Красная шапочка

Ударь... Наотмашь! Ударь! Поцелуй... Мучай, кричи, крути как канат! Но только прошу тебя, не прогоняй. Оставь хоть у ног - я и этому рад. Он вернулся почти под утро. Забежал мелкой трусцой в комнату, словно в свою, беспокойно сделал круг и улегся прямо на пол у кровати, под самым носом у Томми. От его взлохмаченной шерсти пахло мокрой травой, лесом и чем-то еще, напоминающим запах земли и железа одновременно. Он уложил косматую страшную голову на руки-лапы и уставился желтыми глазами на лицо сонного пленника. Блондин, полночи беспокойно проворочавшись, только недавно задремал, и сейчас, пробудившись от шлепанья когтей об пол, лежал, пытаясь побороть вспыхнувший в груди страх и злость. Смотрел в дикие желтые глаза и мысленно твердил мантру "Спокойно. Спокойно. Спокойно..." Что сейчас сделает зверь? Накинется? Вдавит в кровать, перехватит руки, и... Почему так смотрит? Злой... Надо заговорить самому. Что сказать? Что сказать, чтобы он не смел ослушаться, напасть? Так смотрит... Страшно. - Ты долго гулял сегодня. Не боишься как-нибудь заснуть под утро в лесу? Голос пленника прозвучал вполне твердо и спокойно, чуть насмешливо. А пальцы рук так впивались в одеяло, что немели. Желтые глаза на секунду спрятались под веками, а потом оборотень ощерился в усмешке: - Боишься за него? Что твоя любовь проснется один в густом и холодном лесу? Он даже не будет знать куда идти - смешно, правда? Злится. Сильно злится. Что-то случилось? Томми видел, как внимательно следил за ним волк и постарался ответить как можно хладнокровнее: - "Моя любовь"? С чего ты так решил? - Я же сказал - видел в моем сне, как вы целовались. Наверное, эти ваши нежности должны быть на руку мне, но отчего-то это жутко бесит! И прежде, чем Томми успел сообразить, что говорит, слова уже прозвучали: - Ревнуешь? Но ведь он это ты, и... Оборотень взвился с пола точно подброшенный пружиной. Уперся руками в постель Томми, приблизившись к его лицу почти в плотную. Зашипел точно заправский кот: - Я - это не он, ясно? Он - слабый, он умеет только ныть и жаловаться. Ты уже влюбился в него, скажи? Из жалости? Только не говори, что это не так. Я знаю, что так! Ты не первая его жертва. Отчего-то внутри все сжалось в болезненный, тугой комок, и дышать стало сложно. Томми с трудом выдавил из себя вопрос: - Не первая жертва? А их что... много было? Глаза волка торжествующе блеснули: - Не знаю, не считал. Но кое-кто был. Расспроси своего "возлюбленного". Если бы у него хватило смелости, он бы рассказал. Но он трус, поэтому будет врать. Томми неожиданно разозлился: - Тогда получается, твое слово против его. Почему я должен верить тебе? Может, ты завидуешь ему, поэтому очерняешь передо мной? Я же знаю, что нравлюсь тебе. И ты бесишься, что не можешь меня получить, не применяя силу. А он... Он не мой "возлюбленный". Я не знаю пока, что чувствую к нему. Но определенно не то, что чувствую к тебе. Пока пленник говорил, смотрел прямо в глаза оборотня. Там промелькнули тысячи оттенков эмоций: злость, обида, грусть, ненависть, отчаяние, желание, насмешка, тоска. И когда на морде полузверя отразилось последнее чувство - какая-то отчаянная слепая тоска - Томми решил, что сегодня одержит победу. А потом зверь заговорил. - Я просто... не знаю, как по-другому. Не умею. Ласки, слова... Это по мне дурацкие детские игры. Нет, я умею ласкать, но... не долго. Понимаешь, когда я вижу тебя, я вижу не так как видят люди. По-другому. Я словно попадаю в закрытое пространство, болезненное, почти осязаемое, точно пронизанное током. Эдакое облако. Облако запаха твоего тела, волос, аромата влаги твоей кожи, губ, тонкого зовущего запаха твоих интимных желез. Эти все запахи