Чёрный лебедь

Самое неприятное в варке зелий – осадок, который иногда остается на стенках котла. Часто его потом сложно вывести, иногда – вообще не хочется этого делать; чего проще – избавиться от металлической посудины и дело с концом. И постоянно – он дурно выглядит, дурно пахнет и вообще производит не самое благоприятное впечатление на человека, постигающего азы этой тонкой науки. Самое неприятное в случайно подслушанном разговоре, который не предназначался для твоих ушей и в котором, вообще-то, речь идет о твоей персоне – осадок, что остается непрошеным гостем в душе. Он как человек в грязной обуви, который из-за собственной невоспитанности не удосуживается даже вытереть подошвы о коврик в прихожей и обязательно пройдется по чистому полу, оставляя следы. Часто их потом сложно вывести, иногда – вообще не хочется этого делать. Но избавиться от собственного пола не получится, ведь так? — В Китае существует такой закон, по которому человек, спасший другому жизнь, отвечает за неё до самого конца. Потому, что вмешавшись в чью-то судьбу, ты уже не можешь уйти от ответственности. Это Чжоу рассказала Мариэтте, а она мне. Самое неприятное в случае, если ждешь дружеской поддержки, совета, или хотя бы участливого выражения лица – то, что твоим другом может оказаться Блейз Забини, имеющий на все свое мнение. Часто радикально противоположное твоему. — Тебя что, совершенно не волнует тот факт, что твой лучший друг начинает тебя ненавидеть? – как бы, между прочим, спрашивает Драко, отпивая из кубка с соком. Блейзу хорошо. Он лениво жмурится на солнце, как огромный сытый кот, только что брюхо не подставляет, чтобы погладить. — В средневековье тех, кто говорил правду, вообще на кострах сжигали, — отвечает он. Блейз сегодня слишком расслаблен, чтобы говорить что-то архиумное, по мнению же самого Блейза. Он вообще похож на такого порядочного отца семейства, что утром спускается к завтраку в своем полосатом халате, жрет свою яичницу с беконом, отхлебывает кофе из высокой кружки с дурацкой надписью – что-нибудь типа: «Любимому папочке», и пролистывает газету, останавливаясь на каждой странице не более сорока пяти секунд. А дети, те самые, которые выбирали кружку, которые совсем не оригинальны, по очереди пристают к нему с дурацкими вопросами. Он же отвечает им снисходительно, потому что такие все равно не воспринимают маленьких детей всерьез. — Это тоже сказала длинноносая Чжоу? Драко чувствует, что его тоже не воспринимают всерьез и начинает раздражаться. — В прошлый раз он был кривым. — Что? — В прошлый раз ты сказал, что нос Чжоу кривой. Ах, да. Как можно было забыть. Такому Блейзу очень даже заебись, потому что у него есть воображаемые халат, кружка и газета – такие завуалированные атрибуты спокойствия, и все что происходит вокруг, ему до женского полового органа. Потому, что он знает, что все закончится хорошо. А когда знаешь, что все закончится хорошо, можно и потерпеть. Драко хмурится. Блейзу почему-то терпеть не приходится, он просто ограничивается своим мифическим знанием. Терпеть почему-то приходится Драко. — Так ты пойдешь? – спрашивает Забини уже, наверное, раз в пятнадцатый. Драко задает себе вопрос: рассказывает ли Блейз что-то Мариэтте? Она же ему рассказывает всякую ерунду, которую несет Чжоу. Чтобы был эдакий информационно-развлекательный обмен. — Кстати, китаянки генетически не предрасположены к длинным носам, — говорит Блейз. — Так что ты не прав. Драко закатывает глаза. — Ты не ходишь на свидания с девушками, Блейз. На самом деле ты используешь это время, чтобы учить глупые маггловские слова и доставать ими меня. Как можно читать маггловские книжки и быть абсолютно, на сто процентов уверенным, что все точно будет хорошо? — Драко? — Что? — Я знаю, что ты пойдешь. Самое неприятное в разговоре с Блейзом – тот момент, когда понимаешь, что он прав. Никогда нельзя позволять правде испортить разговор. * * * Поттер пялится на закат в свои заслуженные, Драко бы даже сказал законные, восемь вечера на Астрономической башне. Кажется, Поттеру нравится закат. Кажется, закат отвечает Поттеру взаимностью. Какой-то художник со своеобразным чувством вкуса расстилает синий пласт неба, обмакивает кисть во все цвета по очереди – красный, оранжевый, золотистый и брызгает, брызгает, брызгает, пока краски окончательно не смешаются, не потемнеют и не потеряют своей жизни. Целое представление для кого-то. Среди знакомых Драко такой кто-то его мать. Нарцисса заламывает руки, говорит что-то трагичное, например: «Солнце умирает и прощается со мной, я хотела бы проводить его в последний путь» и идет в оранжерею. Там выход на крышу. Иногда Драко думает, что она просто наливает там себе огневиски, плюхается в кресло и просто наслаждается отсутствием отца, потому что он бы точно не пошел «провожать