Чёрный лебедь

Время умеет рисовать, точно вам говорю. Конец октября рисует дождливые дни с капельками на каждом оконном стекле, выводит хмурые низкие грозовые облака по всему небу, ставит росчерк быстрыми молниями. Конец октября рисует лужи с минутными отражениями редкого солнца, рано чернеющий горизонт и много зелени. Конец октября расписывает теплые шерстяные мантии и шарфы, потемневшие от воды скамьи на поле для квиддича и безрадостные лица учеников. И Поттера – специально для Драко. Поттер, который хмурит лоб, когда рассуждает о чем-то. Поттер, который склоняет голову на бок, когда внимательно слушает. Поттер, с его дурацкими круглыми очками и дурацкими лохматыми волосами. Поттер просто такой, какой он есть. Можно долго пытаться прочитать его где-то между строк, но рано или поздно придет осознание, что в ситуации с Поттером это умение не пригодится. У Поттера между строк совсем ничего не написано. Он просто Поттер. Просто Гарри. Поттер грустно улыбается и говорит, что ему совсем никто не верит. Совсем-совсем никто. И показывает шрам на руке от пера Амбридж. Драко хочется обнять его, погладить по волосам и долго доказывать, что это не правда. Осень рисует для Драко красочные сны, после которых появляется желание долго стоять под ледяным душем. Драко кажется, что он добровольно сел в поезд, конечная остановка которого называется «Преисподняя». Но это еще не все, что вы! Вместо того чтобы спокойно сидеть и ждать своей участи в купе, наблюдая за степенным изменением пейзажа за окном, Драко пытается пробраться в кабину машиниста, чтобы поучаствовать в управлении самого поезда. И ему уже все равно, куда катиться, главное, чтобы это было красиво. И главное – чтобы с Поттером. * * * Каждую ночь вы закрываете глаза. Каждую ночь вы обретаете собственную маленькую Вселенную. Разве вы никогда не погружались в поток самых теплых, самых греющих сердце воспоминаний? Разве не строили грандиозные планы? Разве не вытягивали за краешек самые постыдные образы и самые неосуществимые мечты? Или, быть может, мне спросить вас о смысле жизни? Что ж, возьмем бутылку молодого красного и дождемся часов четырех утра. Блейз возвращается в свою гостиную ночью. Он хмурится, вглядываясь в темноту комнаты, чувствуя чье-то присутствие. — Вообще-то, я могу снять с тебя баллы, за то, что ты не в постели после отбоя, — слышит он высокий девичий голос. — С чего ты взяла, Панси, что я был не в постели? – удивленно отзывается Блейз. — Может, я просто иду из одной постели в другую. Панси вскидывает голову. Панси совсем не смешно. Ночь для Панси – хранилище грустных мыслей. — Кто она, Блейз? – говорит она, приглушив голос. — С чего такой интерес к моей личной жизни? — Твоя личная жизнь меня не интересует. Ты же знаешь, что я говорю о Драко. На самом деле, с Панси все просто. Она как человек, который привык каждое утро получать подарок, завернутый в красивую дорогую упаковку и перевязанный пышным блестящим бантом. Каждый вечер она ложится с предвкушением, что утром этот подарок точно будет. Каждую ночь она не может заснуть и ворочается в своей постели, представляя, что за сюрприз ждет её на этот раз. Каждое утро, проснувшись, она несколько минут лежит с закрытыми глазами, уже почти ощущая в своих пальцах шуршащую обертку и думая о том, какого она будет цвета. Вот такое гребаное бесконечное Рождество. Представьте реакцию человека, который спустился к завтраку и ничего не обнаружил под своей ёлкой. Система сдала сбой. А если подарков больше не будет вообще? Блейз зевает и потягивается. — Не имею ни малейшего понятия, о чем ты. И мне лучше действительно пойти спать, пока староста не сняла с меня баллы. На стенах в слизеринской гостиной танцуют причудливые тени от огня в единственном камине. Свет озаряет лишь одинокую девичью фигурку, забравшуюся в глубокое кресло с ногами. — Я знаю, что у него кто-то есть, — уверенно говорит она сама себе. – И я узнаю, кто она. Блики от огня скользят по её черным волосам, тени изгибаются, соглашаясь с ней, в камине трещат поленья, догорая. Ночь заканчивается. Но она всегда приходит вовремя, зная, что есть те, кто её ждет. * * * — Меня достала дура Мариэтта, — заявляет Блейз на зельеварении. Голос у Блейза тусклый. И сам Блейз какой-то тусклый. Как линялая застиранная футболка. — И что по этому поводу говорят твои любимые магглы? — решает Драко поддеть его. Тот блаженно прикрывает глаза и откидывается на стуле. — Магглы на этот случай изобрели лоботомию, — мечтательно тянет он. — Лучше не рассказывай мне, что это. Драко бездумно, на автомате режет какой-то ингредиент, помешивает зелья, пропускает домыслы Снейпа о криворукости гриффиндорцев. Его взгляд скользит по классу, останавливаясь на черноволосой голове. — Стой, — Драко замирает с серебряным ножом в руке, занесенным над корнем очередного растения с труднопроизносимым названием. – Ты же не собираешься её бросить? Если ты это сделаешь, как мы будем