Красная шапочка

Посмотри на мое отражение - Я чудовище? Демон? О нет. Я ненужный и неприрученный. Я пришел на твой ласковый свет. Все изменилось... Так внезапно и так бесповоротно. Неотвратимо и отчаянно быстро. Все изменилось, и это сбивало обоих с толку. Заставляло прислушиваться к себе, заставляло напряженно следить за словами и собственными взглядами, друг за другом. И если один из них давно мечтал о подобных изменениях, грезил о них и сейчас едва мог скрывать блестящие радостью глаза, то другой совершенно растерялся и мечтал лишь об одном - вернуться в свою комнату, в свою "темницу" на втором этаже. Томми чувствовал, что в буквальном смысле разваливается. Разваливается на части от полярных мыслей, чувств, опасений, предчувствий. От сбивающих с толку слов и признаний Адама, от его внимательных глаз и нежных касаний. Они все еще были на улице, связанные как обычно одной веревкой. Все еще грелись под щедрым солнцем, расслабленно развалившись на ступеньках дома. Адам, признавшись во влечении к пленнику, торопливо сменил тему, разглядев панику в карих глазах. Решил, видимо, что Томми считает - он сейчас возьмет и накинется, как ночной зверь. Теперь Адам что-то тараторил о хорошей погоде и грядущей снежной зиме и украдкой с удовольствием замечал на себе задумчиво-заинтересованный взгляд карих глаз. Томми никак не мог поверить, что признание Адама в сексуальном влечении так заденет его. Не мог поверить, приказывал себе успокоиться и прийти в себя, вспомнить о страхе, испытанном ночью, о своей ненависти и жажде свободы. Но выходило плохо. И он даже знал почему. Все еще свежи были в памяти пьяные признания оборотня тогда, в ночи. А тело все еще помнило утренние судорожные поцелуи и это отчаянное "прости". А их пробуждение в одной кровати? А обнаженное красивое тело черноволосого, которое он, Томми, буквально сжирал взглядом? Нет, Томми понимал, что похоже попал под обаяния парня, да к тому же испытывает к нему настоящую жалость. Его судьбе не позавидуешь, и злиться на Адама-человека становилось все сложнее. А еще для него стало очевидно - Адам и его волк это совершенно разные существа, а значит у него, Томми, кроме врага есть еще и друг, союзник. Адам. Который не хочет ему зла. Который... просто хочет его. И вроде бы радоваться, ведь это и был план Томми: влюбить и заставить отпустить. Но радоваться почему-то не выходило. Вместо радости Томми вдруг испытал настоящую тоску - он поначалу никак не мог понять, отчего это его странное состояние. Состояние, от которого выть хочется, ну или залить в себя пару стопок водки. Смотрел, как черноволосый почти весело рассказывает о своем прошлом зимовье в этом доме без отопления, как хохочет, вспоминая о своих пробуждениях в шкурках лисиц и зайцев, сворованных у Уолта. Представлял, каково это - вот так просыпаться в огромном пустом и холодном доме, где некому сказать "доброе утро", где никто не поможет, если приболеешь, где компанию может составить разве что телевизор. Он смотрел на Адама, на носу которого от солнца уже появился пяток светло-рыжих пятнышек, и думал о том, что ни один человек не заслуживает подобной участи. Это хуже, чем тюрьма, неволя - ты вроде свободен, но идти тебе некуда, потому что тебе нет места нигде в мире людей. - Кто такой Киддис? Вопрос Томми заставил черноволосого замереть на полуслове с приоткрытым ртом. Он удивленно пошкрябал за ухом, и неуверенно улыбнулся: - Киддис? Ты запомнил... Неужели правда интересно? Томми без заминки кивнул: - Да. Ты сказал, "он не закончил начатое", и от этого теперь столько людей страдает. Что ты имел в виду? Адам некоторое время молчал, словно не желая вспоминать о неприятном. Сам того не замечая, морщил нос, словно нюхая нечто невкусное. Потом начал: - Ну, ты помнишь, я говорил, что не все родившиеся с проклятым геном Фенрира становятся оборотнями? - Да, ты что-то говорил такое, но я не очень понял. - Согласен, это непросто для понимания. Я попробую объяснить еще раз. Это как бы твоего внутреннего зверя нужно разбудить. Он спит, когда ты малыш, когда твоему существованию нет угроз. Пока нет неприятностей и стрессовых событий. Он может спать годами и проснуться к старости, или вообще не проснуться - есть такие случаи, мне отец рассказывал. Эти легенды передаются кровными скандинавами из уст в уста, и ведется отсчет поколений. - Твой отец знал, что ты родишься одним из проклятых? - Знал, да. Адам невесело глянул из-под челки. - Но он ничего не мог изменить. Хотя