Богатый Принц и бедная Дюймовочка

Солнечные лучи пробились в комнату, извещая о том, что настал новый день. Солнце, выглядывающее из-за штор, слепило глаза, сколько не жмурься. Джудал, сладко зевая, лениво потянулся в постели. Спать в раскладном кресле оказалось не так ужасно, как он себе представлял. Уж лучше, чем на диване в гостиной. Там постоянно шум. И спать не дают. Почесываясь и позевывая, парень сполз с кресла, стянув за собой одеяло, и поплелся в ванную, дабы занять ее первым. Он еще не знал, что за неожиданность ждет его после водных процедур. Успев выяснить отношения с Когьеку, которая сделала ему замечание относительно его внешнего вида и сказала, чтобы впредь по квартире в одних трусах не дефелировал, – здесь же дети! – он пошел на кухню, надеясь найти там вчерашнюю пиццу. Специально же спрятал подальше, чтобы все та же Когьеку не сделала ему очередное замечание и не выкинула ее в мусорное ведро. Толкнув двери плечом, Джудал ввалился на кухню. И застыл на месте при виде Кохи, сидящем за столом в том же виде, в каком Джудал недавно шатался по квартире. Все бы ничего, если бы не одно «но». Белая бумажка, явно непохожая на туалетную бумагу или салфетку, в руке Кохи вызвала у него острый приступ дежавю и непреодолимое желание заорать «Шо, опять?!», подобно деревенскому хохлу, у которого местные гангстеры стырили очередного поросенка. И заорал бы, – его не останавливал даже факт, что дети спят, – да только в другой руке у аловолосого был кусочек его дорогой… пиццы! Той самой, которую он героически спас, едва не погибнув под градом обвинений правильной старушки! – Какого..?! Твою мать!! – И принялся яростно выхватывать последний кусочек. Коха, жующий его драгоценную пиццу, наклонившись к мятой записке с видом пушкинской старухи, оставшейся у разбитого корыта, его не впечатлил и жалости не вызвал, потому борьба была недолгой. – Отдай, козел! – Коха опомнился только после того, как жалкий кусочек уже шел по пищеводу самодовольно ухмыляющегося Джудала. – Последний хлеб отбирает и радуется, – заметила Когьеку нравоучительно и покачала головой, пройдя к брату мимо брюнета. – Что случилось? Когьеку решила, что, раз братишка начал питать нездоровой пищей, которая только Джудалу в пищу и годится, – значит, у него что-то серьезное. – Да-а, у тебя жалкий видок, – поддакнул «захватчик последнего хлеба», смачно облизывая замаслившиеся пальцы. – Она ушла, – шумно втянув воздух, ответил Коха, жмакая в руках несчастную бумажку. Джудал и Когьеку переглянулись, и Джудал спросил: – Кто? – Мельволия. Она вчера ночью приходила. Или мне это приснилось?.. Нет, не могло присниться! Я же вчера не пил… – пробормотал Коха и вдруг вспомнил, что вчера, между прочим, он все-таки пил и, видимо, чуток перебрал лишнего. Джудал открыл рот, чтобы заявить, что ночной визит итальянской козявки, как он самолично ее окрестил, и прилагающееся к нему продолжение – всего лишь плод его эротических фантазий, однако Когьеку вовремя наступила ему на ногу и опередила с вопросом: – Может, тебе просто показалось? – М-м-м… – Коха призадумался и подпер щеку ладонью. – Может быть. Ладно, неважно, все равно мне надо ехать. – Куда? – удивилась Когьеку. – Сегодня же выходной! – Да я не в институт. Я в больницу. Главврач вчера звонил, сказал, что… – Что-то случилось с твоей мамой? – обеспокоенно перебила его Когьеку. – Да, ее перевели под присмотром одного из врачей, – спокойно продолжил Коха, не рассердившись оттого, что ему не дали договорить сразу. – Пищевое отравление. Странно, конечно, это… – Очень странно! – подал голос Джудал, потирая отдавленный Когьеку палец на ноге, сидя на табуретке. – Кому твоя муттер* вдруг понадобилась? Услышав немецкое словечко, аловолосый с подозрением сощурился. – Намекаешь? Джудал пожал плечами: – Просто сказал. – Тебе ничего гладить не надо? – спросила Когьеку у уходящего обратно в спальню брата. – Не, рубашку я не надену! – крикнул тот в ответ и скрылся за дверьми. Про завтрак Когьеку спросить не успела. Наверное, потому завтрак – это завтрак.