индивидуальны у каждого человека, они могут притягивать, а могут отталкивать. Запах это точно голос - не похож на другие, может заставить заткнуть уши, а может заставить задрожать от наслаждения. Так вот твой запах уничтожает во мне остатки здравого смысла, пробуждает желание сродни навязчивой идее. Я хочу трогать тебя везде, вылизывать, сжимать. Так, чтобы твоя кожа источала еще больше влаги. Тогда я словно пью самый дикий и древний напиток из всех. Это лучше воды, лучше дрянных виски, это как пить сладкие капли с листьев после сильной грозы. Ты пробовал когда-нибудь? Нет? Может, я тебе еще покажу. В общем, я не знаю, как еще объяснить... Оборотень на секунду умолк. Склонил голову чуть на бок, снова напоминая большого домашнего пса, вот только взгляд его янтарных глаз вымаливал вовсе не сладкую косточку. И Томми, с трудом разлепив пересохшие губы, выдавил: - Я понимаю. Но, пойми, помочь тебе не могу. Я никогда не смогу расслабиться и получить удовольствие рядом с тобой. - А с ним? Вопрос волка совершенно обескуражил пленника. - С ним? - Ну, да. С Адамом-человеком? Ты смог бы расслабиться и получить удовольствие? Блондин растерянно хлопал глазами. Понимал, что медлить с ответом нельзя, но все же запнулся: - Не знаю... Может, и нет. Он похитил меня и.. - Я похитил тебя. - Но он не отпустил! - Ну, он же не дебил. Ты бы сразу сообщил властям и мы с ним сейчас бы сидели в клетке. - Я не... Да, наверное, ты прав. Я бы сразу сообщил. Замолчали, напряженно разглядывая друг друга. Оборотень повторил свой вопрос, осторожно опускаясь на кровать: - Так что? Ты смог бы получить удовольствие от его ласк? Он тебе нравится. Он красивый... Томми уцепился за шанс. Незаметно отодвинулся от волка и тихо спросил: - Ты видел его во сне? Но как? - Не помню. Вроде в зеркале. Он привиделся мне в ванной, когда брился. Я увидел лишь лицо. Он мне нечасто снится. И я завидую ему - его день длиннее, чем моя ночь. Это несправедливо! Пленник едва сдержал рвущееся нетерпение - разговор неожиданно вырулил туда, куда ему и было нужно. Постарался как можно спокойнее спросить: - Скажи, а в ту ночь, когда ты нашел меня, ты не видел кое-чего... странного? Янтарные глаза едва заметно сузились. - Странного? Что ты имеешь в виду? - Ну, ты не видел аварию? Момент, когда наша машина слетела с дороги? Томми с таким жадным интересом ждал ответа, что даже, кажется, не дышал. К его разочарованию, оборотень мотнул головой: - Нет, не видел. А потом вдруг добавил: - Но зато я видел кое-что другое, интересное. Глаза зверя хитро заблестели, а получеловеская физиономия прямо-таки засветилась. А потом пленник понял, от чего такая реакция. - Я расскажу тебе. Если только ты выполнишь мою просьбу. Заметь, я говорю о "просьбе". Надеюсь, ты оценишь это. Я стараюсь быть мягче, как ты велел. Это будет своеобразная сделка. Согласен? Мне озвучить условие? Томми даже скрипнул зубами от злости. Черт, опять! Он думал, что он тут ведет игру, и довольно ловко, а оказывается эта лесная тварина снова его обхитрила и завела в ловушку. "Просьба"? Понятное дело, какого рода эта "просьба". И что делать-то теперь? И пока Томми судорожно пытался продумать все возможные последствия своего отказа или согласия, бесстыжая "тварина" выпалила: - Думаю, ты понимаешь, что стоит сказать "да" - я догадываюсь, что ты хочешь узнать. Так вот - моя просьба простая, и ты, как умненький и чувственный, легко выполнишь ее и даже получишь удовольствие. Я прошу тебя закрыть глаза. У Томми даже рот приоткрылся от удивления. Прошептал: - Что? - И представить вместо меня его. Человека. И не успел Томми даже пискнуть, как сильные руки стремительно уложили его на спину. Оборотень тут же прижался всем