Красная шапочка

Возьми мою руку, не бойся, держись! Твои опасения тщетны. Смотри - мы летим не в пропасть, а ввысь... Мы юны, прекрасны, бессмертны... Они проснулись в одной постели. Проснулись, когда солнце во всю жарило через зарешеченное окно - нагрело простыни и одеяло, напекло им ноги. Высвечивало золотом грудь и лицо Томми и спину Адама - оборотень так и проспал рядом со своим пленником, лишь под утро съехав головой с его бедра. Первым проснулся блондин. Некоторое время лежал, распластавшись на спине, жмурил глаза от солнца и размаренно грелся. В голове был полутуман, который почему-то вовсе не хотелось развеивать. Томми перевел сонный взгляд на залитое солнцем окно и бездумно наблюдал сначала за быстрыми удивительно белыми облаками, а потом за далеким, крошечным самолетом. Тот стремительно пронесся через синее пространство неба и скрылся за верхушками деревьев, оставив Томми в глубокой задумчивости - так было странно, что где-то далеко бурлит и гремит цивилизация, пылит, коптит, грохочет, что где-то люди по-прежнему ходят утром на работу, а вечером едут в кафе или клуб, что где-то выступают рок-группы и где-то празднуются дни рождения. Эта реальность словно стала недоступной, стала закрытой для него, Томми. В этой реальности его уже не было. Он был в другой, странной, искореженной, пугающей, где его друзья - убийцы, преступники, а он сам в бегах, в плену у опасного и необузданного существа. Едва он подумал об оборотне, как "опасное и необузданное существо" заворочалось у его бедра, приподняло всклокоченную черноволосую голову. Сонный синий глаз воззрился на пленника, пока второй был яростно натираем рукой. Пару секунд Адам удивленно рассматривал блондина в своей постели, потом закусил пухлую губу, начиная бледнеть на глазах, а потом вдруг издал жалобный полустон-полувой и уткнулся носом во взбитое одеяло. - Боже. Я снова... Спрятал лицо. Блондин испытывал двойственное чувство. С одной стороны, так и подмывало вскочить и спихнуть черноволосого с кровати. Накричать, прогнать, оскорбить. Но с другой стороны... В сердце Томми опять шевельнулось что-то похожее на жалость, понимание. Он смотрел на спутанные, торчащие в разные стороны пряди волос оборотня, на кулаки, сжавшие одеяло до побелевших косточек, на спину, беззащитно выставленную, словно для наказания, для отмщения. Смотрел, и злость уходила. Это не то существо, что грубо взяло его ночью. Не то, которое угрожало и умоляло, насмехалось и развлекалось без стеснения. Это Адам. Тот, кого он, Томми, в беспамятстве звал... - Прости меня... Боже, я снова сделал это с тобой? Я поранил тебя? На его лице такая мука, что хочется ответить - нет, не ты. Томми не хотелось разговаривать и рассказывать о том, что им обоим причиняет боль. Адам тем временем придвинулся ближе, сел. Пальцы его рук дрожали. - Скажи мне, Томми, что я натворил. Я должен знать, какова степень моей вины. Шептал, но почти приказывал. Его глаза, светлые и чистые, горели отчаянием, а грудь часто вздымалась. Он смотрел на Томми, то поднимая, то опуская голову - слишком стыдно и страшно было. А Томми вдруг поймал себя на том, что рассматривает обнаженное тело черноволосого. Это получалось нечаянно и совсем уж неуместно - Томми начало казаться, что он просто сошел с ума. Его в очередной раз принудили к сексу, а он лежит и любуется телом своего врага. Красивое тело... Широкая белая грудь с хорошо развитыми грудными мышцами, длинная шея и заметно выделяющиеся ключицы, аккуратные плечи и совсем узкие бедра, худые предплечья, запястья и длинные красивые пальцы, и пах, едва прикрытый белой простыней, к которому ведет рыже-золотая дорожка волос. - У тебя красивое тело. Голос блондина прозвучал отстраненно и сухо. Он словно просто констатировал факт. На оборотня же его слова произвели ошеломляющее впечатление. Захлопал длинными ресницами и несколько секунд неверяще разглядывал горделивое