* * *

– Рен? Вам в палату триста пятнадцать, – любезно подсказала дежурная врач, которой парень не мог не улыбнуться и, довольный, направился в палату триста пятнадцать, где его, вероятно, уже заждалась мать. Теперь же ждать ей оставалось совсем недолго: буквально через пятнадцать минут пешей прогулки по больнице – и ее дорогой сын стоит напротив двери с номером «315». – Доброе утро, мама, – постучавшись, Коха зашел в палату, принеся с собой небольшой пакет с продуктами, которые лечащий врач разрешил употреблять в пищу. Мать ничего не сказала. Ее светло-малиновые глаза внимательно изучали маленький предмет в руке и незавершенную картину на полу. – Что это? – спросил Коха и, поставив пакет рядом с прикроватной тумбочкой, подошел к матери. Та сидела на полу на ворсистом ковре, склонившись к разбросанным рядом паззлам, которые поглотили все ее внимание, надолго оторвав от внешнего мира. На вопрос ответа тоже не последовало. – Мам?.. Коха невольно начал беспокоиться. Мать вела себя странно, даже более странно, чем обычно. Правда, выглядела она гораздо лучше, нежели в последний его визит, и, видимо, буянила меньше, раз позволили перевести на лечение в обычную больницу. Длинные, слегка вьющиеся волосы цвета фуксии были приведены в идеальный порядок и красиво заплетены в не тугую толстую косу, переброшенную через плечо, ночная сорочка совершенно не мятая, словно ее выгладили. – Почему ты… так поздно? – тихим, ровным голосом спросила Каая и, отложив паззл, который долгое время разглядывала, в сторону, распрямилась, став во весь рост. – Мне было скучно. – Прости, мам, в институте задержался, – ответил Коха, чувствуя себя немного неловко, ведь мать ничего не знала о том, что он работает и практически самостоятельно оплачивает весь курс ее лечения. Она думала, что этим занимается ее бывший муж, который выделял деньги лишь на необходимые для лечения препараты и лекарства, и совершенно не подозревала о том, что после ухудшения ее здоровья он взялся делать наследников пачками. И причем почти все наследники его состояния – внебрачные дети. – Ясно, – на тон тише произнесла мать и села на кровать. Коха присел рядом, на самый край, будто его могли прогнать. – Ты еще не завтракала? – осторожно спросил он, но мать лишь странно покачала головой. – Мне приносили завтрак, – ответила она. – За мной даже ухаживает одна замечательная девочка… Наверное, местная медсестра. Тонкие губы матери впервые за многие годы тронула улыбка. Улыбка была едва уловимой, легкой, зато искренней. Не той странной, ужасающей, какая нападает на нее в очередном приступе. Коха сумел разглядеть это изменение в лице матери и тихо обрадовался в мыслях. Его уже не волновало, кто там за ней присматривал или ухаживал, главное – это положительно сказывалось на ее душевном здоровье. – Но ты… – ее интонация резко понизилась, в ней послышались нотки раздражения. – Где ты шатался?!.. Коха отшатнулся. Что он не так сделал? Что не так сказал? Он мчался сюда, как только мог. Да, вчера не вышло, потому как пришлось выступать в институте, а потом сразу в студию к Тинте на съемку. Он знал, что не виноват, однако корил себя потому, что мать считала его виновным. – Из-за тебя эта бедная девочка бегала, как заведенная! И волновалась, утешала меня тем, что ты скоро приедешь! А ты! – женщина продолжала эмоциональные крики, дополняя их бурной, резкой жестикуляцией. – Ты… не приехал! Несносный мальчишка! Такой же, как твой отец! Коха понял, что это очередной приступ ее болезни, но поделать с собой ничего не мог. Ему было больно и обидно. Обидно, потому что он не хотел быть сыном того, кто является его отцом. Больно, потому что мать пострадала из-за того, кто являлся когда-то ей мужем. Она права. Его отец – ужасный человек. Но если так, почему она когда-то любила его и даже вышла замуж, подарила ребенка? Почему, если все равно была несчастна с ним?.. – Она сама здесь на лечении, а делает все, чтобы я чувствовала себя лучше и не тосковала! – сквозь тяжелые мысли частично пробивался гневный голос