Красная шапочка

Смотрю и привыкаю. Не говорю ни слова. Кричи и бей, царапай - Хочу тебя любого. И тогда Томми понял, что, возможно, шансов у него больше не будет. Окинул замершего у окна оборотня взглядом и, задержав дыхание, бросился к изголовью кровати. Именно туда, под подушку, сунул нож этот ненормальный Адам! Но как бы ни был быстр Томми, которому отчаяние придало недюженную скорость и силу, оборотень оказался быстрее. Едва пальцы Томми коснулись рукояти ножа, как его плечи сдавили сильные руки и враз перевернули. Вдавили в кровать, зажали запястья над головой, а потом Адам неспеша выудил из ослабших пальцев блондина блестящее оружие. Отшвырнул в сторону и так и остался, склонившись над своим прекрасным пленником. Разглядывал раскрасневшееся гневное лицо и дрожащие красные губы. А потом вдруг стремительно припал к этим дрожащим губам своими, жадными. Томми даже поначалу не понял, что произошло. Оборотень повалил его на кровать, вырвал нож, и все это молча и сосредоточенно. А вот потом... Томми кажется, даже дышать перестал. Видел, как сверкнули ярко-голубые глаза из-под отросшей челки, видел как участилось дыхание Адама, видел как он слегка побледнел и несколько раз облизнул пересохшие губы. А потом увидел красивое лицо волка уже в паре милиметров от своего лица. А дальше был поцелуй. Причем, пару секунд Томми, находясь в шоке от происходящего, даже отвечал своему мучителю. Губы Адама были нежными, вкусными, возбуждающими. Волк не осмелился ласкать рот Томми языком и просто скользил своими губами по губам блондина. Это было приятно и очень нежно - никто так еще не целовал Томми. Никто так запросто, без разрешения и долгого знакомства не целовал рот избирательного в отношениях и непростого в сближении блондина. Томми вспомнил об этом за долю секунды до того, как Адам вдруг сам разорвал поцелуй. Черноволосый нехотя оставил пьянящие своим вкусом аккуратные губки пленника, отстранился на пару сантиметров, заглянул в большие карие глаза и без тени смущения сообщил: - Извини. Просто ты потрясающе привлекателен! А я совершенно не умею сдерживать свои желания. Знаю, это неправильно, и люди так себя не ведут. Но я много лет не живу среди людей и забыл, как правильно. Ты простишь мне этот поцелуй? Томми, молча, смотрел на это лицо, что находилось буквально в паре сантиметров от его собственного. Небесные глаза совершенно чистые и невинные, точно у ребенка, широко распахнутые, в обрамлении пушистых ресниц. Губы полные, влажно блестят и по ним часто проходится юркий розовый язык. И Томми почувствовал, как вдруг против своей воли и намерений, в разрез с собственным гневом и ненавистью, в низу живота сладко свело. Задрожало и налилось тяжелым теплом. Блондин изо всех сил закусил губу, желая сбросить неприличное возбуждение. Какого хрена? Какого... Испытывать желание к этой твари только потому что он так обольстителен? Пялиться на его губы и дрожать всем телом? И пофиг, что он чудовище, насильник, похититель, а может и убийца? Нельзя так! Это так неправильно и... унизительно. И как только оборотень осторожно выпустил запястья своего пленника, Томми размял кисти рук, а потом с силой хлестнул черноволосого по лицу. Горящими ненавистью глазами смотрел, как Адам схватился за покрасневшую щеку и растерянно замер на одеяле. Потом приподнялся на локтях, сел, встряхнул белокурой челкой и выпалил: - Ты можешь принуждать меня, запирать, запугивать, насиловать, держать здесь хоть до скончания века, но не смей меня целовать! Не смей, слышишь? Я тебе уже говорил, что поцелуи, это для тех кто любит. Это святое! Но откуда тебе, зверю, знать правила? Поэтому, давай, начинай их учить! Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Адам опустил глаза и согласно кивнул: - Хорошо. Я... запомню. Прости еще раз. Я, наверное, слишком завелся ночью - до сих пор меня тянет к тебе. Но я - это я, а волк - это волк. Мы разные! И я постараюсь тебе это доказать. Томми слушал в пол уха и поднимался с кровати. Снова накатила слабость и какое-то оцепенение. Его мутило и даже слегка покачивало, когда он медленно брел к двери комнаты. Слышал, как оборотень за спиной тоже встал и, похоже наконец, полез в шкаф с одеждой. Томми ужасно хотелось спрятаться где-нибудь и разрыдаться от безысходности. Но он держался из последних сил, не желая показывать волку, что находится в отчаянии. Не желая даже самому себе в этом признаваться. Всей душой желая бороться дальше. Это ведь лишь первый бой проигран. Будет еще и еще. И однажды волк сделает ошибку, и он, Томми, спасется. Вернется к друзьям, к семье, и к работе, и... Вернется в свою пустую комнату, где его никто не ждет. Ну, и пусть не ждет! Зато он будет свободен, как птица, и перестанет бояться за свою жизнь! - Томми, а как ты относишься к яичнице с зайцем? А еще есть кофе! Боже... И за что ему эта пытка? Завтракали они молча. Сидели за маленьким кухонным столиком - таким маленьким, что Томми иногда казалось, ненавистный волк ковыряется не в своей тарелке, а в его. А когда они брали чашки с кофе, то раз или два даже соприкоснулись пальцами. Томми сразу отдернул руку, точно обжегся об открытый огонь, а Адам тихо пробубнил: - Извини. И снова замолчали. Исподтишка поглядывали друг на друга. Адам был в белой футболке, совершенно простой, без рисунка. Томми завистливо смотрел на его открытые руки и обнаженные ключицы, не понимая, как можно ходить раздетым, когда в доме настолько холодно. Сам он в своей футболке и легкой курточке мерз, ощущая себя так, словно завтракает на улице, причем не в самый теплый осенний день. Не спасала положение даже горячая яичница, которую сноровисто и, надо признать, очень сносно, приготовил волк. Даже кофе, безвкусный и, похоже, просроченный, не грел Томми. В какой-то момент он не вытерпел и проворчал, за свою же слабость кусая себе губы: - Как ты тут живешь? Холод невыносимый. Топить не пробовал? Адам вскинул на него свои странные светлые глаза, некоторое время рассматривал аккуратный покрасневший от холода носик, а потом начал было объяснять: - Я, честно говоря, совсем не чувствую, что холодно! Мне кажется, тут свежо и все. Томми был вынужден взглянуть на волка. Фыркнул: - Ну, да. С чего бы тебе чувствовать холод, у тебя же там, наверное, под кожей, мех? Или откуда он у тебя появляется? Адам задумался. С интересом оглядел свои руки, а потом пожал плечами: - Честно говоря, я не знаю, как появляется этот мех. Ну, то есть, я не знаю, как обращаюсь в волка. И не знаю, как происходит перекидывание в человека. Я же говорил - я засыпаю и ничего не помню. Томми едва удержался от того, чтобы не показать своего любопытства и не спросить, как тогда Адам вообще узнал о том, что ночью он здорово отличается от обычных людей? Ведь он же не помнит ничего! Кто-то из жертв рассказал? Перед собственной смертью... Не спросил, вовремя заткнул собственный рот куском тушеной зайчатины - нефиг расспрашивать врага о личном. Знаешь личное, становишься ближе! А он, Томми, должен думать о попытке побега N2. Однако, согреться от еды не получилось. Озноб блондина скоро стал так заметен, что Адам скривился, одновременно усмехаясь и ворча на тему, как можно быть таким мерзлявым? Сходил за тем самым красным плащем из карнавального набора. Накинул тяжелую теплую ткань на плечи блондина и, оправдываясь, сообщил: - Прости. Больше ничего теплого нет. Если только мое одеяло... - Нет, спасибо. Плаща мне достаточно. Томми аж покоробило от мысли, что он будет сидеть под покрывалом, что еще хранило тепло его врага. Поэтому он с готовностью накинул красный теплый плащ на свои плечи и почти сразу почувствовал, как противный холод уходит из вен. С настоящей радостью принялся за завтрак. Сегодня, кстати, они поменялись ролями. Томми уплетал за обе щеки, едва не постанывая от удовольствия и спеша утолить суточный голод. Весь перемазался в масле, хватая горячие куски еды прямо руками - предусмотрительный Адам в этот раз не выдал столовые приборы, чем вызвал поначалу взрыв праведного гнева у Томми. Но гневаться тогда долго не получилось - короткий диалог решил все вопросы