утонченное лицо пленника. Потом выдавил: - Спасибо, конечно. Ты серьезно или издеваешься? Блондин аккуратно перевернулся на бок, отворачиваясь от Адама к окну. Ответил нехотя: - Серьезно. Ты настолько идеален, насколько твой оборотень безобразен. Я ненавижу его всей душой. Я желаю ему зла, но тебе... Тебе нет, не желаю. Его тихий надломленный голос хлестал Адама почище железного прута. Черноволосый смотрел на синяки на белой коже, несомненно оставленные его собственными пальцами, на длинные розовые царапины на пояснице и худых лопатках пленника. А еще на руках и плечах того он заметил странные розовые пятна. Подсел еще ближе, почти касаясь коленями поясницы блондина. Склонился над ним, с каким-то мазохистским удовольствием рассматривая дело рук своих. - Мне нет прощения. Просто нет. И я понимаю тебя - я сам себя ненавижу. И почему Киддис тогда не закончил начатое? Он бы облегчил жизнь стольким людям... Прости меня, пожалуйста! Томми слегка отвлекся от собственной тоски при упоминании какого-то Киддиса. Раздумывал над тем, стоит ли расспрашивать оборотня о подробностях, как вдруг все мысли разом вылетели из головы - он почувствовал теплые губы на своей коже. Вздрогнул, замер, хотел резко развернуться и оттолкнуть, но... - Прости. Прости... Прости. Черноволосый шептал как в бреду и покрывал без остановки поцелуями тело пленника. Предплечья, талию, плечи, ямочку под ребрами, пальцы рук, даже потянулся к щеке, но был остановлен взметнувшейся рукой. Пальцы Томми, горячие, тонкие, легли на пухлые покрасневшие губы, и сам пленник теперь смотрел прямо в синие большие глаза. Опять слова ненависти застряли в глотке - Адам выглядел так затравленно, что у блондина получилось выдавить лишь одно: - Остановись. - Ты простишь меня? - Адам, это смешно. От моего прощения ничего не изменится. - Ты не понимаешь... Это нужно мне! - Нужно тебе? Как это мило. Ты привык к тому, что можно делать все, что угодно, и потом получать прощение? Тебя этому папа научил? - Нет. Папа учил меня другому. Мне нужно, чтобы ты простил... - Я не люблю врать, Адам. Я не хочу прощать тебя, потому что ты не заслуживаешь этого. Но мне и впрямь жаль тебя как человека. Очень жаль. Замолчали. Томми уже давно убрал пальцы с губ оборотня, но почему-то ощущение тепла от этих самых губ с кожи не пропало. Ему хотелось остановить этот разговор, не видеть унижающегося Адама, не слышать его умоляющего голоса. И тогда он зачем-то спросил: - Чему учил тебя отец, Адам? Оборотень кривовато ухмыльнулся: - Чему учил? Быть одному. Одиночеству, Томми. Томми повернулся. Теперь он полностью лежал на спине, а черноволосый оборотень нависал сверху, уперевшись руками по обе стороны от его плечей. - А знаешь, что такое одиночество, Томми? Истинное одиночество, без надежды, без мечты о другой жизни? Без того, что люди обычно называют словом "шанс"? У меня нет этих "шансов", Томми! Мне их не дали с рождения! Мне не дал шанса отец, не дал шанса тот парень из детства, Киддис. И не дашь шанса ты. Странное я создание, правда? Такое смешное, нелепое, без этих человеческих "шансов". И наверное, это хорошо, что век мой недолог. Он говорил странно медленно, растягивая слова, и Томми видел приближающуюся истерику. Сердце блондина колотилось громко, бешено, а в груди разрасталась нечто непонятное. Он, Томми, знал, что значит не иметь шанса. Не иметь шанса исправить то, что натворил. Он, Томми, с этим жил несусветно долгое время. Носил в себе это "нет шансов", просыпался и засыпал с этим чувством. И сейчас тоже ничего не изменилось - у него нет шанса исправить прошлое, а теперь нет шанса изменить настоящее. Какая ирония. Оказывается, у него с оборотнем есть нечто общее. Адам замолчал. Щеки его разрумянились, а расширенные глаза лихорадочно блестели. Он не сводил взгляда с деланно спокойного Томми, с его белокурой головы, утопающей в подушке, и тонкого тела, покорно