матери. – Что делаешь ты?! Ничего! Ты как твой отец! Жгучая боль, полоснувшая щеку, как хлыстом, не привела его в себя, – в голове продолжали пульсировать мысли; Коха лишь смотрел вниз виновато и ошарашенно. – Госпожа! Госпожа Каая! Не надо! Вам нужно успокоиться! Не нервничайте! На шум в палату, видимо, вломилась медсестра, а за ней санитары. Или врач, который обязывался присматривать за психически нездоровой пациенткой. Перед глазами замелькали белоснежные халаты и серые рубашки. В ушах зазвенели женские голоса. Все смешалось в единую смесь неурядицы и суеты. – Ты как?.. От вопроса Коха вдруг опомнился и схватился за покрасневшую щеку, боль в которой он ощутил только сейчас. – Сыночек, любимый мой, прости меня! – запричитала Каая и, всхлипывая, протянула к нему руки. – Мне не стоило сравнивать тебя с твоим отцом, ты совсем другой! Ты мой маленький, беззащитный мальчик… Мать, обняв ошарашенного и недоумевающего сына, продолжала невнятное бормотание. И он не сопротивлялся, когда она пыталась поцеловать его пострадавшую щеку, на которой алым горели отпечатки пальцев ее же руки, как мамы целуют плачущих малышей, если те, играя, случайно поранятся. Он просто не слышал, не разбирал слов… Ее предыдущие слова будто парализовали его. – Госпожа Каая, вам нужно прилечь и отдохнуть, – произнес тихий девичий голос, – ваши паззлы я уберу в тумбочку, они подождут. – Ангелочек мой, не надо их убирать, пускай, – пробормотала женщина, перебирая короткие ярко-малиновые пряди, гладя сына по голове. – Коха, сыночек, ты же поможешь маме потом их сложить?.. – Д-да, – не узнавая собственного голоса, ответил Коха и, отстранившись, поднял взгляд – ему надоело сидеть в одном положении и смотреть в одну точку, созерцая подол чьей-то одежды и худые, стройные ноги в тапках. «Странно, на врача и медсестру непохоже», – пронеслась мысль в его голове. – М… – Коха обескураженно уставился на девушку перед собой. – Мельволия?! Но та лишь кивнула и, жестом попросив его удалиться, взяла лекарства с прикроватной тумбочки и сделала укол женщине, у которой, похоже, случилась истерика. В странных чувствах Коха покинул помещение и сел на скамью у двери. Вслед за ним вышла и девушка, коей почему-то оказалась Дюймовочка. Или ему показалось и он тоже болен?.. – Ты как? – повторила вопрос Дюймовочка и осторожно присела рядом. – Сильно, наверное, досталось… Она приблизила руку к его лицу, но Коха остановил ее, слегка шлепнув по пальцам. – Не трогай, – произнес он как-то угрюмо и отвернулся. – Подожди здесь, я тебе компресс принесу, – сказала Дюймовочка и встала. – Что ты здесь забыла? – вдруг спросил он. – Я? – Мельволия остановилась. – Я… Я заболела… вроде как… – Чем же? Тем, что не хотела лечиться? – с иронией поинтересовался Коха. – Да нет. Так, ерунда, – легкомысленно отмахнулась Мельволия – ей показалось, Коха на нее в обиде за вчерашнее. Он же так старался ей помочь, а она даже лекарство приняла через силу! Коха же в свою очередь пришел к выводу, что она явно чего-то недоговаривает. Ее оправдания выглядели глупо и забавно для правды. – Из-за ерунды тебя положили в больничку, да? Мельволия кивнула и, развернувшись к нему спиной, обронила робко: – Прости, если я тебя чем-то обидела. Я не хотела, честно. – И зашагала прочь, за компрессом для своего пострадавшего сокурсника. Он же остался сидеть, как его и просили. И сидел, никого не трогал, ни на кого не обращая внимания. Да и зачем? Все равно все заняты своими обыденными проблемами. – Что с ней? Как она? – Могло быть и хуже. У Шлиссельгерр острое отравление. То, чем она отравилась, похоже на яд. – Вам удалось выяснить дозу? – Примерно двести миллилитров. От смерти ее спас чай, не поверите! Девушка сказала, что выпила зеленого чая почти литр за пару часов, и это облегчило ее участь. – Обильное питье хорошо при отравлении, не так ли? – Да, вы правы, пожалуй. Диалог был бы не так интересен и не привлек бы внимание заскучавшего Кохи, если бы он не услышал диагноз некоей пациентки под фамилией Шлиссельгерр. Очередное