American dreams in an English village (Американские мечты в английской деревне)

      Мать с отцом отыскали дешёвую квартиру на окраине промышленного района. Вероятно они долго искали дом, но всё было безуспешно и в конце-концов отыскали подходящее место, чтобы жить. Или по-моему: место, чтобы выжить.       Ещё две недели мне нужно было ходить в школу, когда они решили показать мне будущее жильё. В воскресное утро погода была немного прохладной, но мама шла неторопливой, бодрой походкой, будто ничто не могло испортить её настроения. Я сидел на крыльце и наблюдал как она упаковывает в машину на дорогу чайные пакетики, пледы и печенье. Настроение было плохим, на зубах ощущался вкус зубной пасты и я начинал потеть в своём пальто. Проходя мимо меня, мама растрепала тонкими пальцами мои волосы и весело сказала:  — Сними пальто и надень улыбку! — Я фыркнул на её слова, но она этого не слышала. Вместо этого она вынула вырезку из газеты и протянула мне. Я схватил бумажку с соболезнующим выражением лица и прислонился спиной к дверному косяку.  — И что теперь?  — Вот куда мы едем сегодня. — Я разгладил слегка мятую бумагу и хорошенько изучил изображения нашего нового дома. Для любой компании по недвижимости, такие здания были довольно типичными. На первой картинке виднелось большое квадратное здание красного цвета с красивыми кустами перед домом и несколькими припаркованным машинами перед двором. На второй — общий вид уютной кухни с розовым кафелем на стенах, а на третьей — показана просторная гостиная с большими окнами, в которых виднелось небо. — Мы будем жить на втором этаже, — сказала мама. Наклонив голову в бок, я попытался подсчитать сколько нужно пробежать, чтобы выпрыгнуть из окна и мёртвым свалиться на землю. К сожалению, я никогда не был силён в математике.  — Тебе даже чуточку не грустно, что мы переезжаем? — сказал я и поднял на неё взгляд. Мама раздражённо покачала головой.  — Конечно же нет, милый, — терпеливым голосом сказала она. — И тебе тоже не стоит грустить.  — Как думаешь, ты найдёшь работу?  — Уже нашла. — Мои брови приподнялись.  — Ох, где?  — Я буду уборщицей неподалёку. Там повсюду фабрики и я больше не останусь без работы. — Она мне улыбнулась своей самой дружественной улыбкой и хотя мне хотелось отчитать её, я в ответ лишь горько улыбнулся. Папа протиснулся мимо нас в своей небольшой ветровке и показал ключи от машины.  — Готовы? — спросил он.  — Готовы… двигаться? — вернул я вопрос и мама так напряжённо сглотнула, что я мог слышать как через силу по её горлу опускается слюна.  — Давайте… давайте поторопимся. — Сказала она и чмокнула его в щёку. Папа заворчал и открыл дверцу машины, а я со вздохом безнадёжности сел на заднее сидение. В руках всё ещё оставалась бумажка с картинками. Я играл с ней на протяжении всего пути, когда, казалось, шоссе продолжает уходить вдаль. Поначалу я пытался запомнить путь, но спустя двадцать минут бросил эту затею и просто прикрыл глаза, чтобы немного вздремнуть. Не хотелось жить в квартире. Было стыдно. В квартирах жили бедные люди, такие были у меня ассоциации. Бедные и студенты, у которых почти всегда нет денег. Но не семьи. В глубине души я знал, что сам придумал эту идею, но она почему-то прицепилась ко мне и потому не хотелось быть частью той вшивости, с которой я ассоциировал квартирные семьи. — Теперь ты можешь сообщить Альфреду свой новый адрес, — сказала мама, тем самым вырвав меня из полудрёмы. Я огляделся вокруг, а затем посмотрел в окно, обнаружив что мы всё ещё едем. Мама обернулась на сидении и улыбнулась мне. Я