лежащего под ним. Оборотню до безумия хотелось прижать это тело к себя, зацеловать, обласкать, но он никогда теперь не сможет сделать это без разрешения Томми. Никогда и низачто. Просто не посмеет. - Что значит "век мой не долог"? Я думал ты, как в кино, будешь жить долгие столетия. Разве это не так? Вопрос Томми отвлек Адама от размышлений - он с тревогой рассматривал розовые пятна на руках парня. А еще только что заметил опаленные кончики белых волос. Живот противно сжался и слегка закружилась голова - что там, черт возьми, могло случиться ночью? Розовые пятна так похожи на... - Адам? Оборотень дернулся и вспомнил про разговор. Небрежно бросил: - Боюсь, кино тут не истина в последней инстанции. Да и честно, что делать эти бесконечно долгие года? Сходить с ума? Нет уж, нафиг. Я вычитал, что такие как я живут недолго - в основном, из-за того, что наше тело практически никогда не отдыхает. Днем оно передвигается в виде человека, а ночью - в виде зверя. Износ происходит быстрее, чем у вас. Так что... Томми смотрел расширенными глазами, пытаясь представить, каково это, никогда не спать. Как это - никогда не отдыхать и быть в вечном движении. - И... сколько тебе осталось? Ну, в смысле... - Ну, сейчас мне двадцать шесть. Лет пять еще есть. Адам склонился к розовому пятну, все пытаясь выяснить его природу и отчаянно боясь спросить. А Томми рассматривал черноволосого, не в силах поверить, что для такого сильного, красивого тела отпущен столь короткий срок. Прошептал: - Но ты не выглядишь старым! Не выглядишь дряхлым. Тогда как это происходит? - Сердце. Без отдыха и сна оно однажды остановится. Просто потому, что устанет. Оборотень поднял голову и едва заметно задрожал от удовольствия, увидев печаль и жалость в больших карих глазах. Улыбнулся нежно: - Ты смотришь так печально и сочувствующе... Спасибо тебе за это. Но если тебя успокоит - я просто засну и все. Не будет боли, не будет агонии. Просто вечный сон. Робко протянул пальцы и невесомо коснулся белых растрепанных по подушке волос: - Знаешь, я хотел бы, чтобы в ту последнюю ночь мне приснился ты. Его слова перевернули всю душу пленнику. Томми вдруг ощутил, как внутри что-то с шумом треснуло, сломалось, закрутилось, заставляя задышать чаще и отвести глаза. Пот моментально выступил на коже, а сердце заколотилось в висках. Он почувствовал тепло чужого тела, его тяжесть, его жизнь. А еще с трудом подавил желание коснуться пальцами этой горячей белой кожи... Что это? Что, черт возьми, твориться? Это что, жалость? - А откуда эти розовые следы? Томми, это тоже я сделал? Синие глаза сквозь черные пряди челки смотрели требовательно и нетерпеливо. Томми же молчал, отчего-то не решаясь сказать болезненную правду. Однако, когда Адам переспросил, пришлось признаться. Начал было: - Дело в том, что после нашего... Оборвал себя на полуслове и спустя пару секунд сообщил: - Это от солнца. Напекло, видимо, через стекло. Пропадет скоро. - А твои пряди? Похоже на подпалины! - Да, я вчера в одиночку растапливал камин и переборщил с дровами. Наблюдал, как облегченно встряхнул головой Адам, как задумчиво улегся рядом, чем вызвал у Томми возмущенный возглас. Однако, задумчивость оборотня была столь глубокая, что он игнорировал недовольное шипение под боком. Размышлял вслух: - Что если в следующий раз привязать меня перед сном? Правда, если я вырвусь, тебе, наверное, совсем не поздоровится... А если на цепь? Но у меня нет такой крепкой. Можно купить, конечно. Это хорошая мысль! Хотя... Отец говорил, что цепь может заставить волка потерять голову от ярости - типа того, Фенрир не переносит неволи - и я могу причинить себе вред и... Но это неважно, если я не причиню вреда тебе. Это справедливо! Почему должен страдать ты? Быть может даже стоит купить какие-нибудь таблетки... - Остановись. Томми почти выкрикнул, ощущая как начинает подташнивать от воображаемых ужасных картин. На