своим меховым телом, вынуждая пленника задрожать - тонкий, негустой мех был влажным, холодным, видимо от высокой сырой травы. Бедра Томми коснулся тяжелый мокрый хвост, и пленник не выдержав рявкнул: - Убери от меня свою грязную мочалку. Ты бы хоть помылся перед тем как насиловать! Крутанулся в руках зверя, пытаясь выдернуть прижатые к постели запястья. Злился, понимая, что не выберется из захвата. Попробовал ногой прищемить длинный хвост зверя, догадываясь, что доставит боль, но и это не вышло. Оборотень лишь задышал чаще, засверкал наливающимися ярко-желтым пламенем глазами, и сжал запястья пленника сильнее, так, что тот тихо застонал. А потом склонился ниже, рассматривая белое напряженное лицо, светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и зашептал: - Кто говорит о насилии? Я не собираюсь тебя насиловать, Томми. Просто прошу, закрой глаза и представь, что здесь, над тобой, вовсе не я. Тот, с кем ты целовался. Тот, которого ты не оттолкнул несколько часов назад. Тот, кто смог вызвать твое доверие. И наверное, Томми должен был продолжить сопротивление. Должен был кричать, вырываться, драться и царапать руки врага - драться до последнего. Ничего этого он не сделал. Даже сам не понимал почему, точно кто выключил его волю, чувства и гордость. Точно кто нашептал на ухо: "ты все равно проиграешь, смирись". А потом горячие неожиданно нежные губы коснулись его подбородка... Горячий язык Адама чертит мокрую, вызывающую тысячи мурашек, линию. Чертит от самой ямочки между ключицами до застегнутых пуговиц рубашки. Секунда - и рубашка распахнута. Томми чувствует тяжелое дыхание черноволосого на своей обнаженной коже. Знает, что Адам изучает своими синими глазами каждый дюйм его распятого на постели тела. Знает, что сам сейчас выглядит более чем соблазнительно с распростертыми в сторону руками, с запрокинутой головой и выставленными от напряжения ребрами. Знает, что Адам видит его плоский живот, который сейчас вздымается часто, судорожно, видит его бледное лицо с плотно сомкнутыми подрагивающими ресницами. Томми злится, задыхается, а потом неожиданно возбуждается от собственной уязвимой позы, от мысли что красивый черноволосый парень может сделать сейчас с ним все, что захочет. И это возбуждение с толикой злости становятся для него центральными из ощущений. Томми часто облизывает губы, когда язык Адама не спеша исследует его тело. Его мягкая черная челка периодически касается кожи пленника, и у Томми постепенно появляется почти навязчивая идея ее коснуться. Он еще не дрожит, но внутри, в мышцах, суставах, венах, рождается что-то похожее на трепет. Собственное тело постепенно расслабляется, превращается в нечто, напоминающее желе - подрагивает, изгибается, вытягивается под чужими губами, подставляется под поцелуи и легкие укусы. Оно желает тяжести, жара, но не получает ничего, кроме раздражающе легких касаний. Когда Адам неожиданно проводит языком по всей длине Томова достоинства, тот не сдерживается и выгибается кошкой, вдавливая зад в кровать и почти встав на макушку головы. Адам давно уже отпустил его руки и теперь, болезненно запустив ногти в кожу, удерживает его ноги: широко разведенные в стороны они напряжены, сведены сладкой судорогой. Адам вбирает достоинство Томми в рот, но не засасывает. Лишь играется языком с головкой, крепко удерживая ноги блондина. Тот, раздразненный, толкается бедрами, пытаясь получить больше удовольствия, проникнуть глубже во влажный тесный рот. Но чертов Адам точно издевается - с легкостью отстраняется, ловя губами лишь набухшую, сочащуюся смазкой головку. Проходится по тонкой кожице шершавым языком, легонько засасывает губами, но никак не берет целиком. И тогда