потёр глаза, зевая во всё горло. — Я даже не сообщил ему о переезде, — пробормотал я, даже не глядя на неё, зная, что она сияет от счастья. — Почему? — спросила она, но я промолчал. Я попытался сосчитать проносящиеся мимо столбы, чтобы не думать об Альфреде, но было слишком поздно. Мама напомнила о нём и теперь единственной мыслью было его улыбающееся, счастливое лицо. Будет ли он по-прежнему улыбаться, когда узнает эти новости? Уверенности в его реакции у меня не было. Альфред почувствовал неладное. Спустя неделю после того, как отец сообщил нам о переезде, я довольно часто не смог появляться в школе, но когда вновь стал регулярно её посещать, он отводил меня в сторонку буквально на каждом перерыве, пытаясь заставить признаться. — Что происходит? — продолжал он допрашиваться. Порой: — Что-то случилось? — или того хуже: — Что я не так сделал? — Хотелось крикнуть на него, что нет, он не сделал ничего ужасного, это я и только я всегда всё порчу. Вместо этого я лишь фальшиво улыбался. — Просто простудился, — было моей обычной отговоркой. Казалось, он был удовлетворён моим оправданием, но всё чаще мне приходилось задумываться действительно ли он поверил, что я был простужен все три недели, а в школе болезнь исчезла резко сама собой. И хотя Альфред был слегка тугодум, даже черепаха бы сложила два плюс два из отдельных знаков в моих словах. Торис был наблюдательным и я признался ему первому. Может быть потому, что не имело значения как долго мы дружим. Он в любом случае жил в городе и переезд лишь сближал нас. Он переезжал так часто, что прекрасно понимал какие мысли одолевают меня — даже не пришлось ему ничего объяснять. — Если он настоящий друг — вы останетесь друзьями, — вот и всё, что он сказал и мы оба негласно знали, что он — это Альфред. Я обнял его за сказанное, услышанное грело мне сердце, особенно когда я почувствовал, что он не слишком рад Альфреду. Моё предположение имело следующий вывод: подобные Альфреду популярные парни запугивали его, пока он не сменил школу. Он никогда не рассказывал мне что же произошло на самом деле, но я почувствовал, что это было мерзко, а не время от времени просто злые шутки. Мне часто хотелось спросить что же произошло на самом деле, но иногда забывал или попросту не решался, слишком сосредоточенный на себе в эти дни чтобы даже заморачиваться по подобному поводу. Не вежливо было с моей стороны, но было невозможно найти избыток энергии, чтобы погрузиться в его неприятное прошлое. Я опустил взгляд на колени, где лежала бумажка с картинкой здания, задаваясь вопросом что бы подумал на это Торис, но реакция Альфреда волновала меня больше. Всё это было безнадёжно, но когда отец припарковал машину и мы из неё вышли, моя безнадёжность удвоилась.       Я вышел на асфальт и поднял перед собой картинку с красным, чистым зданием и зелёными кустами. Я медленно опустил её, встречаясь лицом к лицу с реальностью: краска явно давно облупилась со стен, и в помине никаких кустов, только передвигающаяся при помощи ходунок, в замедленном движении старушенция. Должно быть я поморщился, потому что мама сжала моё плечо. — Внутри он выглядит лучше, — пообещала она. Я лишь кивнул и последовал за ними внутрь к лестнице. Сильно пахло мылом, словно кто-то отчаянно пытался отчистить это здание, мы быстро поднялись наверх по лестнице на третий этаж. Проходя мимо, я читал имена на дверях. Большинство из них были типичными, как например Мур или Браун, но не попалось и одного Кёркленда. Формально мы ещё там не жили и имя на нашей двери гласило «Рассел». Папа вставил ключ в