нет, мог. Упросить маму на аборт. Блондин поморщился словно от зубной боли. Он стал замечать, что принимает всю эту историю с проклятием чересчур близко к сердцу, но ничего не мог поделать - продолжал расспрашивать оборотня, запоминая против воли подробности. - Он не стал? - Он пытался с ней поговорить, но она решила, что будет рожать. Она не хотела ничего слышать об аборте. - Это... страшно так. - Да. Я тоже пытался представить себя на ее месте. Тебе, счастливой и здоровой, беременной от любимого первенцем, сообщают, что он родится чудовищем. Она не смогла поверить, не захотела. Она сказала, что бог не накажет так ее малыша. - Бедная. Как она восприняла твою ссылку сюда? - Я не знаю. Отец не разрешил ей проститься со мной. Томми в изумлении вскинул голову. Отчего-то слова оборотня резанули как по-живому. - Какое он имел право? Это жестоко! Но Адам лишь мягко улыбнулся: - Это милосердно. По отношению к ней. Она и так столько слез пролила, пока отец раздумывал над моей дальнейшей судьбой. Он, опасаясь за ее рассудок, выдавал меня за психически больного, страдающего регрессиями - он же врач, даже смог достать соответствующие бумажки. Это было в те два года, которые я провел в подвале, точнее, ночи там, а дни в обычном колледже. Мама в тот период постарела лет на десять. Он следил за ее здоровьем, давал антидепрессанты, отправлял с моим братом отдыхать. Но она все равно страдала - исхудала страшно. А узнай она правду... Я не знаю, вынесла ли бы она. Он любил ее. Он просто защищал ее. Томми порывисто вскочил. Даже не заметил как дернул за веревку, вынуждая Адама придвинуться ближе. Блондина трясло от несправедливости того, что сейчас Адам пытался преподать как разумное. - Ты можешь сколько угодно оправдывать своего отца, но он не имел права держать тебя взаперти, а потом ссылать сюда. Ты разве не понимаешь? Не видишь? Он сначала повозился с тобой, а потом избавился от тебя, словно от неприятной обузы! Обузы, которая мешала ему жить спокойно. Разве только он любил твою мать больше тебя? В общем, это так некрасиво все и страшно. Это... это предательство! Трусливое и малодушное, и... Томми даже не заметил, когда Адам поднялся и встал рядом. Не заметил странного испытывающего взгляда черноволосого и мягкого касания его, Томми, плечей. Его трясло от гнева, и он сам не отдавал себе отчета в том, почему так сильно зол. Но ему реально и отчаянно хотелось что-нибудь разбить, что-то разгромить. А потом внезапно встретился с пронзительно синими глазами. - Спасибо, тебе. Спасибо, Томми, что ты... на моей стороне. Неловко замолчали, глядя друг на друга. Адам сделал шаг еще ближе... - Нет. Адам, не надо. Тихая просьба Томми лишь на секунду затормозила черноволосого. Он даже задрожал от усилия, остановился, пытаясь дышать ровнее. Но глядя в карие бездонные глаза, вдруг понял - в них нет больше ненависти и страха. Есть робость и неуверенность, даже удивление, но страха нет... И Адам нежно притянул к себе замершего точно под гипнозом блондина. Губы Томми еще шептали беззвучное "не надо", а глаза неотрывно следили за чувственными влажными губами оборотня. Внутри зрел протест, но почему-то столь слабый, неуверенный, что поцелуй - горячий, искренний, безрассудный - заглушил его на корню. Адам, осторожно прижав к себе худую фигуру пленника, целовал его. Закрыв глаза, забыв обо всем: о тихой мольбе Томми, о где-то живущем его бойфренде, о том, что ему запретили целовать без разрешения. Он сжимал плечи блондина бережно, сдерживая желание сжать крепче, горячее. Он касался губ пленника трепетно и ласково, сдерживая желание вторгнуться в горячий сладкий рот как можно глубже, напористей. Он чувствовал ладони Томми, упершиеся ему в грудь, но упершиеся несильно, небольно. Он ощущал сбившееся дыхание Томми на своем лице, и жмурил от удовольствия глаза. Он не чувствовал сопротивления - по крайней мере, не чувствовал его первые несколько секунд поцелуя. Зато ощущал как лицо заливают мягкие лучи осеннего солнца. Ощущал, как ветер играется с белокурыми прядями пленника и щекочет их кончиками его щеку. Он смотрел из-под полуопущенных ресниц на утонченное лицо Томми, на румянец на его щеках, на тонкую чистую кожу, позолоченную лучами светила, и думал о том, что хотя бы ради подобных невероятных секунд стоило появиться на свет. Когда они отстранились друг от друга, точнее, когда Томми, резко выдохнув прямо в жаждущий рот Адаму, отдернул голову, то казалось, глянет буря. На щеках пленника алели