разом: - Я не собираюсь есть руками. Я, в отличие от тебя, еще помню, что значит быть человеком. Я требую столовые приборы! - Нет. Я не дам их тебе. Ты снова попытаешься использовать нож или, чего доброго, вилку не поназначению! - Ты меня не слышал? Без столовых приборов я есть не буду. - Не ешь. И Адам плюхнул на большую тарелку ароматную свежеприготовленную яичницу, разрезал ее на две части. Конечно, терпел Томми не долго - проиграл этот спор, почти сразу хватая и утаскивая свой кусок. Мысленно отметил еще один свой проигрыш и принялся есть руками, одновременно прокляная лесного деспота и благодаря его же за еду. Сейчас блондин уминал за обе щеки яичницу, облизывал пальцы, и чуть ли не фырчал от удовольствия. Адам же, наоборот, ел без аппетита. Сидел, изредка бросая на пленника заинтересованные взгляды и размазывал по тарелке еду. Часто пил кофе и снова ковырял вилкой дымящееся мясо. В какой-то момент робко спросил: - Тебе вкусно? Я так давно не готовил ни для кого. Для себя я не очень люблю готовить. Хотя у меня все есть - и соль, и перец, и масло, и даже соевый соус. Томми сначала не среагировал, обсасывая сочную косточку. Но поймав пристальный взгляд Адама на своем лице, понял, что тому на полном серьезе интересен его, Томми, ответ. Облизнул блестящие маслом губы и усмехнулся: - Ну, да, масло я заметил. Ты его не слишком экономил. На самом деле все вкусно. Все, кроме кофе! Ужасное пойло. Откуда ты откопал такую гадость? Адам выглядел искренне расстроенным. Рассерженно глянул на свою чашку с кофе: - Гадость, говоришь? Черт, этот кофе стоял среди самых дорогих! Я просто не очень разбираюсь в сортах, но очень люблю кофейный запах. Вот знал бы, укра... купил другое. Томми едва не подавился обсуждаемым напитком. Удивленно уставился на стушевавшегося оборотня: - "Купил" другое? Ты, кажется, хотел сказать - украл? Так ты еще и вор? Хотя, почему нет. Если воруешь людей, кофе украсть тебе, что плюнуть, да? Наверное, удобно. Сцапал баночку, перекинулся в волка и в кусты. Томми сам не заметил, что перешел на шутливый и довольно добродушный тон. То ли подействовали тепло и сытость, то ли смешное смущение голубоглазого, но блондин не сдержался и продолжил подтрунивать: - А что еще ты воруешь? То вино, что пили, ворованное? А, может, кабанчика, что ели вчера, ты тоже вовсе не на охоте поймал? Зачем напрягать пушистый зад, если можно в ближайшем супермаркете стырить! А футболка это, что на тебе, тоже из магазина? Еще вчера, наверное, с ценником лежала. Томми почти улыбался, потому как видел - Адам совершенно беззащитен перед его остротами. Похоже, парень не знал как реагировать на юмор и смешно краснел, кусал свои пухлые губы и забавно косился на Томми, при этом избегая смотреть ему в лицо. И лишь на последней фразе оборотня словно подбросило. Хватил Томми за руки и притянул прямо через стол к себе. Грозно свел черные брови и рявкнул: - Зачем ты издеваешься? Я не ворую одежду - я вовсе не нищий, у меня есть деньги. Но... не очень много. Я трачу их на этот дом - на электричество, воду, газ. Стараюсь экономить, конечно. Еду я тоже иногда покупаю, а иногда добываю, и ничего в этом стыдного не вижу. Я хочу и беру - мне никто не нужен, чтобы спрашивать разрешения! Оборотень, похоже, по-настоящему разозлился, не понял, что над ним шутят, и Томми это обстоятельство неожиданно позабавило. Ну да, с какой радости у оборотня оказалось бы развито чувство юмора, если он особо не общается с людьми? - Слушай, Адам, или как там тебя... Я не издеваюсь, а шучу! Это немного другое. Ты совсем одичал, с людьми вообще не общаешься что ли? Не знаешь о такой вещи, как юмор? Блондин выдернул руки из захвата и выжидающе глянул на оборотня. Так и подмывало забросать волка вопросами, но Томми из последних сил давил свое неуемное любопытство - он не должен интересоваться жизнью своего похитителя! Не должен спрашивать о личном, о прошлом - это шаг к сближению, которое в данной ситуации смешно и ненужно. - Юмор или не юмор, не знаю. Он не очень смешной. Во всяком случае, мне