Томми, не выдержав этой пытки, меняет положение. Теперь ничто не помешает пленнику совершить сладкую месть. По-прежнему держа глаза плотно сомкнутыми, он сильнее прогибает поясницу и переваливается набок. Щека теперь на подушке, голова по-прежнему запрокинута. Он в силах дотянуться в такой позе до своего мучителя, что и делает - быстро и крепко влетает свои пальцы в черные густые волосы. Тут же с силой наклоняет Адама к своему паху, ждет пару секунд, совершенно теряя голову от горячей тесноты чужого рта, и задает нужный темп. Губы, скользящие по всей длине немалого достоинства, сводят с ума. Томми "видит" раскрасневшиеся щеки черноволосого, его опущенные ресницы, его длинные пальцы, мертвой хваткой вдавившие бедра Томми в постель, его мокрый рот - красные губы, пухлые, прихотливо изогнутые, с рыжими веснушками. Он "видит" широкие стройные плечи и соблазнительные ямки ключиц. А потом вдруг понимает, что собственные ноги уже закинуты на эти самые плечи, а сам он снова на спине - лежит на краю постели, а задница поддерживается белокожей крепкой рукой. Адам удерживает его и дрочит ему. Глаза, полыхающие странным сине-зеленым пламенем, полуприкрыты. На щеках тень от густых изогнутых ресниц. Длинная челка липнет к скулам, а нижняя губа блестит слюной. Томми, точно обезвоженный пустыней бродяга, до сумасшествия хочет лизнуть эту бесстыжую мокрую губу, сжать зубами - напиться ее жара и вкуса, ее крови, ее влаги. Он пытается приподняться на локтях, но Адам дергает его ближе к себе, так что задница Томми приземляется теперь на его живот. Надрачивает так, что Томми забывает чего и как хотел и валится обратно с громким стоном. Мечется как в бреду, вцепляясь в простынь, в свой красный плащ, тянет на себя. Весь мокрый от пота он зачем-то хочет завернуться в них, спрятаться как в кокон, и забрать с собой это безумное, дикое, преступное удовольствие. Он преступник. Он лжец перед самим собой. И Адам преступник. Чудовище, порожденное северными легендами. Им обоим место в дебрях старого леса. Под непроницаемой красной пеленой плаща... Томми плохо помнит, когда кончил первый раз. Кажется, рядом с ухом прозвучало жаркое и откровенное "Ты точно натянутая струна. Я хочу сбить пальцы в кровь, настраивая тебя!". Оргазм наступил бьющий, болезненный - блондина выгнуло дугой на постели, тогда как Адам прильнул к нему всем телом, уперся текущим членом в сжавшиеся от оргазма ягодицы. А потом Томми вслепую снова вцепился в черные волосы и притянул несносного мучителя к себе для поцелуя. Сделал как хотел до этого, желая немного помучить. Сначала высунул гибкий язычок и коснулся его кончиком пухлой губы Адама. А потом склонил голову набок и провел по этой горячей красной губе. Почувствовал, как часто-часто задышал Адам, как задрожал в его руках. Хватил зубками за губу, сдавил - точно капкан захлопнулся. Не заметил даже как прикусил, лишь почувствовал тихий стон и легкое сопротивление. Не пустил. Сжал черные волосы крепче, поцеловал, сходя с ума от жара чужого рта, от властного и искусного языка, встретившего его собственный, от привкуса крови. Пить... Но вместо этого прошептал "Давай". Адам только успел войти в него. Успел низко и утробно зарычать от удовольствия и чувствительно корябнуть узкие бедра Томми. Успел зажмуриться и дернуть зажатые в ладонях ягодицы Томми на себя, как тот, не узнавая собственного хриплого голоса, протяжно закричал. Почти встал на плечи, хватаясь за прижавшийся к животу набухший член, и кончил, заливая собственную грудь обильной спермой. И в то же мгновенье полетел поясницей на постель - Адам выпустил его из захвата и соскользнул на пол, привалившись спиной к кровати и запрокинув голову. Его выгибало от оргазма