замочную скважину и указал на табличку на двери. — Он был одиноким и богатым человеком, — сказал он — который жил здесь в полном одиночестве. Я поджал губы, ну очень запечатлённый. — Так он умер в ней? — Конечно нет, он не был старым, просто слегка не в себе. Пытался ударить маму, когда мы были здесь. Я криво усмехнулся залившейся румянцем маме. — Я сказала нет, — ответила она. Папа открыл дверь и вошёл первым. — Хорошо, что он не был оскорблён, иначе бы мы никогда не получили это! — он протянул руку, словно показывал мне рай. Я забежал в коридор и осмотрелся. Мама была права, внутри всё было намного лучше. Всю мебель вынесли, оставив только грязь, которую нужно было очистить, перед заселением в наше новое жильё. Я зашёл в гостиную и заглянул в окно, выходившее на заводские здания. Наш дом перед одним таким в два этажа, за которым я мог видеть гордо возвышающиеся заводы. У одного из них была гигантская дымовая труба, которая выпускала дым. — Летом здесь будет неплохо, — сказала мама и указала на лужайку внизу. Я проследил туда взглядом. — Она наша? — Нет, она принадлежит всем квартирам этого дома. Но выглядит уютно, правда? — Я пожал плечами. Я чувствовал, как она пытается воодушевить меня относительно этого места, но я не разделял её радости. Проживя большую часть жизни в деревне, я чувствовал, что деревенский мальчик всё ещё жив во мне и не уверен, что смогу перевоспитать его на городской лад. Мама ткнула меня в плечо, прежде чем вернулась в коридор, и я последовал за ней. — А это будет твоя комната, — сказала она и открыла дверь прямо рядом с входной дверью. Может немного поменьше. Окно выходило на автомобильную стоянку. Я подошёл к нему также, как и в гостиной, попросту не зная, что ещё делать. Всё было таким пустым и печальным. Я провёл пальцем по грязному стеклу, рисуя линию. — Никогда не любил квартиры, — сказал я и ткнул пальцем два глаза и нос над линией. Всё это я обрисовал кругом, рисуя лицо злящегося человечка. Мама вздохнула и прикрыла за нами дверь. — Я знаю, Артур. — Тогда почему ты не возьмёшь вместо этого дом? — Мы разберёмся с этим. — Нахмурившись, я обернулся к ней. Она не выглядела взволнованной, как этим утром, вместо этого на губах играла грустная улыбка, и она часто моргала, словно пыталась сдержать слёзы. Я почувствовал, как во рту пересохло. — Мам? — Она сглотнула и опустила взгляд на свои туфли. — Ты разве не счастлива? — Мы разберёмся с этим, — повторила она и кивнула. Я подошёл ближе, и прежде чем она надавила на ручку двери, обнял и прижался лицом к её шее, вдыхая запах исходящей от неё ванили. — Обязательно разберёмся, — согласился я и её руки крепко обняли меня, словно она хотела обнять воздух из моих лёгких. — Нам здесь понравится, — прошептала она. Я кивнул ей в шею, тем самым проведя по ней вверх-вниз носом. — И сможешь приглашать Альфреда сколько захочешь. — Я тихо засмеялся и отпустил её. — И Ториса, — добавил я из вежливости, но она ответила мне странной улыбкой. — Но, в основном, Альфреда, правда? — Я моргнул. Папа постучал в дверь, и нам пришлось отойти, чтобы дверь открылась. Он посмотрел на нас с неким беспокойством. — Что-то не так? — Спросил он и задержал на мне пристальный, почти сердитый взгляд, словно я успел что-то натворить. Мама лишь покачала головой. — Всё замечательно, мы только что обсуждали как украсим комнату, — сказала она, и тут я почувствовал странное ощущение, возникающее в животе. Я обнял себя, мысленно стараясь отгородиться от всего, и посмотрел на собственную обувь. Папа хмыкнул. — Ладно. Может тогда приготовим чай?