отравление. Это что, заговор? Его мать по той же причине госпитализировали, теперь еще кого-то. Или это просто совпадение?.. – А где она сама? – В палате ее нет, господин Хольцман. «Хольцман?!» – повторилось в мыслях Кохи, и он точно решил, что это не может быть совпадением. – Какие люди, – произнес знакомый голос с акцентом, прозвучав рядом. Повернувшись, Коха увидел доктора, а рядом с ним – Нао Хольцмана. – Давненько не виделись, – голос темноволосого был пропитан ядом, однако Коха настолько привык к ним, что выработал иммунитет ко всяким язвам, всем действующим на нервы. – И лучше бы дальше не виделись, – буркнул он в ответ. – Катись, куда катился, колобок. – Я-то покачусь, тем более что Мельволия, наверное, уже заждалась меня. Кстати, – Нао вдруг остановился и повернулся к нему, – а ты не знаешь случайно, где она? Коха скрипнул зубами: – Случайно нет. – Жаль, – вздохнул Нао, – мне всегда казалось, что принц изгоев должен знать, где искать свой мусор. О! А вот и она! Это было последней каплей его терпения. Если скрытую провокацию он терпел, то на эту повелся. – Повтори-ка, что сказал! – схватив Нао за идеально выглаженный воротник, прошипел Коха. – Терпеть не могу таких ублюдков, как ты. Но темноволосый лишь ухмыльнулся, подняв руки, словно решил сдаться. – Молодой человек! Усмирите свой пыл! – воскликнул доктор и схватил Рена за плечо. – Не нужно превращать больницу в место для драк, иначе мне придется вызвать охрану! – Руки прочь, старик! В свете ламп блеснуло что-то металлическое. Мужчина отпустил его и отошел назад. – Вот так, – переведя острие перочинного ножа на Нао, Коха сильнее сжал его воротник. – Давай, прикончи меня на глазах у свидетелей, – казалось, тот лишь насмехался над ним дальше. – Это лишний раз докажет, что ты хочешь избавиться от знающих о твоих преступлениях людей! – Оу, - губы Кохи тронула странная улыбка, – преступлениях? – Изнасиловал малолетнюю, а потом попытался отравить праздничным подарочком на День влюбленных, – решительно заявил он. – Романтично, не правда ли?.. Острие ножа угрожающе уперлось в шейную артерию. Одно малейшее движение – и брызнет свежая кровь. За спиной послышались крики. Кричал доктор, который доселе пытался остановить парней, и какие-то женские голоса. – Коха! Коха! Не надо! – срываясь, кричал пронзительный голосок, все приближаясь. – Прекрати! – Девушка! Стойте! Вас могут зацепить! – доктор поймал девушку под локоть. – Не лезьте в драку! – Это не драка! Это – безрассудство! – воскликнула она и вырвалась. – Мельволия, не подходи, иначе этот псих зарежет и тебя, – произнес Нао на удивление спокойно, однако девушка продолжала беспрепятственно приближаться. – Он уже пытался тебя убить, слышишь!? Это из-за него ты здесь! – Коха... Коха, не надо, – Мельволия не отступала, понимая, как важно остановить его. Она не знала, что на него нашло, и это пугало ее. – Этот ублюдок... это ты... – в голове Кохи родилась догадка, и эта сумасшедшая догадка запульсировала в его мозгу. – Ты хотел убить ее! В длинном коридоре эхом повторился истошный крик. На пол брызнула кровь. Лезвие рассекло воздух, чиркнуло по бледной коже. Нао отшатнулся назад. Мельволия изо всех сил вцепилась в куртку Кохи, повиснув у него на руке. – Черт... – Нао провел ладонью по щеке и увидел пятна крови на пальцах. Мельволия жалобно всхлипнула и выдавила: – Пожалуйста... не надо... – И осела на пол. На кожаной куртке показалось влажное пятно, и на поверхности заблестели прозрачные и алые капли. Из дрожащей руки выпал нож и, звякнув, упал. Коха коснулся предплечья, словно его ранили, и, поднеся ладонь к лицу, увидел, что она окровавлена. – На выход, молодые люди!! Прибежали охранники и несколько санитаров. Мельволию, сидящую на холодном полу, согнувшись и жалко сжавшись, подняли и поставили на ноги. – Вызовите полицию! – скомандовал доктор, пытаясь выяснить, что случилось с девушкой – на ее сорочке пятном разлилась алая краска. – Ты со мной! Коха не осознавал, что делает, и не давай отчета своим поступкам. Он просто