удивленный взгляд Адама пояснил: - Давай позже об этом поговорим. Не могу больше. Не хочу думать о ночи. Хочу думать о дне и солнце. Хочу думать о воле, а не о цепях. Отведи меня, пожалуйста, на улицу. Наверное, не всякий летний день бывает таким приятным и теплым, каким был этот осенний. Солнце словно пыталось напоследок напитать землю, желтеющую листву, сухую траву своим теплом и грело так, что оба парня в итоге скинули курточки, оставшись в футболках. Разговор не клеился. Сидели на привычных ступеньках и курили. Томми подставлял бледное лицо солнцу, и Адам, наглядевшись на него, тоже запрокинул голову. Наверху, на небе, явно бесчинствовал ветер - гнал облака, рвал их, взбивал, превращал в странные скомканные кучи или, наоборот, растягивал по небу, превращая в прозрачное ровное полотно. Здесь же внизу, в лесу, царили тишина и спокойствие, и ни одна травинка не шевелилась от ветра. Томми казалось это занимательным и подходящим к ситуации. Они с Адамом сидят внешне спокойные и отстраненные, тогда как душу каждого рвет буря - это точно картинка, непонятно для чего нужная. Они могли бы спорить и жаловаться, ругаться, оскорблять или защищаться, но почему-то тихонько сидели и лишь периодически поглядывали друг на друга. Молчали до тех пор, пока Томми вдруг не вспомнил. - Кстати, я не узнал у него о той ночи с аварией. Хотел, помнил, но не вышло спросить. Может, в другой раз получится. Адам скривился и отвел глаза. Промолчал, сцепив зубы. А Томми вдруг захотелось говорить. Не было сил молчать, не было сил слушать странную тишину, такую солнечную и при этом такую болезненную. - Конечно, он мог не видеть. Это будет отличное совпадение, если он все же видел. Хотя... честно не знаю, смогу ли заставить его рассказать. Он иногда общается, а в этот раз был зол из-за собак и охотников и лишь ругался. Адам снова промолчал. Сидел, запрокинув голову, подставив начавшее розоветь лицо под лучи солнца, и лишь периодически глубоко затягивался. И когда Томми уже перестал ждать ответа, процедил сквозь зубы: - Не "он". Я, Томми. Ты говоришь обо мне. Но Томми эта фраза неожиданно разозлила. Тоже ощетинился в ответ: - Нет, "он" это не ты. Не надо брать ответственность за его поступки на себя! Ну, то есть... нет, надо конечно, но не в полном объеме. В общем, я не знаю, как сказать... Ты не виноват в том, что творит он! Ты - не он. Ты это только ты, Адам. Последние слова Томми договаривал под удивленным и недоверчивым взглядом оборотня. Тот рассматривал блондина несколько бесконечных секунд, а потом грустно улыбнулся: - Не знаю, зачем ты говоришь это, Томми, ведь не думаю, что ты веришь. Я или он... Какая разница? Творят его руки, пока спит мой разум, и я не смогу это изменить до самой своей смерти. - А что если... - Нет. Помнишь, я говорил - у меня с рождения нет шансов. Томми закипел еще больше: - Знаешь, ты так уверен, но... Ты боролся с этим? По-моему, и не пытался. А может, стоит? Может, стоить поверить в твои эти легенды до конца? И поискать спасение? И помолчав секунду, добавил: - Лишь одна ситуация не дает шанса все на свете исправить, вернуть, переделать. Это смерть. Теперь настала очередь Адама во все глаза уставиться на Томми. Тот отстраненно рассматривал парочку светлых веснушек, появившихся у черноволосого на носу. Казалось, будто оборотень просто перепачкался в пыльце, уж больно сильно выделялись веснушки на светлой коже. Когда Адам задал следующий вопрос, то одновременно робко сжал пальцы блондина в своих: - Говоря о смерти, ты кого-то конкретно имеешь в виду? Я чувствую, этот пример не просто так! Скосил глаза за спину Томми, беспокойно поискал там чего-то, потом оглянулся, но по всей видимости не нашел то, что искал. Пленник тоже оглянулся, а потом перевел удивленный взгляд на Адама: - Чего ты ищешь? Тот еще некоторое время озирался, потом озадаченно почесал щеку. Пробубнил совсем уж непонятное: - Его нет сегодня, что ли? Либо я его не замечаю при таком ярком свете. - Кого нет, Адам? Томми с подозрением взирал на черноволосого. Адам каким-то седьмым чувством понимал, что не имеет права говорить об увязавшимся за блондином призраке. Не имеет права и все. То ли эта тень умела транслировать ему свою волю, то ли у оборотня были большие сомнения в том, что Томми поверит ему, а не убедится в окончательной его "ненормальности", но Адам решил вывернуться: - Да я тут ворона заприметил, несколько раз его видел. Вот удивляюсь, что он сегодня не прилетел. Так ты не ответил мне на вопрос, и уже не в первый раз, Томми. Кто знает, может я смогу тебе помочь? Может, тебе стоит использовать "шанс"? Большие блестящие глаза насмешливо засветились. - Чем ты сможешь помочь мне, Адам? Выслушать меня? Но я не хочу говорить. Пожалеть меня? Но мне не нужна жалость. Ты не знаешь, что я сделал. А я... мне не хочется говорить об этом, вспоминать. Быть может, я хотел бы поговорить, но не с тобой. Пленник вытянул свои пальцы из мягкого захвата Адама. Снова поднял лицо, подставляясь солнцу. Но ощущая на себе внимательные глаза своего "тюремщика", сжалился и пояснил: - Мой отец давно мертв, и тебе не вернуть мне его даже на пару минут. Хотя, я наверное, больше всего на свете хотел бы именно этого. Увидеть. Поговорить. Попросить прощения. Вопрос прозвучал прежде, чем Адам успел сообразить, что действует слишком "в лоб": - Просить прощение? Но за что, Томми? Блондин невесело усмехнулся: - За то, что я, как и ты, чудовище. Адам нервно хмыкнул и неверяще оглядел хрупкую фигуру пленника: - Прости, но ты выглядишь так, словно и мухи не обидишь! Я не верю, что ты можешь быть жестоким. - Сейчас да, не могу. А вот раньше... Я был несносным подростком, Адам. - Ну, это не то. Дети не могут отвечать за свои поступки. - Да? Тогда почему твой отец тебя запер в подвале? Почему сослал сюда, сделав вид, что ты и не рождался? - Нет, он не делал так, то есть... Короче, это другое. - А я вот хотел бы ответить за свой поступок, но не могу. Папа умер, и некому меня судить и прощать. - Томми, послушай... Позволь мне. Расскажи мне, и быть может все переменится? Теперь Томми даже не пытался спрятать издевку в словах. Просьба оборотня, нахальная и бесцеремонная, задела его. Он развернулся к Адаму всем корпусом и, улыбаясь, уточнил: - Тебе? Рассказать тебе? С какой-то стати? Ты, мой хороший, будешь последним, кому я решусь доверять столь личные вещи. А еще я бы посоветовал тебе заниматься своими проблемами - у тебя их, если ты не заметил, вагон и маленькая тележка! Да, и хвост в придачу! Может, стоит начать с чего-то? Со сна, например, или с того, что ты ничего не знаешь о волке, а он умудряется видеть твою реальность. Тебя это не пугает? Томми вопросительно приподнял брови и разглядывал вдруг ставшее мечтательным лицо черноволосого. Тот неспешно жмурил глаза на солнце и чему-то загадочно улыбался. Томми даже укусил себя изнутри за щеку от усердно сдерживаемого негодования. Вроде он говорит о серьезных вещах, а этот сидит с довольной мордой! Был бы хвост, наверное, сейчас махал бы им! Сварливым тоном спросил: - И чего здесь смешного? Чему ты лыбишься? Оборотень закусил губу и заметно напрягся. А потом прошептал: - Если бы я мог влезать ночью в его сознание, то я бы... Я бы увидел тебя, обнаженного, беззащитного, нежного. И я... Томми, боюсь, я так же как и он не сумел бы совладать с желанием. Нет, я бы никогда не причинил тебе бы зла, скорее доставил самое лучшее удовольствие и стал бы самым счастливым! Понимаешь... Понимаешь, Томми, я хочу тебя. Наверное, на месте оборотня сейчас должна была бы остаться кучка пекла - такими пылающими глазами воззрился на него Томми. Шумно вдохнул, скрипнул зубами, вскочил, метнулся от порога, нечаянно наступил сам себе на ногу, охнул, и как-то совсем незло, а скорее беспомощно бросил: - Ты... Ты, болван.