узнавать про Поттера и Чанг? Блейз с недовольным лицом распахивает глаза. Кажется, что за время молчания он заснул. И снилось ему что-то воистину прекрасное. — Разве ты не можешь спросить об этом у самого Поттера? – удивленно спрашивает он. – Я всегда думал, что друзья именно так и поступают. Драко внимательно следит за Поттером. Тот опять делает что-то не так. Удар гонга эхом прокатывается по замку, пробираясь в самые далекие коридоры, распахивая двери кабинетов и позволяя ученикам, наконец, их покинуть. — Насколько все было бы проще, если бы я был геем, — хмуро говорит Блейз, кидая в сумку свой учебник. Драко фыркает. Забини наклоняется к его уху и слащаво поет, растягивая гласные буквы: — Ка-ак ты-ы, Дра-ако-о! — Я не гей, — уверенно отзывается тот. В ответ раздается смех Блейза. * * * В классе, где ученики изучают Историю Магии всегда пыльно. Здесь словно несколько поколений ничего не менялось. Время идет своим медленным чередом, отмечая свой ход мельчайшими пылинками на шкафах, на книжных полках, на столе преподавателя. Это время поглотило этого человека, не сумев оторвать от любимого предмета и оставив в классе навечно. В этом кабинете время уютно убаюкивает, поет свою тихую колыбельную, заставляет глаза слипаться, словно хочет захватить в свои сети еще кого-то. Время считает себя здесь полноправным хозяином. Здесь лишь изредка раздается одинокий скрип пера ученицы-гриффиндорки. — Гермиона, — шепчет рыжий парень ей на ухо, отводя каштановую прядь. — Не мешай мне, Рональд, — строго говорит она, не отрываясь от своего занятия. Кажется, что сейчас она повернется и пригрозит ему пальцем. На веснушчатом лице Рональда расплывается кислая мина. — Никто кроме тебя не слушает лекцию! — Вот именно! – гневно говорит она, все-таки поворачиваясь к нему лицом, да и то, потому, что мистер Биннс прервал монотонную речь паузой. – И если я не буду её слушать, у вас с Гарри не будет конспектов! Рон закатывает глаза. Он не понимает, как можно столько времени уделять учебе, когда на свете есть столько интересных вещей. Например, квиддич. Или… Рон мотает головой, думая о том, что нет времени отвлекаться, и делает еще одну попытку: — Это важно! Ответом ему служит лишь стук кончика пера о толстое стеклянное дно чернильницы. Рон кладет ладонь на маленькое плечо девушки. Его ладонь большая, грубая, красноватая, а пальцы все в заусенцах. Он подается вперед и возмущенно шепчет: — Мне кажется, Гарри больше не ненавидит хорька! — Но это совсем не повод отвлекать меня от занятия! – следует не менее возмущенный ответ. Рон хмурит широкий лоб. — Я уверен, что Малфой что-то задумал, — авторитетно заявляет но. Гермиона скидывает его руку с плеча. В её глазах загораются маленькие яростные огоньки. Она резким движением хватает свою сумку и собирает пергаменты и чернильницу со стола. — Гарри волен делать то, что ему угодно! – шипит она, перед тем как пересесть за другую парту. * * * Конец октября особенно дождлив и хмур. Кажется, что над школой сгущаются все возможные тучи. Хочется греть замерзшие пальцы над огнем, пить глинтвейн и сильнее кутаться в теплый вязаный шарф. Поттер все рассказывает, рассказывает, рассказывает что-то — под его голос удобно дремать, сидя в библиотеке и делая вид, что чем-то очень занят. Поттер говорит про своих гриффиндорцев, про ЗОТИ, про Амбридж, про Инспекционную Дружину, снова про ЗОТИ, еще про какие-то занятия. Драко вырывается из своего уютного анабиозного состояния, вникает в его слова и смеется. Поттер смотрит недовольно. — Не вижу ничего смешного, — мрачно говорит он, поправляя на переносице съехавшие очки. Поттер похож на взъерошенного воробья, попавшего под дождь, но сумевшего все-таки забиться в щель под крышей. Такой грозный и нахохлившийся. — Так это была не твоя шутка на миллион? Армия детей против Сам-Знаешь-Кого и нескольких десятков Пожирателей? Ты что, забыл, что было на матче в прошлом году? Забыл, как все разбежались, как крысы? А они, заметь, не были школьниками. Поттер мрачнеет еще сильнее, склоняет голову на бок в своем привычном жесте, вслушиваясь в шепот. — Ты, правда, думаешь, — продолжает Драко, — что все будет так просто? Я великий Гарри Поттер, умрите все от моего величия, так? Скажи мне, Поттер, почему вы так недооцениваете чистокровных? Я сейчас не говорю о происхождении, нет. Я говорю о знаниях, об информации! Тебе ведь даже неизвестно, какие книги хранятся в наших библиотеках и что за заклятия нам известны! Библиотекарь Ирма Пинс раздраженно шикает на них, потому что Драко все же повышает голос. Поттер тяжело вздыхает. — Значит, мне придется узнать, что это за заклятья, — серьезно говорит он, сильнее наклоняясь к Драко. Его дыхание опаляет ухо, и Драко невольно вздрагивает. – И ты мне в этом поможешь. Колеса паровоза с силой стучат по рельсам, клубы густого дыма улетают в небо. Драко чувствует, что не может сойти с этого поезда, пока он на полном ходу. Назад дороги нет.