чувствовал, что нужно уводить эту глупую девчонку, нарвавшуюся на нож, от ее дружка, пока тот не начал обвинять его во всех смертных грехах. – Стойте!! Стоять!!! Коха радовался, что в общественных местах нельзя открывать огонь – так бы по ним уже давно стреляли бы. Да и у охранников, должно быть, травматические пистолеты. Завернув за углом, он промчался по коридору мимо дежурного врача – с худой ножки слетел тапочек. Наверное, нужно было аккуратнее нести ее, однако времени на мелочи не было. Позади послышались тяжелый топот десяток ног и крик доктора. Чувствуя себя героем боевика, за которым гонятся преступники, Коха сдернул с себя куртку, набросил ее на подрагивающие плечи Мельволии и выскочил на улицу. В лицо ударил ледяной ветер, полетел колючий снег. Обернувшись на преследователей, он заметил, что его скоро нагонят и, очень рискуя, бросился к своему автомобилю, припаркованному неподалеку, прямо по гололеду. – Коха... – пискнула Мельволия, очутившись в салоне авто, и сильнее прижала руки к груди. – Что, очнулась, спящая красавица? – сев за руль, спросил он и, заведя мотор, нажал на газ. Автомобиль, отчаянно взревев, сорвался с места и выскочил на трассу, где за ними уже никто не гнался. – Что случилось? – задала справедливый вопрос Мельволия спустя пару минут напряженного молчания, прерываемого лишь частым дыханием Коха, недавно удачно сдавшего кросс с препятствиями. – Что, не помнишь, как кинулась спасать своего любимого? – криво усмехнулся Коха. – Любимого? – переспросила Мельволия и тут же вспыхнула. – Он мне не любимый! Он – мой друг! Я должна была... должна была помочь! – Да-а, коне-ечно! – с сарказмом протянул Коха, не отрывая взгляда от дороги. – Какого черта твой друг хочет тебя прикончить? А, фрау Шлиссельгерр? – Откуда ты... – обескураженно выдохнула Мельволия, но задохнулась возмущением. – Двуличная сучка! – сорвалось с губ Кохи, и авто резко остановилась. – Признавайся, что натворила! – Я... я не двуличная! – отчаянно воскликнула Мельволия – такое наглое оскорбление ранило ее до глубины души и одновременно возмутило. – Я... ничего не делала! – Да? А чего ж он тебя травануть пытался? Открыв дверцу автомобиля и впустив холод в салон, Коха потянулся за своей курткой, в которую свободно закуталась миниатюрная Мельволия. – Ну? – он сделал характерный жест, прося свою курточку обратно: все же на улице не март, чтобы в одном свитере гулять. – Я – не двуличная! – со слезами в голосе крикнула Мельволия и, сдернув с плеч куртку, швырнула ее в Коху. – Сучка! – повторил Коха нарочно, чтобы сильнее ее взбесить, выскочил из авто и побежал в супермаркет, около которого они и остановились. Мельволия обиженно взвыла. За что она заслужила такое обращение? За что?! За эту тупую немецкую фамилию? Но она же не виновата в том, что Коха по непонятным причинам так люто ненавидит немцев! Проводив его спину прожигающим, полным обиды взглядом, Мельволия отвернулась, обхватив плечи. В салоне было тепло, однако ей хотелось специально сделать вид несчастной и замерзшей – пусть ему будет стыдно за свои слова. Стыдно, стыдно, стыдно! – Ай! – пикнула она, почувствовав острую боль в руке. Она все еще кровоточила из-за открытой раны, рассекшей мягкую ладонь. Наверное, и впрямь не следовало кидаться на помощь другу, но Мельволия не могла иначе. Это случилось словно на рефлексах. Она и сама не поняла, что сделала, словно ей это приказали. Она только смотрела в эти темно-янтарные глаза, наливающиеся багровым... – Держи! В Мельволию полетели белая пачка чего-то и куртка, еще сохранившая его тепло. Куртка накрыла ее с головой, однако девушка не собиралась выбираться из-под нее, не желая даже видеть ее обладателя, который только и делал, что оскорблял. – В прятки играем?.. – Замолчи, – произнесла Мельволия. – А то что? – хохотнул Коха, но ничего более не успел, как в лицо полетела пачка с неизвестным содержимым. – Дура! – выплюнул Коха и бросил пачку в обратную. – Где спасибо? – За что мне тебя благодарить?! За то, что забрал от нормальных людей?! – срываясь