***

На кухне папа приготовил нам чай и, сидя на нескольких пустых коробках в гостиной, мы съели приготовленное мамой печенье. Папа говорил о том, чтобы не работать по выходным, больше проводя времени дома. Мама рассуждала об уборке больших офисов и заглядывала в договоры предпочтительных предложений о вакансиях, мне же оставалось болтать вместе с ними, стараясь быть примерным сыном. В основном я смотрел на маму, даже не представляя до этого насколько ей было грустно покидать наш старый дом. Думаю, она грустила даже больше меня. В отце я не был уверен, ведь он никогда открыто не демонстрировал своих чувств, если только это не был гнев или отчаяние. Полагаю он думал, что это делает его настоящим мужчиной, а вот я был не слишком уверен в этом. Разве настоящий мужчина не должен обладать мужеством, позволяя другим узнать что он чувствует на самом деле? Если это так — я тоже не был по-настоящему мужественным.       Я не знал как преподнести новости Альфреду, но на счастье этого и не пришлось делать. Мало того, что Торис умел слушать, он ещё был и великим оратором. До того, как мне выпал шанс поставить Альфреда в известность, он сказал о моём переезде. Почему-то это стало для меня облегчением и в тоже время разозлило.       Я решил рассказать ему обо всём в пятницу ведь в этот день, по пятницам, мы обычно тусовались и играли в игры на его территории. Было начало вечера, небо медленно темнело, но ещё было довольно светло. Он схватил свою футболку и мы отправились немного поиграть на поле неподалёку. Он всегда поддавался и играл со мной хуже, просто чтобы я чувствовал себя лучше. Поначалу Альфред играл как обычно, забив несколько голов и сам же их празднуя, носясь по полю, а затем он начнёт играть всё хуже и хуже, ведя мяч и даже неуклюже пиная его. Когда мы были помоложе, его поддавки раздражали меня, но теперь они казались мне трогательными, никогда не комментируя его манипуляции, позволяя ему делать эту маленькую «я-так-зол-не-могу-попасть-по-мячу» игру всякий раз, когда мне забивали гол. После очередного из таких голов я уселся и взял мяч, пока он катался по траве. — Я должен тебе кое-что сказать, — начал я, пока он всё ещё лежал на земле. — Ах, вот как? — Да… — Я оставил мяч в покое на коленях и слегка толкнул его. Альфред сел от меня в нескольких метрах, сделав мне жест, требуя чтобы я отдал ему мяч. Я слегка развернулся и бросил мяч, почти моментально отбитый обратно Альфредом и мы начали перебрасываться. Я всё ещё тяжело дышал от бега и сказал себе, что это и есть причин настолько паршивого самочувствия. Глубоко вдохнув, я со вздохом начал. — Это плохая новость. — Знаю, — сказал он, словив мяч и держал его пару мгновений. Я поднял брови. — Знаешь? — Повторил я, когда он бросил его обратно. — Да, ты переехал, — мяч ударился о моё колено и откатился. Я уставился на него широко открытыми глазами. — Как… откуда ты…? — Торис. — Он рассказал тебе? — Я спросил его почему ты ведёшь себя так странно. Вот он мне и сказал. — О… — Альфред кивнул и стал щипать траву, я отвёл взгляд в сторону. -… значит ты знаешь, — пробормотал я. — Ты всё ещё будешь рядом, правда? — спросил он. Я быстро ответил: — Да! — и взглянул на него. — И ты можешь приходить, когда захочешь. — Я колебался. Звучало как-то по-гейски, поэтому сразу добавил; — Ну, так сказала мама. — Он довольно кивнул.  — Обязательно приду. — Альфред выпустил травинки и их подхватил порыв ветерка. — Когда ты переезжаешь? — Фургон приедет на этой неделе. — Альфред издал удивлённый возглас. — В тоже время, когда заканчивается школа! — Я кивнул и лёг на спину. Я слышал, как он подполз по траве и затем опустился рядом, рука легко касалась моей и мы некоторое время молчали. Размеренно и глубоко вдыхая вечерний воздух, я пытался успокоить колотящееся сердце, чувствуя запах свежей травы и потной футболки Альфреда, ощущая как касаются волоски его руки моей, слыша его более размеренное и медленное дыхание, чем моё. Останется ли между нами эта близость после моего переезда? Появится ли по соседству новый, хорошенький маленький британец, который очарует его? Будет ли это ещё один парень? Я мог смириться с подружками Альфреда, такие есть у любых популярных школьных спортсменах. Но быть заменённым парнем…! При одной только мысли на глаза наворачивались слёзы. — Папа решил серьёзно заняться хижиной этим летом и снести её, — сказал Альфред. Потом он рассмеялся. — Правда нелепо? — В смысле? — Просто так получается, что всё рушится: школа — заканчивается, наша лачуга — исчезнет… как в плохом фильме. — Я напел мелодию «Звёздных войн» и Альфред ударил меня по руке. — Это хороший фильм! — Тогда, м-м… мы должны вычистить хижину прежде, чем я уеду? — В следующую пятницу? — Я кивнул и Альфред сел. — Ладно, неплохая идея. — Я открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Он улыбнулся и я ответил ему тем же, почти физически желая, чтобы он наклонился и поцеловал меня, думая, что он так и сделает, но вместо этого Альфред дунул мне на лицо. — Купился! — пробормотал он и вскочил на ноги, я сделал тоже самое и начал гоняться за ним по всему полю. — Идиот! — Альфред смеялся и казался таким счастливым, что мне пришлось задаться вопросом могло ли что-то в этом мире сломать этого вечно энергичного и жизнерадостного парня, казалось он никогда не был по-настоящему убитым горем. Я подумал, что возможно он был похож на моего отца, скрывая от всех свои истинные чувства. Мне было предпочтительней так думать. Садистически, но хотелось верить, что он плачет, ведь мне было больно покидать его, хотелось, чтобы он выплакал все глаза, когда я буду садиться в фургон, даже если он будет делать это в одиночестве в своей комнате после того, как я уеду.

***

      В школе все поздравляли друг друга с окончанием учёбы, учителя были очень рады нас видеть, но в глазах их читалась грусть. Моя учительница английского языка обняла меня и разрыдалась. — Ты был таким хорошим учеником, — сказала она. Альфреду досталась такая же похвала от учителя математики. Старик обнял его и похвалил за умение считать без калькулятора. В пятницу, когда мы шли к автобусной остановке, Альфред просто сиял от гордости. — Я получил хорошие знания по математике в средней школе, — сказал он, на что я скривился. — У меня никогда, никогда, никогда снова не будет математики. — Никогда, никогда, никогда? -…никогда! — Альфред засмеялся и толкнул меня в плечо. Мы зашли в автобус и сели на самые последние места. — Готов вычистить хижину? — А ты готов переезжать? — спросил он и я пожал плечами. — На этой неделе мне некогда было думать об этом. Я просто… — Я не знал как объяснить. Альфред быстро похлопал меня по колену, пока никто не смотрел в нашу сторону. — Всё в порядке, — заверил он. — Потому что всё останется по-прежнему. Не между нами, то есть. — Я ответил ему благодарным взглядом. В такие моменты, когда он так говорил, мне было плевать на окружающих. В подобные дни его взгляд развеивал все мои заботы, и желудок наполняется счастливым чувством. Мне нравилось быть рядом с Альфредом, но после того, как нужно будет уехать от него, моё сердце словно стало слишком взрослым для любящего мальчика. Я всё ещё видел его квадратный подбородок с едва заметной щетиной (всякий раз, когда он не заботился о бритье), его большие руки и мускулистую грудь. Но также видел мельком в его глазах то, что не видел во взглядах других парней и меня это приводило в странное чувство. Как только мы вышли из автобуса и он схватил моё запястье, я чуть не улыбнулся, с трудом удаваясь сохранить равнодушное лицо, просто продолжая идти словно между нами ничего не происходило.       