гневные пятна, а губы дрожали. Теперь он болезненно упирался руками в грудь Адаму и шумно дышал. Томми хотелось одновременно сделать несколько вещей, но при этом таких противоречивых, что по-настоящему закружилась голова. Сбежать, исчезнуть, но перед этим вздуть как следует этого наглеца за своеволие и... Насилие? Но какое тут насилие, если он, Томми, только что сам не висит у него на шее? Какое насилие, если он сам взял и вместо того, чтобы оттолкнуть, ударить, начал отвечать на поцелуй? Черт... Черт! Что он, Томми, творит? Что происходит? Что это за чертово наваждение? Блондин, чувствуя как сердце бросилось вскачь от накатывающей паники, начал было вырываться из объятий черноволосого. И тут Адам заговорил: - Я шел тогда домой. Я учился в старших классах и здорово отставал по алгебре. Ходил вечерами к мистеру Дибблу, к репетитору. И в тот вечер зачем-то пошел мимо колледжа. Обычно я старался там не ходить - мои одногруппники там тусовались, а я с ними не слишком дружил. В тот вечер пошло по-другому: задумался и направился мимо ворот колледжа. Судьба, видимо. Я помню только, как они окрикнули меня, потом еще и еще. Я не останавливался, просто ускорил шаг, думая что им надоест. Но они были пьяны и им было скучно, поэтому они не отстали. Они нагнали меня на следующем переулке, окружили. Принялись скалиться, отпускать шуточки, толкать меня от одного к другому. Дело в том, что моя семья переехала в тот район недавно, и меня, как единственного новенького в той группе за многие годы, постоянно гнобили. В общем, это не стоит подробностей, такое бывает с новичками. Они в тот вечер быть может так и ограничились бы издевками и тычками, но я возьми да залепи этому Киддису прямо в морду. Честно, я даже особо не помню этого. Я не целился, не старался ударить сильно - я просто попытался защитить себя. Это и стало моей ошибкой. Они были здорово пьяны и их злость была вовсе небезобидной. Во-всяком случае, после моего достаточно сильного удара Киддис просто озверел. Они сбили меня с ног и принялись пинать. Я помню, что сжался в комок, не в силах вздохнуть, не в силах не стонать от ударов. Но этому уроду было недостаточно моих криков. Оказывается, я своим неумелым ударом сломал ему нос, и он истекал кровью, харкался и почти ревел от ярости и боли. Он заставил поднять меня с земли. Двое держали меня, а он тем временем достал нож. Я помню, что его друзья испугались и начали орать, чтобы он успокоился и убрал "шило". Они даже меня отпустили. Окружили нас - меня, с залитым кровью лицом и вслепую ползающего по земле, и его, окровавленного и перемазанного собственной кровью - они кричали, что надо расходиться, что "развлеклись и хватит". Но Киддису хотелось большего. Ему хотелось порезать меня, "оставить шрам на смазливой роже на память" - он так сказал. Он ударил меня, наказывая за попытку подняться и, похоже, я ненадолго потерял сознание. А потом... Я помню его огромные испуганные глаза напротив моего лица. Его руку, больно сжимающую мой подбородок. Помню невероятное удивление, мелькнувшее в его взгляде, а потом страх - безумный, животный. Еще я помню его глупо приоткрывшийся рот и чьи- то пронзительные крики. И больше ничего. Темнота. Очнулся я уже дома. Утром. Все окна и двери моей комнаты были закрыты изнутри на ключ, а на кресле в углу сидел отец. Он выглядел бледным и решительным, и как только увидел, что я очнулся, пересел ко мне на кровать. Дальше он говорил, долго и торопливо, а у меня волосы шевелились на затылке. Он держал мою холодную руку и рассказывал о старой легенде, о Фенрире и его злобе, о проклятии одиннадцатого сына, о том, как увидел меня в обличие уродливого оборотня, влезающего точно кошка в окно. Он рассказывал о мальчишках - друзьях Киддиса, которые прибежали ночью к нашему дому и орали, срывая голос от ненависти и страха и грозясь перебудить всю улицу. Отец тогда вышел к ним и слушал их обвинения в том, что мы - семья уродов и убийц, и нас надо поголовно уничтожить. Тогда он просто закрыл перед их носом дверь и пошел караулить моего волка в комнате, чтобы он еще куда не сбежал. А на следующее утро началось расследование. Полиция приехала к нам домой - родители Киддиса хотели возмездия. Киддис был в больнице со сломанной рукой, выбитыми передними зубами и с прокушенным насквозь боком. Еще у него было порвано ухо и сломаны два пальца на ногах. Полиция с недоверием слушала рассказы его и его дружков о черном огромном волке, в которого я превратился и