на крик, воскликнула Мельволия и язвительно добавила: – Вот спасибо тебе! Но в голосе ее вновь послышались слезы обиды. Ей было больно слышать оскорбления в свой адрес. И не столько ее волновали оскорбления, сколь тот, кто их произносил. – Не за что! – ответил Коха и схватил ее за окровавленную руку – Мельволия кротко вскрикнула и сжалась, свернувшись в кресле калачиком. – Пусти меня, – уткнувшись в свои коленки лицом, пробубнила она, всхлипывая. По щекам уже бежали слезы, однако она не хотела, чтобы он видел их. Но Коха лишь сильнее сжал запястье. Мельволия почувствовала, что он обматывает чем-то ладонь, но виду не подала. Завязав крепко бинт и закончив с мотанием, Коха всучил ей бутылку с водой. – Пей. Мельволия молчала. – Пей, говорю! Тебе надо много пить, если не хочешь сдохнуть от отравления! – Зачем? Я все равно сдохну! – Мельволия вздернула голову, показав свое заплаканное лицо. – Не сейчас – потом! – Заткнись и пей! – А не то что? – произнесла она его коронную фразу, надеясь окончательно этим выбесить. Как небольшая месть: он обидел ее, а она его – довела до белого каления своим детским непослушанием. И тут же испугалась собственных слов. Что, если он и впрямь разозлиться?.. Но терять было нечего. С вызовом глядя нынешнему обидчику прямо в глаза, она слегка прикусила губу в ожидании пощечины. Однажды это уже было за бездумные слова. Настойчиво потыкав дурацкую бутылку ей в бок еще пару раз, Коха заметил, как она на него смотрит. Горделиво и одновременно обиженно. – Ты как брошенная собачка, – прокомментировал он, ответно смотря ей в глаза. – Тебе повезло, что я всегда подбираю брошенных. Мельволия открыла рот, чтобы возразить, – не такая уж она и брошенная! – однако вдруг осознала, что так и есть. У нее больше нет друга. Он хотел ее убить, а она не знала и причины. Впрочем, не в этом даже дело. Кто кого хотел убить – предстоит выяснить, зато кто кого изнасиловал – девушка поняла. Она едва не стала жертвой чужих прихотей, но вовремя сбежала. Неужели поэтому ее решили прикончить?.. Нет. Пусть друг и оказался предателем – он на такое не способен. Да и симптомы отравления проявились задолго до того, как он посягнул на ее неприкосновенность. Стоп, а когда они вообще проявились? Нао говорил что-то про подарок на день влюбленных. Да, она получила две упаковки шоколада. И, видимо, не зря посчитала это странным. Однако проблема в том... Она понятия не имела, в чьем шоколаде был яд! «Господи, почему?!» – подумала Мельволия и с испугом ощутила теплые пальцы на своих скулах. Сердце замерло. – Плевать мне, кто ты такая, – произнес Коха и сжал пальцы. – Тебя бросили и не приняли, полили грязью и хотели отправить на тот свет, а значит... Ты – моя. Задыхаясь от возмущения, Мельволия выпалила: – Я – не чемодан! Я са... Фраза оборвалась на полуслове. Ее нагло заткнули, закрыв рот поцелуем и до боли сжав скулы. Она попыталась извернуться, отпихнуть Коху, освободить хотя бы руку, любое прикосновение к которой вызывало ноющую боль. Но вместо этого она обвисла тряпичной куклой без сопротивлений. Она устала от боли. От любой боли. Если вчера тебя все защищали, то сегодня пытались отправить на тот свет. Почему этот Коха иногда читает ее мысли? Раздражает. Почему он способен угадывать ее мысли, в то время как она не могла найти объяснение даже его странному поведению? Непроизвольно по щеке прокатилась одинокая слеза. Потом еще одна и еще... Сама себе поражаясь, Мельволия дернулась, свободной рукой сжала его рукав, пытаясь убрать его руку от своего лица, и впилась в его губы с необъяснимым чувством. В поцелуй просочился солоноватый привкус. Она продолжала тихо всхлипывать. Коха отстранился, непонимающе глядя на нее. – Ты сдохнешь вместе со мной, – произнесла Мельволия, улыбнувшись сквозь слезы, – если яд еще действует. На лице Кохи отразилась фраза, которую он, верно, хотел сказать или подумал: «блин, забыл». Мельволия же продолжала странно улыбаться. – Не бойся, – сказала она, – яда уже давно нет. Иначе почему я в больнице лежала?..