Освобождать хижину мы начали немедленно. Альфред начал со своей стены, я — со своей, мы снимая плакаты и записи, и прочие глупости, с которыми мы мирились на протяжении многих лет, бережно сложив их в коробку. Сбоку на ней он написал «Воспоминания» и мне трудно было устоять и не подразнить его за сентиментальность. — Ты всё равно не сможешь держать её под кроватью. Со всем тем порно, что у тебя там валяется. — сказал я и он бросил в меня плакатом. — Ну, тогда я спрячу её под твою! — Ты уже прятал. — Только очень неприятную гадость. — я скатал в трубочку изображение Черчилля и сложил его в коробку. — Однажды я видел изображение, на котором девушка возится с огурцом. — Это действительно противно, — сказал я. — Вот поэтому оно сейчас под твоей кроватью. — Это ещё отвратительнее! — В какой-то момент у неё два огурца. — Чёрт, Ал! — Ну, также у неё два отверстия… — Я вздрогнул, но затем уточнил: — На самом деле три. Рот. — Альфред повернулся ко мне с озорной улыбкой. — Ты должен создавать порно. — Для тебя, чтобы дрочил? — Да и нарисуешь мне большую грудь. — Я нарисую тебе волосатый зад. — Он показал мне язык и я сделал тоже самое в ответ. Мы оба повернулись к стене, стягивая последние плакаты, медленно приближаясь друг к другу. Я снял плакат Супермена и цокнул языком — он был весь изорван. — Некоторым из них самое место на свалке. — Даже не думай, — торопливо сказал Альфред. — Я хочу спасти все. — Теперь осталось лишь два плаката. Альфред добрался до Капитана Америки и потянул его, но я хлопнул его по рукам. — Погоди. — Почему нет? — озадаченно спросил он. Я положил ладонь на плакат группы «Queen» и улыбнулся ему, но она вышла грустной. — Ты что, забыл? Если один из них снимают… -… другой делает то же самое. — закончил он моё предложение. Я кивнул и Альфред, закусив нижнюю губу, положил ладонь на плакат и мы посмотрели друг на друга. — Нужно считать до трёх? — спросил я, на что он кивнул. — Я скажу «два» и снимаем их одновременно, — сказал он. — Хорошо. Один… -…два… -… три… — Давай! — мы сорвали плакаты со стены. Альфред так сильно торопился, что опрокинулся на спину и стукнулся затылком о противоположную стену, а я засмеялся с него. — Ты спятил, старик, — Альфред скатал в трубочку свой плакат и сложил его в коробку, я сделал тоже самое, а затем мы закрыли её и уселись в уже пустой хижине. Она покачивалась, была ужасной, теперь больше не являясь нашим безопасным местом. Но она мне нравилась и, я думаю, Альфред чувствовал то же самое, потому что провёл пальцами по сучковатой поверхности одной из стен. — Я буду скучать по этому месту. — Он кивнул. — Точно, так много воспоминаний. — Ещё бы. — Ветерок просвистел через хижину. И хотя было всего лишь начало лета и погода ещё тёплая, я почувствовал холод и должно быть поёжился. Альфред это заметил. — Замёрз? — спросил он и я слегка кивнул. Он пополз на четвереньках по полу и сел возле меня, обняв за плечи и я прислонился к нему и его тёплому телу. Ощущение было настолько естественным: ощущалось его учащённое сердцебиение и оно мгновенно согрело меня. Мои пальцы вцепились в его белую футболку — его мышцы двигались под ней, вызывая у меня улыбку. Пальцы на моём плече сначала ненавязчиво прошлись по плечу, а когда они достигли локтя, я посмотрел на Альфреда снизу вверх. Он тоже не отрывал от меня взгляда, его очки были слегка грязными, но всё же можно было видеть, что они не могли заглушить сияние в его глазах. Его светлые волосы не стояли торчком из-за жары — некоторые пряди прилипли к вискам и щекам, а зубы слегка закусили нижнюю губу и когда он вдохнул, верхняя губа слегка приподнялась, демонстрируя два белоснежных квадрата.       