смеяться не хочется! Вот лучше скажи мне, Томми, у тебя есть... пара? Кажется, это существо вообще не имеет понятий о манерах. И о личном пространстве человека. И о его личной жизни. И о ведении разговора. И о... - Ну, я имею в виду, есть ли у тебя партнер? Человек, с которым ты спишь в одной постели? Который делит с тобой дом и еду? Странные пронзительно-голубые глаза требовательно глядели. Даже не моргали, точно Адам боялся пропустить ответ. И Томми выдержал этот испытывающий взгляд. Слегка приподнял подбородок, стряхнул челку с лица - смотрел сквозь полуприкрытые длинные ресницы на оборотня и врал напрополую. - Да. У меня есть любимая. Ты, наверное, это имел в виду? Она не только делит со мной постель, "делит дом и еду", но и помогает мне во всем. Не знаю, как там у вас, у оборотней, но у нас половой акт обычно означает чуть больше, чем удовлетворение естественных потребностей! Черноволосый опустил глаза и отвернулся. Некоторое время молчал, а потом задал следующий вопрос: - Она будет искать тебя? Томми с готовностью кивнул: - Да, разумеется. Она уже ищет, ведь я не позвонил. Слушай... Томми теперь сам подался к черноволосому. Даже едва коснулся его руки, белокожей настолько, что казалось, парень ни разу не грелся под лучами солнца. Начал осторожно: - Слушай, Адам, отпусти меня. Я обещаю, что забуду о тебе, как только выйду за эту дверь. Я не злопамятный, да ты и не сделал мне ничего, из-за чего бы я стал одержим местью. Давай просто расстанемся, точно два незнакомых... - Нет. Голос тихий, но твердый. Оборотень некоторое время наслаждался ощущением пальцев пленника на своей коже. Не смотрел на Томми, зная, что снова увидит то выражение лица - то, которое он уже видел утром. То, с которым на него, Адама, пару раз смотрели случайные свидетели его "необычности". Томми тем временем начал было убеждать снова, но оборотень категорично мотнул лохматой головой: - Ты снова врешь, Томми. Я тебе не сделал ничего, говоришь? А как же то, что ты говорил раньше? - Раньше? Что я говорил? Что я все забуду и уйду! И... - Хватит! Адам вдруг вскочил из-за стола, шагнул к Томми и цапнул его за плечи. Сжал крепко и вздернул на ноги. Притянул к своей груди, блистая глазами. А потом глухо спросил: - Ты упоминал насилие, Томми! Скажи, я... изнасиловал тебя? - Это не имеет значения. Я тебя прощу и... - Нет, не верю! Оборотень скрипнул зубами и отпустил Томми так же резко, как и схватил. Сгреб их тарелки со стола и заторопился на кухню. Завозился там, включая воду, а спустя пару минут резким тоном сообщил: - Не будем об этом. Я никогда не смогу оправдаться за содеянное, а ты не сможешь простить. И я не могу отпустить тебя, Томми. По крайней мере, пока. - Пока? У Томми от возмущения даже дыхание перехватило. Скинул с себя красный плащ и с вызовым скрестил руки на груди: - Пока что? Пока не насытишься моим телом сполна? Оборотень что-то буркнул себе под нос - что-то, похожее на ругательство - и развернулся. Глаза блестнули странным азартом, и Томми даже готов был поклясться, что разглядел в них ответный вызов. А потом нахальное "животное" сообщило: - Честно? Я не знаю пока, что мне с тобой делать. Не знаю, смогу ли немного смягчить твою неприязнь. Не знаю, о чем нам с тобой общаться - у нас же нет ничего общего. Не знаю, смогу ли спать спокойно, зная о твоей ненависти. Не знаю, кто ты на самом деле, и что из того, что говоришь, правда, а что ложь. Но знаю, что... не могу отпустить тебя пока. А еще знаю, что меня к тебе необъяснимо влечет! Прости, но... ты не соврал мне о том, что твоя пара женского пола? И Томми смачно и от души матюкнулся. Хлопнул ладонями о стол со всей дури и отшвырнул ни в чем неповинный, стоящий рядом стул. Схватил свой красный плащ и почти бегом бросился к лестнице. Перешагивая через ступеньку, влетел на второй этаж, в "свою" комнату. В ту самую свою комнату, в которой был заперт всю ночь и в которой проснулся утром. Захлопнул с силою дверь и повалился тут же, около двери, на пол. Зарылся носом в красную теплую ткань и расплакался.