который напал на Киддиса, сбил его с ног, укусил и сбежал. Отцу тогда удалось невероятно талантливо сыграть свою роль - он шутил, что я, конечно, имею неважный характер и нрав, но чтобы настолько! Он намекнул полицейским на пьянство и наркоманию моих согруппников, он наплел им лжи про меня, стараясь объяснить им мою "агрессию": типа, я психически неустойчив и страдаю неконтролируемыми приступами ярости, а также нахожусь в процессе лечения. Он врал и изворачивался, а я слушал все это и не верил. Не верил, что это произошло со мной. Не верил, что я - то существо, которое папа встретил под утро. Не верил, что он знает страшное обо мне и врет, покрывая и спасая от расплаты - а мне реально думалось, что я заслуживаю наказания. Я ведь изуродовал человека! Они тогда оставили нас в покое. Поверили в мое лечение и велели не приближаться к Киддису ближе чем на сто футов. Тем более, Киддис быстро поправлялся, да и все теперь знали, что пацаны были в тот вечер пьяны стельку. А я... Я продолжал учится. Стал более замкнутым и нервным. Ночью меня ждал подвал и замок - папа знал, что никакими уговорами волка не удержать от побега, если не запирать. Он пытался найти с ним контакт, но, похоже, быстро сдался. Днем я торопился по велению отца домой - мы боялись, что шайка Киддиса решит отомстить мне. Но они, к счастью, боялись меня до усрачки. Так мы промучались два года, пока я однажды не сбежал. Я тебе рассказывал уже об этом - вернулся через пару дней к нему за помощью, вернулся, опасаясь самого себя и своих действий. И тогда отец придумал способ моего существования: уехать подальше от людей. Уехать и жить, как мне захочется. На этом, пожалуй, все, Томми. Вот так обычные глупые подростковые разборки пробудили чудовище. Ирония, да? Оборотень закончил свой рассказ. Они стояли все еще невозможно близко друг к другу: руки Адама обвивали Томову поясницу, а ладони пленника, расслабленные и безвольные, лежали на груди оборотня. Оба дышали шумно и часто, словно не стояли тут несколько минут обнявшись, а бежали долгие мили. Глаза Адама болезненно блестели. Он жадно смотрел в лицо пленника, пытаясь разглядеть там тень сочувствия и понимания. Безумно боялся увидеть отвращение и страх. Он сам не знал, зачем рассказал такие отталкивающие подробности, но начав, просто не смог остановиться. Он давно ни с кем не говорил о прошлом, старался даже не вспоминать. Но отчего-то ему казалось, что именно Томми сможет его понять, что ему нужно рассказать все до конца. Все как было. И сейчас оборотень взирал на пленника, ошарашенно замершего в его руках, и ждал "приговора". Томми был настолько ошеломлен и впечатлен этой историей, что даже забыл вырваться из объятий черноволосого. Благодаря богатому воображению рассказ Адама пронесся перед его глазами так живо и ярко, точно записанный на киноленту. Вот только это был страшный, уродливо-фэнтезийный фильм, с жестокими участниками, которые творили зло просто так. Зло ради зла. И получили в ответ еще большее зло. - Т... ты очень храбрый, Адам. Я не знаю, как ты это все перенес и не спятил. Я бы спятил! Точно. Мне правда так жаль! Прости... Томми сам не знал, почему извиняется. Ему вообще казалось, что он говорит все не то - несет какую-то чушь, несвязную и несвоевременную. Хотелось сказать что-то ободряющее и доброе, чтобы из синих глаз ушла такая беспросветная печаль. Чтобы они не блестели так болезненно и ярко, словно в них давно живут тысячи слез, которым просто ни разу не позволили пролиться. Ему хотелось сказать, что не он, Адам, чудовище! Что это они! Те, самые... Те, которые поймали одинокого мальчишку и, забавляясь, поставили на колени и били. Просто от скуки. Чудовища - это те, кто осмелился прийти к его дому и оскорблять его семью, зная о том, что сами творили пару минут назад. Чудовища - это и их отцы. Да, их обоих. Томми и Адама. Которые приняли решение, изменившее судьбы их сыновей. Изменившее собственно их сыновей. Принесшее миру двух новых чудовищ. Он, Томми, тоже чудовище. Потому... Потому что совершил то, чего нельзя простить. И теперь он, Томми, попался в ловушку к такому же чудовищу. Значит, это действительно не просто так! Значит, пришло время расплаты? В любом случае, похоже, именно здесь им обоим самое место. Блондин заглянул в светлые глаза и открыл было рот, чтобы сообщить Адаму, точно ребенку, что "все еще будет хорошо". Но вместо этой банальной лжи вдруг сжал длинными пальцами плечи черноволосого, притянул к себе и поцеловал.