Выглядел он чудесно и я не знал что сделать или сказать, но это и не потребовалось, когда он схватил и переместил мою ладонь с рубашки на подбородок, а затем склонился ко мне и поцеловал так нежно, что я не мог поверить в происходящее. Мы всегда спешили, наслаждаясь друг другом, но в этот раз он почти руководил процессом, когда его губы неспешно проскользили по моим и язык нежно коснулся уголков моего рта, пробуя меня и взамен позволяя насладиться им. Я чувствовал влагу от слюны на его губах и услышал из-за этого характерный чмокающий звук, когда он слегка отклонился назад, на мгновение разорвав прикосновение наших губ лишь для того, чтобы вновь вернуться к ним в новом поцелуе. Горячее дыхание, когда он выдохнул, проскользило по моей коже и я задрожал от восторга, плотнее прижавшись к нему, не желая его отпускать. Хотелось оставить эту хижину с ним и просто остаться здесь. Когда я пытался сократить между нами расстояние до минимума, Альфред потянул меня вверх, усаживая себе на колени, а я вжался в него, пытаясь вернуть ему поцелуй, позволяя моему языку по-хозяйски проникнуть и надавить на его. Это было захватывающее чувство. Мы делали это раньше вновь и вновь, но не происходило ничего подобного, как сейчас. Во мне начала закипать кровь, слыша как шепотом с губ Альфреда слетает моё имя между нашими поцелуями и когда я открыл глаза и посмотрел в его — в них горело такое же явное желание, которое я не в силах был уже отрицать. Я даже не был уверен было ли это его желание или моё собственное, отражающееся в стёклах его очков, ему даже не нужно было просить разрешения. Я просто кивнул и потянул руку расстегнуть его штаны, пока он проделывал тоже самое с моими, ни на секунду не прерывая наш зрительный контакт. Я схватился за его выпуклость и вытащил его член из этих немного порванных и грязных боксеров, он также потянул мои, прежде чем я мог возмутиться, и прижал нас плотнее друг к другу, начав обоим дрочить. Его пульсирующий, горячий ствол скользил по моему. Мне никогда не приходилось чувствовать ничего подобного. Мы прекратили целоваться и вместо этого я слегка начал задыхаться, рука переместилась с его щеки на шею пока он возбуждал меня всё больше. Альфред облизнул губы и откинул голову, прижимаясь спиной к стене и я подался вперёд, следуя за ним и касаясь коленями пола. Я просто надеялся, что это будет продолжаться бесконечно, не в силах остановить нас, забыл о последовательности и рассудительности. Как мне этого не хватало. Я ткнулся носом в его шею и он издал тихий стон прямо над моим ухом, и чтобы помочь нам обоим я начал изгибаться на его коленях, заставляя его ёрзать подо мной. Его очки упёрлись мне в подбородок, а мои губы немного прихватили его кожу. Мои руки теперь держались за его спину, пока он доводил нас до исступления. По сравнению с невинными первыми поцелуями, всё произошло слишком быстро, но продержаться слишком долго нам бы всё равно не удалось. В течение долгого времени мы оба желали этого, ожидали знака от другого, чтобы заявить о своих желаниях и в конечном счёте это произошло, глупо было обвинять друг друга в случившемся — мы оба были виновны в нашей жажде.       Когда я достиг пика, из горла вырвался стон и я вздрогнул в его руке. Альфред достиг разрядки вслед за мной с более низким стоном и я прижал его к себе так сильно, как только мог. Я весь вспотел и чувствовал как капли пота стекают на брови, веки, по щекам, но это не имело значения. Альфред был не лучше и весь взмок, было так приятно настолько ярко ощущать его вкус и запах. Когда моё дыхание немного успокоилось, я слизнул несколько капель пота с его шеи, на что он усмехнулся, восстанавливая дыхание. — Хочу повторить это, — смущённо сказал он, это было так глупо, что я должен был засмеяться, но вместо этого лишь поцеловал его в ухо. — Но в следующий раз в постели, — ответил я, откинувшись назад, чтобы взглянуть в голубые глаза. Он стянул мешавшие очки и опустил взгляд на весь тот бардак, что творился между нами и лучезарно улыбнулся: — Вас понял.

