – Когьеку непонимающе захлопала ресницами, вопрошающе уставившись на брата. – Коха? А ты куда? – Прогуляться, – небрежно обронил Коха, пытаясь уклониться от дальнейших расспросов. – В такое время?! – Ну, да. Они безмолвно смирили друг друга долгим взглядом, словно пытаясь загипнотизировать и в итоге вместе разойтись по своим комнатам. – Ладно. – Как обычно, первой на уступки пошла Когьеку и отпустила руку брата. – Только недолго. Брат поправил куртку и, бросив через плечо небрежное «к утру вернусь», бесшумно покинул квартиру, оставив Когьеку размышлять над тем, куда и зачем он ушел.