солнце в последний путь». На самом деле он бы покрутил пальцем у виска. Он так и делает, кстати, когда фраза перед уходом в оранжерею выдается особенно трагичной. Поттер пялится на свой закат, который, в общем-то, и не против, и говорит что он, Драко, не такой уж и плохой. И что просто у него детские обидки, как сказала Грейнджер. И на самом деле, это не лучший способ начать с Драко разговор. — Отлично, — говорит он. – Можешь пойти и обсудить меня еще раз со своими друзьями. Иногда Драко искренне не понимает, как, ну вот просто как некоторые люди могут быть настолько самоуверенными. Как Блейз может быть так самоуверен, читая гребаные маггловские книжки. Как Уизли могут быть так самоуверенны, если они предатели крови. Как грязнокровка Грейнджер может быть настолько самоуверенной, чтобы говорить, что у Драко детские обидки. Как, как можно было додуматься ляпнуть такое? Идиотка. — Что не так с моими друзьями? – недоумевает Поттер. — Ты не умеешь их выбирать, — цедит Драко сквозь зубы. – К зануде Грейнджер никто даже не подходил, и как только у неё появилась возможность, она прицепилась к вам. А Уизли, как и все чистокровные волшебники воспитывался на сказках о мальчике, который выжил, герое, победителе Темного Лорда, а тут он впервые едет в школу и встречает этого мальчика в поезде, в своем купе. Мог быть другой исход? «Плевать, плевать на все!», — думает Драко, когда слова льются из него сами по себе, расплескивая вокруг него и Поттера эти самые детские обидки, о которых говорила Грейнджер. У Поттера меняется выражение лица. Губы складываются в тонкую нить, а их уголки, резко обострившиеся, дергаются. — Кто бы говорил, Малфой, — сухо произносит он. – Ничего, что ты подошел ко мне по этой же причине? — Я подошел к тебе еще в магазине с мантиями, если ты это забыл. Ты мне еще там понравился. А слова все льются, льются, льются из него и Драко мысленно старается перекричать сам себя. «Что за бред, что за бред, что за бред», — бежит строка перед глазами. И почему-то слишком рано темнеет, и появляются ночные горизонты – глубокого черничного цвета. И Поттер – стоит напротив, хмурит свои брови, склоняет голову набок, а глаза у Поттера странные, удивленные, взгляд пронзительный, словно ночь вложила ему в голову новые мысли, что срочно требуют осознания. Но это не ночь. Драко знает. Это была не гребанная ночь. Драко чувствует, что падает, быстро, стремительно, дух захватывает, внутри все обрывается, совсем как Поттер на том матче. — Я надеюсь, ты ничего не испортишь, — сказал Блейз в половину восьмого, лениво отрывая свою голову от подушки и приподнимаясь на локте. — Естественно, нет. «Я? – крутится в голове. – Скорее всего. Как иначе-то?». Драко падает. Драко понимает, что просто не умеет летать. И никогда не умел. Не дано. С чего Блейз вообще взял, что все обязательно должно закончиться хорошо? «Естественно, нет, я ничего не испортил, ага». На хер гребаных Забини и Грейнджер, возомнивших себя охуенными психоаналитиками. На хер гребаный психоанализ. Просто на хер. И бежать, бежать, бежать. * * * На следующие утро хмурый Поттер подходит в коридоре и говорит, что им с Драко вообще-то пора перестать вести себя как дети. И что есть такая замечательная вещь под названием «двигаться дальше». Драко думает, что на самом деле Поттер ни хрена не знает об этом самом «двигаться дальше», и то, скорее всего об этом ему рассказала тоже Грейнджер. — Это я веду себя как ребенок? – спрашивает он, копируя интонации. Наверняка, Грейнджер говорила именно с ними же. Назидательно, как и всегда. Поттер закатывает глаза. — Хорошо, — сквозь зубы говорит он. – Это я повел себя как ребенок, тогда, когда нам было по одиннадцать. Я упущу тот момент, что я и был ребенком. Драко безумно хочется узнать, что он думает. Драко кажется, что это напускное – цедить слова и делать угрюмый вид. Да и слова-то, в общем, ничего не решают, они всего лишь проводники эмоций, чувств, передатчики внутреннего состояния, хоть и какие-то слишком уж завуалированные. — Меня зовут Гарри Поттер, — говорит тот и протягивает руку. – Будем друзьями? Иногда Драко проигрывал в голове этот момент, воображая, какого будет выражение лица Поттера, если он откажет. Вот прямо сейчас сказать: «Да пошел, ты, Поттер, на хер, со своей дружбой!». Слишком уж большое искушение. Драко жмет ладонь, горячую и сухую. Поттер улыбается уголками губ. Мирный договор подписан, обе стороны поставили свои подписи, не забудьте кто-нибудь записать число этого великого события и отметить в календаре кружочком, чтобы было, когда взрывать фейерверки и чокаться бокалами на тонких изящных ножках. — Зови меня просто Гарри, — ехидно тянет Поттер. Это у него такая попытка пошутить. Драко точно знает, с какой фразы начнутся все его неприятности. «Зови меня просто Гарри!».