***

      Мы привелись в порядок, в молчании, с глупыми улыбками на губах. Всякий раз, глядя на Альфреда, я ощущал как начинают пылать щёки, а когда наши взгляды встретились, мы оба хмыкнули и отвели взгляды, словно были какими-то влюблёнными девчонками. Мне не удавалось до конца понять то щекочащее чувство внутри, когда мы коротко соприкосулись губами в поцелуе перед открытием двери и вылезая наружу, но я легко мог понять его последние слова прежде, чем вернуться домой: — Мне действительно это понравилось, — был мой ответ. Я принял долгий, тёплый душ, тихо напевая мотив, намыливаясь и представляя, что это касаются меня руки Альфреда, а не мои собственные. Ещё даже не утрамбовывав свои личные вещи, уголки моих губ поползли вниз, обнаружив среди них подаренный им в наш первый день знакомства тот самый водяной пистолет, я мог только сесть и смеяться, смеяться, смеяться.       А на следующее утро я плакал. Папа хотел сказать мне пристегнуться ремнём безопасности, когда будем в салоне, но мама быстро подтолкнула его к фургону и последовала следом, оставив меня наедине с Альфредом перед домом. И хотя светило солнце, он был одет не по погоде, в свою любимую куртку бомбардировщика, весь явно вспотев. Я потянул её за один из больших рукавов.  — Она подходит тебе больше, чем раньше. — сказал я, сдержав судорожный вздох. Солёная влага всё ещё текла по моим щекам, мне хотелось перестать плакать, но слёзы бесконтрольно и позорно просто продолжали течь. Альфред кивнул. — Да. — Я буду скучать по тебе. — Ты же знаешь, я также буду по тебе скучать… — он потянул ко мне руку, но я отступил на шаг назад, предостерегая от поспешных действий. — Мои родители, — с сожалением в голосе сказал я и он ещё раз кивнул. — Верно… — Я хочу уехать прежде, чем стемнеет! — Донёсся крик отца из машины, на что мама сказала ему заткнуться. Я вытер щёки рукавом своей рубашки. — Я должен… — прошептал я и махнул в сторону фургона. Альфред кивнул, его голубые глаза определённо стали темнее, я прежде не видел в них ничего подобного, но не решился это комментировать. Раньше хотелось видеть его грустным, но теперь мне стало ясно как никогда, что он был расстроен, и я устыдился, что когда-то хотел видеть его с таким мрачным выражением лица. Ему это не шло, он должен был улыбаться, быть счастливым и радостным, а не подавленным как сейчас. Ещё раз вытерев щёки, я попытался фальшиво рассмеяться. — Посмотри на меня. Весь заплаканный, чёрт… боже… — я покачал головой. — Я скоро приду, — сказал Альфред. Я сделал шаг вперёд, не желая при отце обнять его в душевном порыве, поэтому просто похлопал его по плечу. — Сделай это. Пока, — сказал я, после чего развернулся и направился к фургону. Каждый шаг давался с трудом и я закрыл глаза, сдержав тяжелый вздох. Почему я должен плакать? Почему должен быть изнеженным как девчонка? Почему я чувствую какими стали тяжелыми мои плечи? Я открыл глаза и опустил взгляд на свои руки, словно до этого не замечая перекинутую через них куртку. Встав как вкопанный, я уставился на неё, это была любимая куртка бомбардировщика Альфреда. Я моргнул, ещё не до конца осознав произошедшее, и обернулся — он стоял за моей спиной с улыбкой на губах. — Помнишь? — спросил он и его голос превратился в шепот. — Я должен был отдать её любимому человеку. Я прикусил нижнюю губу, нестерпимо захотелось поблагодарить его, обнять и крепко поцеловать…, но он просто похлопал меня по плечу и быстро сказал «увидимся», после чего развернулся и побежал к своему дому. Я прижал куртку к своей груди, медленно пятясь к фургону, уселся рядом с мамой, а после завыл как безумный, не в силах сдержать боль. — Это всё из-за куртки, — усмехнулся отец и повернул ключ зажигания. Мама ничего не сказала. Я накрыл голову курткой так, чтобы они не могли видеть моего раскрасневшегося, заплаканного лица, весь путь проплакав до нашей новой квартиры и новой жизни в городе, оставляя позади старый городок, в котором осталась моя старая любовь.