несколько секунд. Потом затих, восстанавивая дыхание, не в силах оторвать затылок от кровати. Когда Томми открыл, наконец, глаза, то невольно часто-часто заморгал. Глаза от долгого крепкого смыкания болели и слезились. А потом зрение вернулось. На краешке кровати сидел взлохмаченный, умиротворенный оборотень. Когтистая рука все еще лежала на члене, глаза с интересом разглядывали Томми, а уши довольно топорщились на голове. Огромный черный хвост с рыжим пятнышком перекрывал чуть ли не всю кровать, доставая кончиком до обнаженного бедра пленника. Волк выглядел таким довольным, что блондина затошнило от злости. Рука сама собой взметнулась, намереваясь хватить за то, что близко, и через что можно причинить боль - за хвост - но оборотень точно ждал этого. Отдернул пушистый кончик и переметнул хвост на другую сторону кровати. Насмешливо процедил: - Опять ты злишься! Что, мало? Хочешь еще? Ты знаешь, какой ты страстный и ненасытный? А еще с замашками садиста - чуть уши мне не оторвал. Нет, минет, конечно, того стоил, но... Он не успел договорить. В него полетала тяжелая подушка, нацеленная прямо на лицо. Разумеется, успел перехватить. Негромко рассмеялся, разглядывая сидящего у стены красного от гнева Томми, сжимающего и разжимающего маленькие кулачки: - Ты очень хорошенький, когда злишься. Но, вообще, зря ты злишься. Мы нашли шикарный компромисс с твоим-то воображением, а ты... - Заткнись! Пошел отсюда! Слышишь? Убирайся! Не хочу тебя сейчас видеть. Морду твою уродливую, твои отвратительные когти, шерсть... Ты омерзителен, ты знаешь? Не договорил, швырнул в оборотня и вторую подушку. А волк, как назло, хохотал. Смотрел на кидающегося подушками блондина, который пару минут назад активно насаживался на его достоинство, и веселился от души. Взлохмаченный белобрысый парень не вызывал страха, вызывал лишь невероятное умиление и желание успокоить, выполнить любую просьбу. Ну, может, еще желание пошутить над его запоздалой и, по мнению волка беспричинной, обидой. Ответил, блистая насмешливыми глазами: - Да вроде несколько минут назад благодаря твоему живому воображению я не был "омерзительным". Ты даже захотел продолжения, хотя в планах у меня был только минет. Так чего сейчас желает мой "хозяин"? Томми, не зная куда деваться от злости на самого себя, от ухмыляющегося зверя, от стыда за свою слабость и недавнюю похоть, закрыл лицо руками. Вжался спиной в стену, поджал худые колени. Спрятался за длинной белой челкой, и замер так, судорожно дыша. Вздрогнул, попытался прижать ноги еще ближе, когда почувствовал касание. Не хотел открывать красное от стыда и обиды лицо, но оборотень с силой разомкнул его руки. Янтарные глаза больше не смеялись, а вопросительно смотрели: - Почему грустишь? Ты расстраиваешь меня. Мы отлично провели время, так почему ты злишься? Смотрел, как губы пленника дрогнули. А потом выплюнули: - Замолчи! И пусти. Урод... Оборотень едва заметно вздрогнул и неожиданно быстро выпустил руки пленника из своих. Отпрянул. Скосил глаза на дверь, потом снова глянул на дрожащего парня. А потом пожал плечами, совсем по-человечески: - Хочешь, чтобы я ушел? Хочешь изводить себя самокопанием? Окей, я уйду. Я прекрасно понимаю намеки. И вдруг действительно послушался и ушел. Сделал шаг к двери, а через секунду кончик его хвоста уже исчез в проеме. Томми услышал его шаги на лестнице, а потом хлопок двери и скрежет ключа. Снова закрыл пылающее жаром лицо руками. И только пару минут спустя сообразил, что волк направился не в свою комнату, а прочь из дома. Что он, Томми, снова не выведал нужной информации, при этом заплатив непомерно высокую цену. А еще, что оборотень ушел в лес, над которым уже занимался рассвет...